Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 51 страниц)

Глава II

Сэр Хьюго Мэллинджер отправился в Геную не так поспешно, как мистер Гаскойн, а Деронда никак не мог уехать, не встретившись с баронетом. С самым давним и верным другом следовало обстоятельно, с глазу на глаз поговорить не только о смерти Грандкорта, но и о кризисе собственной жизни, ибо в письме не представлялось возможным подробно рассказать о матери, которая появилась и исчезла, словно призрак. Лишь на пятый вечер, получив телеграмму, Деронда отправился встречать сэра Хьюго на железнодорожный вокзал, куда тот должен был прибыть между восемью и девятью часами. Несмотря на трагические переживания, при мысли от встречи с сэром Хьюго в выражении глаз и изгибе губ Даниэля сквозила едва заметная улыбка. Дело в том, что теперь баронет получил возможность передать дочерям все свои поместья. Мы были бы бесчувственными существами, если бы не умели разделять радость близких, даже если она не вписывается в нашу теорию справедливого распределения и не совпадает с высшим идеалом человеческой добродетели. Как угрюмо кривились бы наши рты, как холодно смотрели бы глаза! И в то же время наши собственные мечты и желания не соответствовали бы идеалу во всей полноте. Следует снисходительно относиться к несовершенству. К счастью, можно испытывать благодарность к человеку, даже если он из-за благих намерений совершил ошибку. Чувства и суждения Деронды не позволяли ему одобрить действия сэра Хьюго, который добровольно пошел на ложь. Да, ложь: Даниэль не знал более мягкого определения для той атмосферы тайны, в которой вырос. Возможно, однако, баронет не знал о том, что мать нарушила обещание, и со своим легким отношением к жизни считал ее желание вырастить сына английским джентльменом вполне разумным, пусть даже для этого требовалось расстаться с собственным ребенком, лишив материнской любви. Нежная привязанность к сэру Хьюго заставляла Даниэля искать основания для оправдания, а не для обвинения. Можно оставаться твердым в принципах и осторожным в приговорах – точно так же, как можно переживать, глядя на криво висящие предметы и в то же время терпеливо относиться к человеку, который повесил их так из-за слабого зрения. Если в холостяцкие времена сэр Хьюго ошибочно считал детей существами, призванными делать жизнь взрослых более приятной, и не видел ничего плохого, если от них избавлялись за ненадобностью, то он всего лишь разделял точку зрения если и не принятую официально, то служившую в тот период мировой истории популярной моделью поведения. Отчетливо помня пережитую в детстве болезненную внутреннюю борьбу, Деронда в то же время не забыл многочисленных примеров, доказывающих, что его переживания оставались вне поля зрения сэра Хьюго. Невежественная доброта способна обернуться жестокостью, однако сердиться на это было бы тоже невежественной недобротой, чрезвычайно далекой от сочувственного расположения Деронды ко всем вокруг. Сейчас, после душераздирающих сцен последних дней, он больше, чем прежде, стремился остановить поток гнева и обиды, а потому, едва из вагона показалась знакомая фигура сэра Хьюго, на первый план вышло чувство привязанности, побуждающее все прощать.

– Ну, Дэн, – произнес сэр Хьюго с искренним чувством и крепко пожал Даниэлю руку.

Отдав распоряжения носильщику, они вышли на вечернюю улицу и неторопливо, пешком направились в отель.

– Поездка прошла легко, так что чувствую я себя прекрасно, – заявил баронет. – Я не спешил отправиться в путь, поскольку хотел разобрать бумаги. Но как чувствует себя вдова?

– Уже лучше, – ответил Деронда. – Судя по всему, ей удалось избежать серьезной болезни, вполне возможной после ужасного потрясения. Два дня назад приехали ее матушка и дядя, так что она в надежных руках.

– Ожидается ли рождение наследника?

– Насколько я могу судить по словам мистера Гаскойна, нет. Он говорил так, словно еще неясно, получит ли она поместья Грандкорта в пожизненное пользование.

– Полагаю, потеря мужа не стала для нее огромной трагедией? – осведомился сэр Хьюго, искоса взглянув на Деронду.

– Напротив, внезапность смерти – огромный удар для нее, – ответил тот, старательно обходя вопрос.

– Интересно, сообщил ли Грандкорт жене подробности завещания? – продолжил сэр Хьюго.

– А вам они известны? – уточнил Деронда.

– Да, – быстро ответил баронет. – Черт возьми! Если не предвидится законного наследника, то все состояние достанется сыну миссис Глэшер. Должно быть, тебе ничего не известно, но в течение долгих лет она была ему кем-то вроде жены. Кроме мальчика у нее еще есть три девочки. Наследник получит имя отца. Он уже Хенли, а теперь станет Хенли Мэллинджером Грандкортом. Я рад, что титул ничего ему не принесет, однако щенок и без того получит больше чем достаточно, чтобы нуждаться в моих пятидесяти тысячах за Диплоу, на которое он не имеет прав. А тем временем молодая прекрасная вдова будет вынуждена смириться с несчастными двумя тысячами фунтов в год и домом в Гэдсмере. Отличное место ссылки, если она захочет запереться в уединении, в чем я глубоко сомневаюсь. В последние годы там живет мать мальчика. Должен признаться, что я презираю Грандкорта и не считаю нужным думать о нем лучше лишь оттого, что он утонул. Впрочем, что касается моих обстоятельств, то, расставшись с жизнью, он поступил правильно.

– Полагаю, Грандкорт повел себя дурно уже тогда, когда женился на мисс Харлет, а не когда оставил поместья сыну, – сухо заметил Деронда.

– Не имею ничего против завещания в пользу мальчика, – продолжил сэр Хьюго. – Однако, женившись на этой девушке, он должен был обеспечить ей достойное содержание – такое, чтобы она и впредь могла жить в соответствии с тем уровнем, на который поднялась. Надо было оставить ей четыре-пять тысяч годовых и лондонский дом в пожизненное владение – так поступил бы я. Полагаю, поскольку у нее за душой не было ни пенса, родные не могли потребовать приличной записи в ее пользу в брачном контракте, полностью рассчитывая на завещание. А в этом деле даже самые умные люди непременно совершают какую-нибудь глупость. Во всяком случае, мой отец совершил. А если в характере присутствует склонность к тирании, то она непременно проявится в документе такого рода. Совершенно ясно, что своим завещанием Грандкорт намеревался наказать жену, если она не родит ему наследника.

– Соответственно в противном случае наказание постигло бы незаконную семью? – презрительно уточнил Деронда.

– Именно так: Гэдсмер и две тысячи годовых. Странно, если не сказать больше. Крайне неприятно, что Грандкорт назначил меня исполнителем завещания. Учитывая, что он сын моего единственного брата, отказаться я не имею права. К тому же не исключено, что я смогу принести какую-нибудь пользу вдове. Лаш полагает, что она знала и о тайной семье, и о содержании завещания, и намекает, что полного взаимопонимания супруги так и не достигли. Мне же кажется, что тебе лучше всех известно, что именно чувствовала или не чувствовала миссис Грандкорт. А, Дэн? – Этот вопрос сэр Хьюго задал не обычным насмешливым тоном, а серьезно, с явным любопытством, и Деронда понял, что уклониться от ответа не получится.

– Она определенно не была счастлива. Супруги не подходили друг другу. Но что касается распределения наследства, то, насколько могу судить, условия завещания вполне ее устроят.

– В таком случае миссис Грандкорт не похожа на других женщин, – пожав плечами, заключил сэр Хьюго. – Она, должно быть, весьма необыкновенна, и твоя судьба каким-то образом связана с ее. А? Когда пришла эта жуткая телеграмма, леди Мэллинджер воскликнула: «Как странно, что ее прислал именно Даниэль!» Но я и сам пережил нечто подобное. Однажды за границей я оказался в отеле, где муж бросил леди без денег. Услышав об этом, я отправился к ней с намерением помочь и обнаружил свою давнюю пассию, которая имела глупость выйти замуж за австрийского барона с длинными усами и короткими чувствами. Но в этот отель меня привели дела, а вовсе не рыцарский порыв, точно так же, как твоя поездка в Геную не имела никакого отношения к Грандкортам.

Наступило молчание. Сэр Хьюго намеренно заговорил о Гвендолин, так как эта тема была менее деликатная и для него, и для Даниэля, однако обоим хотелось откровенно побеседовать о личных взаимоотношениях. Деронда чувствовал, что написанное после первой встречи с матерью письмо баронету не разбило лед между ними, и теперь ждал от сэра Хьюго сигнала к началу разговора.

Когда они вышли на побережье, баронет остановился и серьезно спросил:

– А как насчет главной цели твоей поездки в Геную, Дэн? Надеюсь, то, что ты узнал, не причинило острой боли? Чувства не повлияют на твою дальнейшую жизнь? Все, что с тобой происходит, очень важно для меня.

– Ваша доброта, сэр, заслуживает абсолютного доверия, – ответил Деронда. – Но невозможно ответить на эти вопросы простым «да» или «нет». Многое из того, что я услышал о прошлом, причинило боль. Не менее больно было встретиться и вскоре расстаться с матерью, видя ее страдания. Но я рад, что смог узнать о своем происхождении. Что же касается возможных изменений, то одно останется неизменным: благодарность вам, сэр, за любовь и отеческую заботу. Однако тот факт, что я принадлежу к народу Израиля, может серьезно изменить мою жизнь, хотя сейчас об этом трудно говорить.

Последнюю фразу Деронда произнес с решимостью. Он чувствовал, что в недалеком будущем различия между ним и сэром Хьюго проявятся более отчетливо, чем когда бы то ни было. Баронет бросил на него быстрый цепкий взгляд и, тут же отвернувшись, продолжил путь. После короткого молчания он ответил:

– Я давно ждал от тебя чего-то необыкновенного, Дэн. Но, ради бога, не впадай в эксцентричность! Я готов принять любое мнение, в корне отличное от собственного, но только если это мнение не того, кто ведет себя как сумасшедший. Каждый, кто рассчитывает на серьезное отношение окружающих, обязан держаться в стороне от мелодрамы. Пойми меня правильно. Я вовсе не подозреваю, что ты сошел с ума, а лишь предполагаю, что ты мог с легкостью увлечься человеком со странностями, особенно если он нуждается в защите. Ты наделен страстным сочувствием к тем, кого забрасывают камнями. Мне тоже жалко этих людей, однако предпочитаю держаться от них в стороне. И все же я не прошу спешить с откровениями. Когда примешь решение и тебе понадобятся деньги, ты получишь доступ к тем шестнадцати тысячам фунтов, которые накопились на твоем счету сверх ежегодного дохода. Полагаю, что теперь, когда я приехал, ты хочешь как можно скорее вернуться в Англию?

– Прежде я должен отправиться в Майнц, чтобы забрать шкатулку деда и, если получится, встретиться с его другом, – ответил Деронда. – Шкатулка хранится в банке уже двадцать лет, и мне не терпится поскорее ею завладеть, как будто именно сейчас возникла опасность ее утраты. Возможно, я нервничаю оттого, что после отъезда матушки задержался здесь и не смог сразу исполнить наказ. И все же я не жалею о промедлении: если бы не я, то рядом с миссис Грандкорт не оказалось бы никого, кроме слуг.

– Да-да, – отозвался сэр Хьюго. – Но я надеюсь, что ты не собираешься поставить мертвого иудея выше живого христианина.

Деронда покраснел, но воздержался от ответа. В этот момент они как раз вошли в отель.

Глава III

Как только Деронда предоставил письмо в банке на Шустерштрассе, в Майнце, и спросил, нельзя ли видеть Джозефа Калонимоса, его немедленно проводили в небольшую комнату, где за столом, разбирая письма, сидел тот самый человек с белой бородой, который год назад обратился к нему во франкфуртской синагоге. На его голове красовалась та же самая старая фетровая шляпа, рядом стоял чемодан, а на чемодане лежали плед и пальто. При виде Деронды он встал, однако не подошел и руки не подал. Пристально глядя на гостя маленькими проницательными глазками, он произнес по-немецки:

– Хорошо! Теперь, молодой человек, вы обращаетесь ко мне.

– Да, обращаюсь к вам с почтением, как к другу моего деда, – ответил Деронда. – И чувствую себя в долгу за внимание, которое вы ко мне проявили.

Теперь Калонимос подал руку и сердечно спросил:

– Итак, вы уже не сердитесь на то, что оказались не англичанином?

– Напротив. Я искренне вас благодарю: вы спасли меня от невежества относительно родителей и сохранили оставленную дедом шкатулку.

– Садитесь, садитесь, – торопливо сказал Калонимос и, указав на стоявший рядом стул, сел за стол.

Сняв шляпу и поглаживая белую бороду, он испытующе посмотрел в молодое лицо. Торжественность момента не ускользнула от живого воображения Деронды. Рядом сидел человек, по-прежнему связанный узами горячей дружбы с дедом, еще до рождения внука видевшим в нем духовного последователя. Пристальный взгляд Калонимоса он выдержал с восторженным, благоговейным страхом.

Калонимос заговорил на иврите, цитируя один из прекрасных гимнов литургии:

– «Пусть твоя доброта к будущим поколениям останется столь же великой, как доброта к поколениям прошлым». – Немного помолчал и обратился к Деронде: – Молодой человек, я рад, что еще не отправился в путешествие; вы появились в самое подходящее время. В вас я вижу моего друга в дни его молодости. Вы больше не отворачиваетесь от своего народа, не отвергаете в гордом гневе прикосновение того, кто назвал вас иудеем. Напротив, теперь сами с благодарностью ищете родства и наследия, отнятого в результате греховного замысла. Вы пришли с распахнутой душой, чтобы провозгласить: «Я – внук Даниэля Каризи». Так ли это?

– Несомненно, так, – подтвердил Деронда. – Но позвольте заметить, что я никогда не был склонен презирать иудея лишь потому, что он иудей. Вы, конечно, понимаете, что я не мог признаться постороннему человеку в том, что ничего не знаю о своей матери.

– Грех, грех! – воскликнул Калонимос, подняв руку и с отвращением закрыв глаза. – Грабеж нашего народа. Точно так же в давние времена еврейских юношей и девушек воспитывали для римского Эдома. Но злые козни расстроены. Я разрушил их. Когда мы с Даниэлем Каризи – да хранит его Создатель и Спаситель! – были мальчишками, то торжественно поклялись всегда оставаться друзьями. Он предложил: «Давай свяжем себя взаимным долгом, как будто мы – сыновья одной матери». К этому он стремился с детства и до последнего мгновения – укрепить душу прочными узами. Да, так он сказал: «Давай свяжем любовь долгом, ведь долг – это любовь к закону, а закон – природа вечного». Так мы стали братьями. Хотя потом жизнь нас развела, связь мы не теряли. Когда он умер, его попытались ограбить, но не смогли украсть у меня. Я спас наследие, которое он ценил и предназначал своему потомку. Я вернул ему украденного потомка. Сейчас я прикажу доставить шкатулку.

Калонимос вышел из комнаты, а спустя несколько минут вернулся в сопровождении служащего, который нес шкатулку в кожаном чехле. Она оказалась небольшая, но тяжелая благодаря позолоченным железным скобам и ручкам. Деревянную поверхность украшала прекрасная резьбы в виде арабской вязи.

– Вот! – торжественно провозгласил Калонимос. – К сему прилагается уникальный ключ. Храните его с особым тщанием. Надеюсь на вашу аккуратность и осторожность. – Калонимос смерил Деронду тем оценивающим, слегка подозрительным взглядом, с которым пожилые люди обычно доверяют ценные вещи людям молодым.

– Я буду хранить сокровище бережнее любого другого имущества, – с улыбкой пообещал Деронда и спрятал ключ в нагрудный карман. – Мне никогда еще не доводилось владеть символом надежды и духовного труда. И я никогда не забуду, что часть этого труда по праву принадлежит вам. Есть ли у вас время, чтобы рассказать о моем деде? Или пора уходить?

– Я могу ненадолго остаться. Через час восемнадцать минут я уезжаю в Триест, – ответил Калонимос, посмотрев на часы. – А еще нужно успеть проститься с сыновьями. Позволите ли представить вас, чтобы они смогли оказать гостеприимство внуку моего друга? Сыновья живут здесь в роскоши и комфорте, а я предпочитаю скитаться по свету.

– Буду рад знакомству, – ответил Деронда, – но не сейчас. Мне необходимо срочно вернуться в Англию: друзья нуждаются в моем присутствии. Непредвиденные обстоятельства слишком долго удерживали меня за границей. Однако ради более близкого знакомства с вами и вашей семьей я готов вновь приехать в Майнц.

– Хорошо! Меня вы вряд ли застанете, поскольку я стар и брожу по свету, влача за собой свой саван, однако сыновья и их дети постоянно обитают здесь и очень дружны между собой. С тех пор как Карл Великий призвал моих предков из Италии, чтобы придать нашим грубым немецким братьям налет образованности, многое изменилось. Мне и моим современникам пришлось бороться за право на жизнь. Наша молодость выпала на плохое время, но мы победили и теперь в безопасности множим свое богатство, а наука Германии прирастает и полнится еврейскими умами, хотя не все сохраняют еврейские сердца. Вы ничего не знаете об истории своего народа, молодой человек?

– Не совсем так, – ответил Деронда. – Прежде чем довелось узнать о своем происхождении, мне выпала счастливая возможность с глубоким интересом заняться подробным изучением всего, что имеет отношение к иудаизму. Случилось так, что я немного подготовился к встрече с дедом.

– Если бы не английское воспитание, то скорее всего вы стали бы таким же великим, как он. Внешне вы очень на него похожи, молодой человек. В лице вашего деда отражалась железная воля, притягивавшая всех, кто оказывался рядом. Еще в ранней молодости у него на лбу появилась глубокая вертикальная морщина. У вас я ее не вижу. Даниэль Каризи говорил: «Лучше железная воля, чем нерешительность. Лучше непреклонный враг, чем неуверенный друг. Лучше ложная вера, чем полное ее отсутствие». Больше всего он презирал равнодушие и имел для этого более веские причины, чем я готов изложить.

– И все же он не был ограниченным человеком? – спросил Деронда, намекая на обычное оправдание нерешительности чрезмерными знаниями.

– Ограниченным? Нет. – Калонимос с улыбкой покачал головой. – С раннего детства он впитывал знания так же легко, как растение впитывает воду, рано увлекся медициной и теориями о жизни и здоровье. Путешествуя по многим странам и много времени посвящая наблюдению и познанию, он пришел к выводу, что сила и богатство человечества зависят от баланса принципов индивидуальности и общности, и решительно возражал против растворения нашего народа среди неиудейских конфессий. В нем соединялись многочисленные знания, и в этом отношении он напоминал арабских писателей золотой эпохи. Мы учились вместе, однако он превзошел меня в успехах. Хотя мы всегда оставались близкими друзьями и он часто изливал мне душу, мы отличались, как небо и земля. Каризи мыслил самостоятельно, а я принимал его мысли, как принимают форму деревьев: они такие, как есть, и обсуждению не подлежат. Мы оба росли глубоко верующими иудеями, но он рано задумался о будущем детей Израиля и всей душой погрузился в эту часть религии, я же был рад тому, что нашему народу предоставлена наконец относительная свобода. Я всегда любил путешествия, новые впечатления и никогда не боялся трудностей. Даже сейчас, отправляясь на Восток, я подолгу лежу на палубе и смотрю на яркие звезды. Для меня это самое большое удовольствие. Каризи не желал заниматься созерцанием, а все время думал о прошлом и будущем евреев. И все же мы любили друг друга и, как он сказал, скрепили любовь долгом. Мы торжественно поклялись до последней минуты защищать друг друга и помогать во всем. Я исполнил клятву.

Калонимос встал. Деронда тоже немедленно поднялся и произнес:

– Своей верностью другу вы подарили мне справедливость. Не зная об оставленном дедом наследии, я жил бы в духовном убожестве. Благодарю вас от всего сердца.

– Будьте достойны своего деда, молодой человек. В чем заключается ваше призвание?

Неожиданный вопрос смутил Деронду, который считал не совсем честным назвать изучение права призванием.

– Не могу сказать, что имею призвание, – отве-тил он.

– Найдите, найдите его. Еврей должен быть усердным. Ведь вы назовете себя евреем и примете веру отцов? – спросил Калонимос, положив руку ему на плечо и пристально посмотрев в глаза.

– Да, я назову себя евреем, – подтверил Дронда, слегка побледнев под пронзительным взглядом, – но не готов исповедовать ту религию, которой придерживались отцы. Наши предки расширяли свои духовные горизонты и учились у других народов. Но думаю, что я согласен с теорией деда о балансе принципов индивидуальности и общности. Я понимаю свой долг перед нашим народом, и если можно что-то сделать для восстановления и совершенствования его жизни, я найду свое призвание в служении высокой идее.

Этот момент стал для Деронды переломным: уважение к собеседнику не позволило ему оставить вопрос без ответа, а найдя ответ, он открыл для себя истину.

– Ах, вы думаете о будущем! Истинный внук Даниэля Каризи, – заключил Калонимос и напоследок благословил Даниэля на иврите.

На этом они расстались.

Почти в то же самое время, когда Деронда вернулся в Лондон, Калонимос на палубе корабля созерцал прекрасные звезды.