Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 51 страниц)

Глава V

Когда Деронда встретил на лестнице супругов Грандкорт, он был занят серьезными размышлениями – только что матушка пригласила его на вторую встречу.

Через два часа после этой встречи стало известно, что княгиня Хальм-Эберштейн покинула отель. Таким образом, его цель пребывания в Генуе была достигнута, и ничто не мешало Даниэлю отправиться в Майнц, чтобы предъявить письмо Джозефу Калонимосу и завладеть фамильной шкатулкой. Однако странное смятение, не воплотившееся в конкретные причины, удержало его в Генуе.

Вернувшись к себе после беседы с матушкой, Деронда долгое время оставался во власти воспоминаний, с новой эмоциональной остротой проживая волнующие сцены. В одиночестве он дал волю слезам, с глубоким состраданием оплакивая жизнь такой близкой и в то же время такой далекой женщины. Он увидел мир вдруг переменившимся: его надежды и страхи стали другими, как будто в ночной тьме по ошибке прибился к чужому стану, а с восходом солнца обнаружил, что его спутники разбили лагерь поблизости. Он с трепетом ощущал воображаемую, но оттого не менее тесную, связь с дедом, одержимым сильными чувствами и дорогими сердцу мыслями, которые теперь воскресали в нем самом. Во время этих долгих раздумий постоянно присутствовали Мордекай и Майра: оба молчали, но крепко держали его за руки.

Колокольный звон вывел его из задумчивости и напомнил о необходимости быстро собраться, чтобы успеть на следующий поезд, однако Даниэль не двигался с места. Мыслями он устремился в Майнц и дальше – в Лондон – к тем, кто составлял его главную жизненную привязанность. Однако другие чувства удерживали его в Генуе с той силой, которая заставляет нас продолжать беседу, обещавшую последнее прощание или грядущую печаль. Деронда не сказал себе прямо: «Останусь еще на одну ночь, потому что сегодня пятница и необходимо посетить вечернюю службу в синагоге, где, наверное, уже все собрались. К тому же не исключено, что я снова встречу Грандкортов». Вместо того чтобы сложить вещи и попросить в отеле счет, Деронда продолжал сидеть без дела: рисовал в воображении старую синагогу, вероятно, почти не изменившуюся с дедовских времен, и думал, что было бы жестоко уехать, даже не попытавшись проявить доброе отношение к Гвендолин, несмотря на открытую враждебность Грандкорта.

В подобном состоянии духа Деронда отложил отъезд, пообедал без всякого аппетита и отправился на поиски синагоги, по пути спросив у портье, здесь ли еще мистер и миссис Грандкорт и в каком номере они живут. Портье назвал номер и добавил, что гости отправились на морскую прогулку. Известие показалось настолько значительным, что не улетучилась из памяти даже при виде редких талесов и характерных смуглых лиц прихожан, чьи страстные молитвы и горячие восклицания сочетались с легкой фамильярностью, придававшей всему действу яркий итальянский колорит. Наблюдая за происходящим, Деронда подумал, что, судя по отзывам княгини о характере деда, тот был таким же особенным евреем, как Мордекай. Но разве не везде кажутся особенными люди, наделенные пылким усердием и безграничной надеждой?

Деронда поспешно вышел из синагоги и направился в сторону причала в надежде встретить Грандкортов, возвращающихся с морской прогулки. Он решил непременно подойти и поздороваться, игнорируя открытую неприязнь к нему со стороны мужа Гвендолин.

Солнце опустилось за плотную кромку облаков, и лишь одна узкая полоса желтого света посылала прощальные поцелуи гонимым ветром волнам. Деронда медленно шел по набережной, когда внимание его привлекла толпа, возбужденно следившая за быстро приближавшейся к берегу лодкой, где на веслах сидели двое мужчин. Даниэль решил, что сможет получить более надежную информацию, не задавая вопросов, а пробившись в первые ряды, чтобы собственными глазами увидеть, что происходит. Те, кто смотрел в подзорные трубы, утверждали, что в лодке лежит утопленник. Кто-то сказал, что это вышедший в море под парусом милорд. Ему тут же возразили, что распростертая фигура – это миледи. Не имевший подзорной трубы француз высказал мнение, что милорд, должно быть, утопил миледи в соответствии с национальным обычаем, на что английский шкипер ответил красочным устойчивым выражением, уверенно подчеркнув абсурдность предположения. Вскоре стало ясно, что в лодке лежит женщина. Деронду охватил смутный страх. Что, если извлеченная из воды женщина – миссис Грандкорт?

Вскоре сомнений не осталось: лодку вытащили на берег, и он увидел Гвендолин. Укрытая просмоленной парусиной и бушлатами, она пыталась приподняться на локтях – мертвенно-бледная, дрожащая, с мокрыми спутанными волосами и диким испуганным взглядом. Казалось, она очнулась в грозившем расправой мире, а толпа собралась, чтобы схватить ее и растерзать. Один из гребцов, тоже насквозь мокрый, сразу убежал. Окружившие лодку моряки помешали Деронде подойти ближе, и ему оставалось одно: смотреть, как сильные руки грубых, бронзовых от загара мужчин бережно помогли испуганной, обессиленной Гвендолин выбраться на берег. Мокрая одежда прилипла к телу, затрудняя и без того слабые движения. Внезапно ее блуждающий взгляд упал на стоявшего перед ней Деронду. Гвендолин протянула к нему руки и глухим голосом проговорила:

– Свершилось, свершилось! Он мертв!

– Тише, тише! Успокойтесь, – властно остановил ее Деронда и обратился к морякам: – Я знаком с мужем этой леди. Как можно быстрее доставьте ее в отель «Альберго дель Италия», все остальное я возьму на себя.

Второй гребец рассказал Даниэлю, что милорда спасти не удалось, а его лодку унесло в море. Они с товарищем услышали крик и подоспели вовремя: увидели, как леди бросилась в воду вслед за мужем, и вытащили ее, предотвратив еще одну трагедию.

Узнав скупые подробности, Деронда поспешил в отель, чтобы позаботиться о квалифицированной медицинской помощи, а затем отправил две телеграммы: первую – сэру Хьюго, умоляя того немедленно приехать, а вторую – мистеру Гаскойну, с просьбой передать печальное известие миссис Дэвилоу. Даниэль помнил, как однажды, в минуту откровенного признания, Гвендолин сказала, что присутствие матери всегда было для нее самой действенной помощью.

Глава VI

Этой ночью Деронда не раздевался. Прежде чем лечь в постель, Гвендолин потребовала встречи с ним. Держалась она совершенно спокойно, но шепотом, подавляя нервное возбуждение, попросила его прийти утром, как только она за ним пошлет. Однако дурные предчувствия не отступали: Даниэль опасался, что ночью ее состояние внезапно изменится к худшему и в горячке она произнесет неосторожные слова касательно странных обстоятельств катастрофы. Деронда предупредил горничную, что, если вдруг возникнут тревожные симптомы, он готов явиться по первому зову, и дал понять всем вокруг, что знаком с родными миссис Грандкорт, а потому считает себя обязанным о ней позаботиться. Подобное отношение выглядело тем более естественным, что Деронду знал лакей Грандкорта – единственный из старых слуг, кто отправился в путешествие.

Однако к утру усталость и волнения тяжелого дня взяли свое, и Деронда крепко уснул.

Ночь прошла без экстренных вызовов. Совершая утренний туалет, Деронда пришел к выводу, что это доброе предзнаменование, и решил не спешить с расспросами. Позднее он выяснил, что миссис Грандкорт провела ночь без сна, но опасных признаков возбуждения не проявила и недавно уснула. Оставалось лишь удивляться ее необыкновенной силе: Деронда не мог избавиться от впечатления, что даже под действием шока Гвендолин умело скрывала свои чувства. Что же касалось его собственных ощущений, то он считал, что встреча с матерью и глубокие переживания притупили остроту восприятия и нынешняя забота о Гвендолин была продиктована скорее чувством долга, нежели свойственной ему обычной симпатией к людям.

Несмотря ни на что, Деронда позаботился о том, чтобы показания рыбаков, спасших Гвендолин, были должным образом оформлены. Выяснились немногие подробности. Лодка Грандкорта была найдена дрейфующей со спущенным парусом и на буксире возвращена в порт. Рыбаки считали, что во время крутого поворота погибший был сброшен за борт ударом паруса, а плавать он не умел. Однако, хотя они находились неподалеку, их внимание сначала привлек отчаянный крик мужчины, а уже потом, спеша на помощь, они услышали пронзительный женский вопль и увидели, как леди прыгнула за борт.

Вернувшись в отель, Деронда узнал, что Гвендолин встала и ждет встречи с ним. Его проводили в полутемную комнату, защищенную от солнечного света и ставнями, и шторами. Гвендолин сидела, укутанная белой шалью, и с ожиданием смотрела в сторону двери. Длинные волосы были аккуратно уложены, а в ушах сияли серьги с топазами. При виде Деронды она порывисто встала и выпрямилась во весь рост. Ее лицо и шея были такими же белыми, как шаль, если не считать лиловых кругов под глазами, рот полуоткрыт. Она напомнила Деронде несчастный призрак той Гвендолин Харлет, которая с гордым самообладанием приняла поражение за игровым столом. В его сердце мгновенно пробудилась жалость.

– Прошу вас, не стойте, – обратился к ней Деронда.

Гвендолин послушалась и, опустившись в кресло, пригласила:

– Не сядете ли рядом? Я не могу говорить громко.

Деронда придвинул стул как можно ближе к ее креслу. Глядя ему в глаза, Гвендолин едва слышно спросила:

– Вам известно о моей вине?

Деронда побледнел.

– Я ничего не знаю. – Сказать что-то еще он не осмелился.

– Он мертв, – произнесла Гвендолин все с той же тихой решимостью.

– Да, – подтвердил Деронда.

– Лицо его больше не покажется над водой, – добавила Гвендолин так же тихо, но со сдержанной страстью, и сжала руки.

– Нет.

– Никто не увидит его… только я… мертвое лицо… я никогда от него не избавлюсь.

Последние слова были произнесены с отчаянным усилием. Теперь уже Гвендолин смотрела не на Деронду, а в пустое пространство. Не видела ли она все, что произошло, включая собственные действия, сквозь увеличительное стекло волнения и ужаса? Не находилась ли в состоянии расстроенного сознания? Подобные мысли мелькали в сознании Деронды, обещая надежду. Но представьте борьбу чувств, мешавшую ему их высказать! Гвендолин стремилась признаться, а он боялся услышать признание. Против собственной воли он пытался уклониться от возложенной на него миссии, желал – осуждая желание как проявление трусости, – чтобы она оставила секреты при себе. Он не был священником и боялся, что тайна этой женщины ляжет тяжелым грузом и на его душу. Гвендолин снова посмотрела на него в упор и поспешно заговорила:

– Ведь вы не скажете, что я должна во всем открыться миру? Не скажете, что я должна принять позор? Я бы не смогла этого стерпеть. Я не могу ни в чем признаться даже матери, но вам скажу правду. Только не говорите, что мое признание должен услышать кто-то еще.

– В своем полном невежестве я не могу ничего сказать, – печально ответил Деронда. – Кроме того, что хочу вам помочь.

– В самом начале – когда еще могла говорить – я сказала вам, что боюсь себя. – Тихое бормотание, к которому приходилось прислушиваться, звучало жалобной мольбой. Измученное страданием лицо напоминало маску. – Не успокаиваясь ни на миг, подобно злому духу, во мне жила и росла ненависть. В голову приходили всевозможные способы освобождения. С каждым днем становилось только хуже. Все вокруг рушилось. Вот почему тогда, в Лондоне, я попросила вас прийти ко мне. Я хотела вам поведать о себе самое страшное… но не могла сразу. А потом пришел он.

Гвендолин вздрогнула и умолкла, однако вскоре заговорила снова:

– Сейчас я готова признаться во всем. Может ли стать убийцей женщина, которая плакала, молилась, пыталась спастись от себя самой?

– Боже мой! – воскликнул глубоко потрясенный Деронда. – Не терзайте меня и себя понапрасну. Вы не убили его. Вы бросились в воду, чтобы его спасти. Лучше расскажите, как произошел несчастный случай.

– Потерпите немного. Вы говорили, что сочувствуете тем, кто совершил зло и оттого несчастен. Говорили, что эти люди могут исправиться, могут стать другими. Если бы не эти слова, все было бы еще хуже. Я запомнила все, что вы мне говорили, и постоянно повторяла эти слова. Даже в последний миг. Вот почему… Но если вы не позволите мне признаться, если отвернетесь сейчас, то что же мне останется? Разве я стала хуже, чем тогда, когда вы меня нашли и захотели помочь стать лучше? В то время зло уже жило во мне и проявилось бы еще страшнее, если бы вы не пришли на помощь. А теперь – неужели бросите?

Руки, еще несколько минут назад крепко сжатые, теперь беспомощно лежали на подлокотниках кресла. Дрожащие губы остались приоткрытыми, даже когда она замолчала. Деронда не смог ответить и был вынужден отвернуться. Он взял Гвендолин за руку, как ребенка, и сжал ладонь. Только так можно было пообещать: «Я тебя не брошу». И все это время он чувствовал себя так, словно подписывал чистый лист, не ведая тех ужасных признаний, которые на нем появятся.

Ощущение сильной теплой мужской руки оказалось совершенно новым для Гвендолин. Никогда прежде она не получала от мужчины сочувствия, в котором так остро нуждалась. Внезапно к ней вернулись силы, и она продолжила откровение:

– У меня возникали разные мысли, но все очень смутные. Я боролась с ними, в ужасе отгоняла. Когда-то, давным-давно, я увидела перед собой его мертвое лицо… – Гвендолин понизила голос и зашептала Деронде на ухо: – Увидела и стала мечтать о его смерти. Но мысль об этом приводила меня в ужас. Во мне жили два существа. Я хотела его убить и боялась. Желание становилось мучительным, как жажда. Но потом внезапно я ощутила, что если совершу нечто страшное, непоправимое, то превращусь в злой дух. И это пришло. Это пришло.

Она умолкла, как будто заблудилась в лабиринте памяти, но через несколько минут продолжила:

– Все это уже было во мне, когда я впервые заговорила с вами в Аббатстве. Я совершила некий поступок, но не смогла о нем рассказать. Это была единственная попытка реализовать мой замысел. Среди изящных мелочей в секретере в моем будуаре лежала одна прелестная вещица – маленький острый кинжал в серебряных ножнах. Я заперла его в ящике дорожного несессера и постоянно думала, как лучше применить. Представляла, что прячу под подушку, но не сделала этого. Я не осмеливалась даже открыть ящик: он запирался на особый ключ. А недавно, когда мы жили на яхте, бросила этот ключ в воду. Я хотела от него избавиться, чтобы освободиться от наваждения. Но напрасно. Я сразу начала думать, как открыть ящик без ключа. Когда стало известно об остановке в Генуе, мне пришло в голову, что можно попросить помощи в отеле… А потом я встретила на лестнице вас и решила поговорить наедине: поведать вам обо всем, о чем не успела рассказать в городе. Но пришлось отправиться на морскую прогулку.

Последние слова утонули в подступивших рыданиях. Ослабев, Гвендолин откинулась на спинку кресла. Воспоминание об остром разочаровании на миг затмило все, что произошло потом. Не глядя на нее, Деронда настойчиво проговорил:

– Все так и осталось в воображении. Вы сопротивлялись злу до последнего момента.

Гвендолин молчала. По щекам текли слезы. Прижав к глазам платок и собравшись с силами, она заговорила почти шепотом:

– Нет-нет. Я расскажу обо всем так, как известно Богу. Не произнесу ни единого слова лжи. Только правду. Что еще остается делать? Когда-то я думала, что не способна на дурные поступки. Представляла порочных людей так, как будто они существуют где-то далеко. А потом сама стала порочной. Ощутила готовность творить зло. С тех пор все вокруг превратилось в наказание: порою наказанием казался сам дневной свет, – потому что мне нельзя было выходить за него замуж. С этого начался кошмар. Я причинила вред другому человеку. Нарушила обещание. Пожелала забрать чужое счастье, а получила страдания. Захотела выиграть за счет чужой потери – помните, как в рулетке? – но деньги только жгли мои руки. Жаловаться было нельзя. Я знала, что виновна. В море, на яхте, лежа по ночам без сна, я думала, что ничего не спрячешь. Разве может что-то остаться известным только мне? Это не мое знание, а вошедшее в меня знание Бога. Все вокруг наказывало меня, даже тишина несла в себе наказание. Только вы отнеслись иначе. Я всегда думала, что вы не захотите меня наказывать, а постараетесь помочь стать лучше. Одна лишь мысль об этом спасала. Вы ведь не измените убеждений? Не захотите наказать меня сейчас?

Снова послышались сдавленные рыдания.

– Избави Бог! – простонал Деронда, продолжая сидеть неподвижно.

Рассказ Гвендолин терзал его душу, однако ни единым словом, ни единым вопросом он не осмелился нарушить ход исповеди.

– Когда пришлось отправиться на морскую прогулку, стало совсем плохо, – продолжила Гвендолин. – Встреча с вами принесла неожиданную радость. Я подумала, что смогу рассказать обо всем: и о запертом ящике, и о том, о чем не успела упомянуть в городе. Если бы я открылась вам, наваждение потеряло бы свою силу. Я на это надеялась. Ведь даже после борьбы и слез оно постоянно возвращалось, неся с собой ненависть, ярость, пугающее искушение и тоску по самому страшному. Но вместо беседы с вами пришлось сесть в лодку, и зло обступило меня со всех сторон – как в тюрьме, откуда нет спасения. В тот момент я была готова отдать все, чтобы с неба ударила молния и убила его!

В тихом голосе слышались нотки той невыносимой ярости, о которой вспоминала Гвендолин. После короткого молчания она торопливо, возбужденно продолжила:

– Что бы я делала, окажись он снова здесь? Я не жалею о его смерти и все же не могу вечно выносить его мертвое лицо. Я проявила трусость. Мне следовало принять позор и уйти, вместо того чтобы остаться и чувствовать себя дьяволом. Но я не смогла, не нашла сил поступить так, как должна была поступить. Иногда мне казалось, что, если я не сдамся на милость его воли, он меня убьет. А теперь вижу его мертвое лицо и не могу это вынести.

Внезапно Гвендолин выпустила ладонь Деронды, порывисто встала и, вскинув руки, со стоном воскликнула:

– Я жестока! Что мне делать, кроме как молить о помощи? Я тону. Умри, умри… Уйди, уйди во тьму. Неужели я всеми безжалостно покинута? Да, все кончено!

Она упала в кресло и разрыдалась.

Деронда ощутил позорную беспомощность. Несмотря на недавние переживания, способность к сопереживанию не притупилась, а, напротив, стала еще острее.

Агония раскаяния молодой женщины, еще недавно жизнерадостной и полной надежд, произвела на него еще большее впечатление, чем недавняя исповедь другого разбитого сердца. Деронда переживал один из тех редких моментов, когда страстная жалость заставляет человека отказаться от радости и посвятить себя помощи погубленным душам. Он встал, пораженный ужасной истерической вспышкой, и отвернулся от Гвендолин. Внезапно наступила тишина. Когда же он снова обернулся, то увидел ее лихорадочно блестящие глаза, в которых застыл немой вопрос: неужели она уже брошена, покинута? Впервые с той минуты, как Гвендолин призналась, что виновна, Деронда смотрел на нее прямо. И этот открытый печальный взгляд ясно говорил: «Все знаю, но оттого тем более не брошу». Он снова сел рядом, но не взял ее за руку и не смотрел в ее сторону.

Как когда-то в Аббатстве, при виде грустного лица Деронды Гвендолин испытала угрызения совести и с искренним сожалением заметила:

– Из-за меня вы несчастны.

– Дело не в том, счастлив я или несчастен. Больше всего сейчас я хочу вам помочь. Расскажите все, что сможет принести вам облегчение.

Эти слова, выражавшие безусловную преданность, тем не менее открывали нравственную пропасть между ними, и Гвендолин почувствовала, что говорить стало труднее. Она была готова броситься перед ним на колени, но сдержала порыв, погрузившись в молчание.

После долгой паузы Деронда заговорил первым:

– Наверное, вы слишком устали. Может быть, мне лучше уйти и вернуться, когда вы сочтете нужным?

– Нет-нет, – ответила Гвендолин и продолжила: – Я хочу рассказать, что произошло со мной в лодке. Я сгорала от ярости из-за того, что пришлось повиноваться мужу, и не могла делать ничего другого, кроме как сидеть, словно раб на галере. Вокруг стояла полная тишина. Мы не смотрели друг на друга и не разговаривали. Он только коротко отдавал команды. Вдруг я вспомнила, как в детстве мечтала уплыть далеко-далеко – туда, где не нужно жить с тем, кого не любишь. А я очень не любила своего отчима. И вот теперь я сидела в лодке с человеком, которого ненавидела еще сильнее, а судьба уносила меня прочь – безвозвратно, без надежды на освобождение. Я чувствовала себя еще слабее и беспомощнее, чем обычно; мысли обратились к худшему. Я мечтала, чтобы случилось что-нибудь ужасное, воображала жестокие сцены… Я не хотела умирать и боялась, что мы утонем вместе. Я понимала, что молитва бесполезна, но все равно молилась: молилась о том, чтобы с ним что-нибудь случилось, чтобы он ушел под воду и оставил меня в покое. Я не знала, как убить его, но все-таки убила – убила в мыслях.

Гвендолин погрузилась в молчание, подавленная тяжестью неподвластных словам воспоминаний.

– Я чувствовала, что становлюсь все хуже. Надежды не осталось. Внутри все горело. Меня охватило отчаяние: совершить злодейство означало больше никогда не увидеть вас и лучшую жизнь. То и дело возвращалось беспомощное осознание напрасных усилий. Порочные желания оказались слишком сильны. Помню, как бросила румпель и взмолилась: «Господи, помоги!» – но тут же снова схватила и продолжила путь. Губительные желания, губительные молитвы снова пришли и затмили собой все вокруг. Не знаю, как это случилось… он поворачивал парус, и внезапно налетел ветер. Он не удержался… ничего не знаю… только вдруг я увидела, как мое главное желание исполняется. – Гвендолин заговорила еще тише и быстрее: – Я увидела, что он тонет, и сердце мое едва не выпрыгнуло из груди. Но я сидела неподвижно, крепко сжав руки. Все продолжалось достаточно долго: я успела обрадоваться, а потом подумать, что все напрасно: он выплывет. И он действительно выплыл, только далеко. Лодку отнесло волнами. «Веревка!» – крикнул он не своим голосом. Этот крик и сейчас звучит у меня в ушах. Я наклонилась за веревкой… почувствовала, что должна это сделать. Он умел плавать: я не сомневалась, что он обязательно вернется, и боялась, – но он опять ушел под воду, а я осталась стоять с веревкой в руке. И вот его лицо опять показалось над водой, и он снова крикнул. А я ничего не сделала, только сердце сказало: «Умри!» И он скрылся из глаз. Тогда я поняла, что все кончено, что я пропала, что я совершила нечто страшное. Не знаю, о чем я думала в тот момент, но я прыгнула за борт, чтобы спастись от себя и спасти его. И совсем близко увидела его лицо – мертвое, мертвое лицо. Все кончено. Вот что случилось. Вот что я совершила. Теперь вы знаете все, и изменить ничего нельзя.

Измученная воспоминаниями, Гвендолин откинулась в кресле. Деронда почувствовал облегчение: его опасения оказались страшнее, чем все было на самом деле. Не оставалось сомнений, что мысли Гвендолин об убийстве не могли повлиять на ход событий. Неизбежная смерть наступила по воле стихии и случайности. И все же внешнее проявление преступного желания не может изменить нашего мнения о самом желании. Однако сейчас не следовало об этом говорить. Деронда верил, что раскаяние обострило чувство вины, а потому Гвендолин приняла за решительное действие то, что на самом деле было лишь мимолетным побуждением. В то же время мучительные угрызения совести казались драгоценным свидетельством исправления и новой жизни. Именно раскаяние отличало Гвендолин от преступников, чье единственное сожаление заключается в невозможности исполнить зловещее намерение. Ни единым словом Деронда не мог ослабить ее целебное отвращение от темной стороны души, приподнять терновый венец терзаний, облегчить страдание ради спасения, а потому хранил молчание. Слова несли слишком серьезный и важный смысл, чтобы прозвучать поспешно. Любое утешение стало бы святотатством.

Несколько минут прошло в гробовом молчании. Наконец Деронда взглянул на Гвендолин: она все так же полулежала в кресле с закрытыми глазами, как измученное, растерзанное бурей животное, не имеющее сил подняться и продолжить путь. Он встал и подошел к ней. Испуганно вздрогнув, Гвендолин открыла глаза.

– Вам нужно отдохнуть. Постарайтесь уснуть. Позволите навестить вас сегодня вечером или завтра – когда вы немного восстановите силы? Не будем больше говорить об этом.

Не сдерживая слез, Гвендолин лишь слегка кивнула в ответ. Деронда позвонил горничной, распорядился, чтобы госпожу уложили отдыхать, и ушел.