Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 51 страниц)

– Может быть, пора вернуться? – мягко спросил Деронда, подавая ей руку.

Гвендолин молча повиновалась, и вскоре они предстали перед Грандкортом, который медленно расхаживал на прежнем месте.

– Теперь я готова покинуть бал. Мистер Деронда передаст леди Мэллинджер наши извинения, – объявила Гвендолин мужу.

– Непременно, – подтвердил Деронда. – Лорд и леди Пентрит тоже удалились некоторое время назад.

Грандкорт молча подал руку жене и кивнул Деронде через плечо. Гвендолин же слегка поклонилась и произнесла:

– Спасибо.

Супруги вышли из галереи и молча миновали череду коридоров. Закрыв дверь отведенной им комнаты, Грандкорт бросился в кресло и негромко, категорично приказал:

– Сядь!

Предчувствуя неприятности, Гвендолин нервно сбросила накидку и немедленно села на ближайший стул. Устремив на нее тусклый взгляд, Грандкорт заговорил:

– Сделай милость: впредь не демонстрируй свои причуды подобно ненормальной героине дурной пьесы.

– О чем ты? – спросила Гвендолин.

– Полагаю, между тобой и Дерондой существует некое тайное соглашение относительно этой нелепой вещицы на твоем запястье. Если тебе есть что ему сказать – скажи, но не передавай телеграфных сообщений, которые могут заметить другие. Это чертовски вульгарно.

– Ты можешь узнать об этом ожерелье все, что хочешь, – заявила Гвендолин, в душе которой оскорбленная гордость взяла верх над страхом.

– Я не желаю ничего знать. Держи свои глупые секреты при себе. Все, что сочту нужным, я узнаю без твоих объяснений. Только будь добра: веди себя так, как подобает моей жене, и не устраивай спектаклей.

– Ты возражаешь против моих бесед с мистером Дерондой?

– Мне плевать и на Деронду, и на всех других самодовольных прихлебателей. Можешь беседовать с ним сколько душе угодно. Он никогда не займет мое место. Ты моя жена, а потому или будешь должным образом исполнять свои обязанности – и передо мной, и перед светом, – или отправишься ко всем чертям.

– Никогда не думала ни о чем ином, кроме как исполнять свои обязанности должным образом, – испытывая глубочайшее унижение, возразила Гвендолин.

– Ты накрутила на запястье эту дрянь и прятала от меня до тех пор, пока он ее не увидел. Только дураки затевают безмолвный разговор в надежде, что никто ничего не поймет. Постарайся раз и навсегда запомнить, что ты не имеешь права себя компрометировать. Держись с достоинством. Это все, что я хотел сказать.

Закончив тираду, Грандкорт встал, подошел к камину и, повернувшись спиной к огню, в упор посмотрел на Гвендолин. Она молчала, не смея отвечать на эти оскорбительные наставления. Меньше всего на свете она собиралась выставить себя на посмешище и скомпрометировать. Не стоило тратить силы, пытаясь объяснить мужу, что Деронда тоже упрекал ее, и еще более строгим образом. Грандкорт испытывал не ревность, а высокомерное презрение и неоспоримую уверенность в собственной безраздельной власти. Но почему Гвендолин не решилась оказать сопротивление? Она мечтала это сделать, но понимала, что с тем же успехом можно противостоять напряжению нервов и биению сердца. За спиной мужа маячила призрачная армия, готовая в любой момент сомкнуться вокруг жертвы. Гвендолин сидела в своем великолепном наряде, бледная, беспомощная, а Грандкорт смотрел на нее с явным превосходством. Она не могла даже воскликнуть и вскинуть руки, как сделала бы до замужества. Безжалостное пренебрежение Грандкорта ее парализовало.

– Позвать горничную? – спросил Грандкорт после продолжительного молчания.

Она медленно кивнула, и муж, позвонив, ушел в свою уборную.

Гвендолин терзали зловещие слова: «Осмысленное зло, которое вы мне причинили, навсегда останется для вас проклятием». Как только за мужем закрылась дверь, из глаз брызнули слезы, и сам собой вырвался вопрос:

– Почему ты впилась своими клыками в меня, а не в него?

Гвендолин прижала к глазам платок и подавила подступающие рыдания.

На следующий день, справившись с дрожью после вчерашней сцены с мужем, она решила воспользоваться его презрительно брошенным разрешением и поговорить с Дерондой, однако удобной возможности не представилось, а прибегать к любой, даже мелкой уловке не позволяла гордость. Но вот наступило последнее утро; в три часа им с Грандкортом предстояло уехать. Очень раздражало, что Деронда не явился на общую прогулку, хотя слышал предварительный разговор. Вместо этого он уехал с сэром Хьюго в Кингс-Топинг, чтобы проверить состояние дома. Остальные джентльмены отправились упражняться в стрельбе, так что осматривать пруд, водоплавающих птиц и прочие малоинтересные объекты пришлось в обществе дам, старого лорда Пентрита с его бесконечными анекдотами, а также мистера Вандернодта. Раздражение достигло предела. Инстинктивно Гвендолин свернула в боковую аллею, чтобы скрыться из виду, а когда остальные отошли на безопасное расстояние, бегом бросилась к дому. Она направилась прямо в библиотеку, так как знала, что Деронда проводит там немало времени. Гвендолин осторожно толкнула дверь и заглянула внутрь. Деронда сидел за дальним столом спиной ко входу и что-то писал (сэр Хьюго попросил его ответить на не терпящие отлагательств письма избирателей). Яркое пламя камина и аромат кожаных переплетов превратили библиотеку в подобие наполненной священными текстами домашней часовни. Войти сейчас было бы слишком смело, а заговорить, тем самым прервав работу, – слишком грубо. И все же Гвендолин беззвучно ступила на толстый ковер и две-три минуты стояла неподвижно. Наконец Деронда закончил письмо и откинулся на спинку кресла, раздумывая, надо ли еще что-то сделать или можно выйти в парк в надежде встретить Гвендолин. В это мгновение прозвучал ее голос:

– Мистер Деронда!

Он вскочил и с удивлением оттолкнул от себя кресло.

– Я напрасно пришла? – спросила Гвендолин.

– Я думал, что вы гуляете вместе со всеми, – ответил Деронда.

– Я вернулась, – призналась Гвендолин.

– Хотите выйти снова? Если позволите, я готов вас сопровождать.

– Нет. Я хочу вам кое-что сказать и не могу оставаться тут долго, – торопливо проговорила Гвендолин, облокотившись на спинку кресла, которое он только что отодвинул. – Должна признаться: я действительно испытываю раскаяние за нанесенные другим обиды. Именно это я имела в виду, говоря, что поступила значительно хуже, чем если бы снова начала играть в рулетку. Изменить уже ничего невозможно. Я наказана, но не в силах исправить обстоятельства. Вы сказали, что можно многое сделать. Прошу, повторите. Что бы вы сделали? Что бы вы чувствовали на моем месте?

Торопливая речь, отсутствие обычной манерности, как будто Гвендолин заботилась только о том, чтобы как можно быстрее получить спасительный ответ, делали ее мольбу невыразимо трогательной.

– Я чувствовал бы то же самое, что чувствуете вы: глубокую печаль, – ответил Деронда.

– Но что бы вы попытались предпринять? – с поспешной настойчивостью уточнила Гвендолин.

– Я устроил бы свою жизнь так, чтобы по возможности загладить вину и не совершить новых ошибок, – ответил Деронда.

– Но я не могу, не могу! – страстным громким шепотом возразила Гвендолин. – Я обездолила других, воспользовалась их потерей. Я старалась этого добиться, старалась. И должна идти по тому же пути. Я ничего не могу изменить.

Деронда не мог дать немедленный ответ. Слова Гвендолин подтвердили его предположения, и драма со всеми ее участниками развернулась перед Дерондой в живых образах. Он долго боролся между состраданием к Гвендолин и сочувствием к тем, кого она обездолила. Облегчить ее боль он не мог, и все же сердце переполняла жалость.

– Самое горькое – это тянуть бремя собственных дурных поступков, – наконец ответил он. – Но что, если смириться так же, как люди мирятся с увечьем или неизлечимой болезнью? Постараться воспользоваться неисправимым злом для торжества добра? Того, кто совершил неисправимые ошибки, совесть способна поднять на высший уровень. Существует немало тому примеров. Понимание, что мы испортили одну жизнь, может заставить нас спасти других от той же участи.

– Но вы никому не причинили зла и не испортили ни одной жизни, – торопливо возразила Гвендолин. – Напротив: другие поступали дурно по отношению к вам.

Деронда слегка покраснел, но немедленно ответил:

– Полагаю, что, глубоко страдая за себя, мы способны сочувствовать тем, кто пережил столь же тяжкие муки. Разве вы этого не понимаете?

– Думаю, что понимаю… теперь. Но вы были правы: я эгоистична. Я никогда не думала о чувствах других, исключая маму. Я не люблю людей. Что же с этим делать? – произнесла Гвендолин горячо. – Я должна с утра до вечера заниматься обычными для всех делами. Я предвижу все, что произойдет, и это невыносимо. А мир кажется отчаянно запутанным. – Она взмахнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Вы говорите, что я невежественна. Но какой смысл стараться узнать больше, если жизнь большего не заслуживает?

– Тогда жизнь в ваших глазах получит бо́льшую цену, – пояснил Деронда строгим тоном, в котором видел лучшее средство для собственной защиты. – Настоящее знание принесет интерес к миру, выходящий за рамки личных желаний. Проклятие вашей жизни – простите, многих жизней – заключается в том, что все ваши чувства и мысли сосредоточены на узком круге личных интересов. Существует ли хотя бы одно умственное занятие, которое вызывало бы у вас страстный восторг?

Ожидая ответа, Деронда сделал паузу, однако Гвендолин молчала, словно пораженная электрическим разрядом, и он продолжил более настойчиво:

– То, что вы сказали о музыке, служит для меня маленьким примером. Вы не хотите ею заниматься ради собственного удовольствия. Разве земля или небо способны сохранить духовное богатство музыки для душ, доведенных до нищеты бездействием? Каждое новое явление мы клеймим своим безжизненным, бесчувственным отношением. Единственное убежище от бед – высшая духовная жизнь, способная пробудить тягу к чему-то большему, чем наши аппетиты и суетные желания. Избранные способны обрести веру по врожденному влечению сердца. Однако для нас, вынужденных борьбой развивать собственную мудрость, высшая жизнь достигается только путем знаний.

Тон негодующего увещевания, как это часто случается, исходил не из сурового отношения к собеседнице, а скорее из привычки внутреннего спора с самим собой, однако действовал на Гвендолин благотворнее любого утешения. Ничто не имеет такого растлевающего влияния на человека, как жалобы на судьбу.

– Я попробую. Подумаю, – пролепетала потрясенная Гвендолин. – Вы считаете, что привязанность – лучшее из всех возможных чувств, а рядом со мной нет близких людей. Если бы могла, я бы взяла к себе маму, но это невозможно. За короткое время жизнь моя резко переменилась. Теперь я мечтаю о том, чего раньше не любила, и, кажется, едва ли не с нежностью думаю о старых вещах. – Губы ее задрожали.

– Примите нынешние страдания как болезненный путь к свету, – посоветовал Деронда более мягко. – Теперь вы знаете многое из того, что выходит за рамки вашего личного; понимаете, как ваша жизнь отражается на жизни других людей, а их – на вашу. Вряд ли вам удалось бы избежать этого болезненного процесса в той или иной форме.

– Но эта форма слишком жестока. – Снова взволновавшись, Гвендолин даже топнула ногой по ковру. – Я всего боюсь. Боюсь даже самой себя. Когда кровь кипит, я способна на самый дерзкий поступок, на самый отчаянный шаг, но это меня и страшит.

Она говорила, устремив взор в окно, прочь от Деронды, который быстро понял глубинный смысл ее слов и посоветовал:

– Обратите страх в защиту. Пусть ужас сконцентрируется на мысли увеличить раскаяние, которое столь горько для вас. Постоянно думая об одном и том же, мы можем изменить направление страха. Примите страх как защиту! – Каждую фразу Деронда произносил с особой настойчивостью: ему казалось, что в эту минуту он пытается спасти Гвендолин от какой-то неопределенной опасности.

– Да, я понимаю, о чем вы говорите, – ответила она, не глядя на него. – Но если чувства берут во мне верх – причем такие чувства, как ненависть и гнев, – как я могу быть хорошей? И если вдруг наступит момент, когда я задохнусь и не смогу больше терпеть…

Она умолкла и в смятении посмотрела на Деронду, лицо которого выражало болезненное сострадание, словно он в ужасе наблюдал, как тонет эта красивая молодая леди, а его руки и ноги связаны.

– Я огорчаю вас, – иным, умоляющим тоном проговорила Гвендолин. – Я неблагодарна. Вы можете мне помочь. Я обо всем подумаю и постараюсь что-нибудь сделать. Скажите, разговором о своих горестях я не причинила вам боли? Ведь вы сами его начали. – Она грустно улыбнулась и добавила еще более жалобно: – Это не очень для вас мучительно?

– Нет, если наш разговор поможет удержать вас от большего зла, – решительно ответил Деронда. – Иначе я окажусь в отчаянии.

– Нет-нет, не окажетесь. Я смогу стать… стану лучше оттого, что узнала вас.

Гвендолин быстро повернулась и вышла из библиотеки.

На лестнице она встретила сэра Хьюго, направлявшегося в библиотеку. Грандкорта с ним не было.

Баронет застал Деронду стоящим спиной; по лицу его нетрудно было понять, что он все еще находится во власти только что пережитого события.

– Миссис Грандкорт была здесь? – осведомился сэр Хьюго.

– Да, – ответил Деронда и принялся собирать бумаги на столе.

– А где остальные?

– Думаю, по-прежнему в парке.

Возникла короткая пауза, после чего сэр Хьюго проговорил:

– Надеюсь, Дэн, ты не будешь играть с огнем. Ты понимаешь меня?

– Полагаю, что так, сэр, – ответил Деронда, сдерживая гнев. – Но ваша метафора не имеет никакого смысла: нет огня, а следовательно, и опасности обжечься.

Сэр Хьюго пристально на него посмотрел и заключил:

– Тем лучше. Между нами говоря, я опасаюсь, что в подвалах этого дома может таиться порох.

Глава III

Несмотря на желание как можно скорее вернуться в город – отчасти из-за тревоги за Майру, отчасти из-за желания побольше узнать о загадочном Мордекае, – Деронде не удалось покинуть Аббатство раньше сэра Хьюго. Баронет сообщил семейству, что намерен переехать в Лондон к шестому февраля – то есть к открытию парламента. Деронда поселился на Парк-лейн, зная, что его квартира занята Гансом Мейриком. Он думал, что там все перевернуто вверх дном, однако на деле оказалось совсем не так.

Войдя в свою квартиру, он с удовольствием обнаружил, что гостиная превратилась в художественное ателье: повсюду висели, стояли и лежали многочисленные рисунки – содержимое двух привезенных из Рима сундуков. Окна наполовину были закрыты байковой тканью, и среди всего этого беспорядка царил гениальный Ганс. Волосы его стали длиннее, чем прежде, лицо приобрело причудливое выражение, а высокий голос, как обычно, был громок. Дружба молодых людей со времен учебы в Кембридже поддерживалась не только перепиской, но и короткими встречами как за границей, так и в Англии. Первоначальные отношения – доверительности с одной стороны и снисходительного терпения с другой – все более укреплялись.

– Я знаю, что тебе не терпится увидеть мои рисунки и древности! – воскликнул Ганс после первых приветствий и объятий. – Поэтому и не постеснялся разложить их здесь. Я уже нашел две комнаты в Челси – неподалеку от матери и сестер, – так что скоро переберусь туда: как только хозяева отскоблят стены и повесят новые лампы. Жду только этого. Но, как видишь, я уже начал работать: ты даже не представляешь, каким великим парнем я собираюсь стать. Я чувствую, как во мне прорастает семя бессмертия!

– Боюсь, что это размножаются грибки, приводящие к болезни легких, – иронично заметил Деронда, привыкнув по-братски подшучивать над Гансом. Он подошел к пришпиленным к дверце книжного шкафа рисункам и молча остановился на удобном расстоянии. Ганс с минуту подождал, а потом схватил палитру и начал что-то поправлять в стоявшей на мольберте картине.

– Что думаешь? – не выдержал он наконец.

– Лицо выглядит слишком массивным, а в остальном сходство схвачено хорошо, – ответил Деронда холоднее, чем обычно.

– Нет, оно вовсе не массивно, – решительно возразил Ганс. – Когда переходишь от профиля к изображению анфас, всегда возникает некоторое удивление. Впрочем, я несколько увеличил лицо для образа Береники[45]45
  Береника – иудейская царица, дочь Ирода Агриппы I.


[Закрыть]. Хочу сделать целую серию на этот сюжет: вот, посмотри на эти рисунки. Кстати, ты – отличная модель для Агриппы. – Держа в руках кисть и палитру, Ганс подошел к Деронде и торопливо, словно поняв ошибку, добавил: – Черт возьми, совсем забыл! Ты же терпеть не можешь позировать! Всего в серии будет пять картин: на первой Береника обнимает колени Гессия Флора[46]46
  Гессий Флор – римский прокуратор Иудеи в 64–66 гг.


[Закрыть] и умоляет помиловать свой народ; на второй стоит рядом с Агриппой, уговаривая соплеменников не продолжать бесполезное сопротивление.

– Ноги Агриппы никуда не годятся, – заметил Деронда.

– Ноги хороши, потому что реалистичны, – комично сморщившись, возразил Ганс. – Публичные люди часто нетвердо стоят на ногах.

– Но у Алкивиада[47]47
  Алкивиад – афинский политический деятель и полководец.


[Закрыть] на картине Рафаэля такие ноги представить невозможно, – парировал Деронда.

– В таком случае они идеально хороши, – ответил Ганс. – Возможно, у Агриппы были некрасивые ноги; я же их идеализировал, сделав невозможно некрасивыми. Но оставим ноги в покое. Третий набросок представляет Беренику радующейся возможности стать римской императрицей после того, как стало известно, что Веспассиан[48]48
  Веспассиан – римский император в 69–79 гг.


[Закрыть] провозглашен императором, а ее любовник Тит Флавий[49]49
  Веспассиан Тит Флавий (его сын) – римский император в 79–81 гг.


[Закрыть] – его преемником.

– Придется вложить ей в рот свиток с объяснением, иначе зрители не поймут.

– Если не поймут, то хотя бы ощутят собственное невежество. Отличный эстетический эффект. На четвертом наброске Тит отсылает Беренику из Рима после того, как она десять лет прожила с ним во дворце. Оба в печали, оба в тоске. «Invitus invitam»[50]50
  Нежелающий нежелающую (лат.).


[Закрыть], как сказал Светоний[51]51
  Светоний Гай Транквилл (ок. 70 – ок. 140) – римский историк, писатель.


[Закрыть]. Я уже нашел модель для римского злодея.

– Неужели изобразишь Беренику пятидесятилетней? В это время ей было никак не меньше.

– Нет-нет, всего лишь добавлю несколько штрихов, чтобы показать ход времени. Красота темноглазых брюнеток живет долго, а ее особенно. Но вот пятый набросок: Береника одиноко сидит на развалинах Иерусалима. Это плод воображения. Так должно быть и, возможно, было. А теперь посмотри, как я воплощаю пафос отрицания. Никому не известно, что с ней сталось, – на это определенно указывает окончание серии. Шестой картины нет и не будет. – Здесь Ганс шутливо изобразил величие гения: откинул голову и нахмурился, словно ожидая от Деронды такого же выражения. – А теперь подойди к мольберту и посмотри, что получилось. Кое-что я уже сделал.

– Поза очень хороша, – одобрил Деронда после краткого созерцания. – Вижу, что во время рождественских каникул ты не бездельничал. Я полагаю, за этот сюжет ты взялся уже в Лондоне.

До этой минуты ни один из них не упомянул о Майре.

– Нет, – возразил Ганс, что-то поправляя на холсте. – Решение я принял еще в Риме, но не находил подходящей модели. Моя Береника должна быть самой красивой еврейкой на свете, и теперь я такую нашел.

– А захочет ли она предстать в этом образе? По-моему, никакая другая женщина не сможет вызвать у нее большего отвращения. Она точно знает, что ты рисуешь?

– Абсолютно. Я уговорил ее принять именно эту позу. Матушка изображала Гессия Флора, а Майра обнимала ее колени. – Ганс отступил от мольберта и оценивающе взглянул на плод своего труда.

– Боюсь, она просто не знает историю Береники, – заявил Деронда с негодованием.

– О, знает. Я поведал ей, но, конечно, в дамском варианте. Рассказал, что Береника была страстной патриоткой, но из-за любви и честолюбия последовала за заклятым врагом своего народа, поэтому и была наказана. Майра поняла сюжет как трагическую притчу и плакала, думая о том, какое мучительное раскаяние пережила Береника, вернувшись в Иерусалим и увидев разруху и запустение. Таковы ее собственные слова. У меня не хватило мужества признаться, что эту часть истории я придумал.

Минуту-другую Деронда молча перебирал рисунки, после чего повернулся к Гансу и заявил:

– Наверное, мои сомнения чрезмерны, Мейрик, но я должен попросить об одолжении: откажись от этой затеи.

Ганс принял трагическую позу и воскликнул:

– Как! Мой цикл! Мой бессмертный цикл о Беренике! Подумай, о чем ты просишь! Как сказал великий Мильтон[52]52
  Мильтон Джон (1608–1674) – английский поэт и публицист.


[Закрыть], ты хочешь уничтожить не жизнь, а бессмертие! Подожди, прежде чем отвечать, чтобы я смог бросить палитру и начал рвать на себе волосы!

С этими словами Ганс бережно положил кисть и палитру, бросился в глубокое кресло, поднес к голове скрюченные пальцы и с комическим ужасом взглянул на друга. Не сдержав улыбки, Деронда ответил:

– Пиши столько Береник, сколько твоей душе угодно. Но выбери другую модель. Надеюсь, что, поразмыслив, ты так и сделаешь.

– Почему? – спросил Ганс серьезно.

– Потому что мисс Лапидот может в скором времени стать известной и легкоузнаваемой. Мы с твоей матушкой мечтаем, чтобы она прославилась как восхитительная певица. Необходимо – да Майра и сама этого хочет, чтобы она стала материально независимой. Для этого у нее есть прекрасные возможности. Одна полезная рекомендация уже имеется, и я собираюсь поговорить с Клезмером. Ее лицо может стать очень известным, и… Бесполезно объяснять, если ты не чувствуешь того же, что чувствую я. Уверен, что если бы Майра ясно представляла обстоятельства, то ни за что бы не согласилась предстать в качестве модели для такой героини.

Ганс взорвался от смеха, но заметив, что Деронда глубоко оскорблен, овладел собой и заговорил серьезно:

– Прости мой смех, Деронда. Если бы речь шла не о моих картинах, я проглотил бы все слова лишь потому, что их произнес ты. Неужели ты действительно думаешь, что я повешу картины в ряд, да еще на видном месте, и позволю публике их разглядывать? Чепуха, парень! Даже бокал доброго вина и большое самомнение ни разу не внушили мне столь прекрасной мечты. Мои работы останутся для всех тайной.

Чтобы загладить неловкое положение, Ганс подошел к мольберту и снова принялся за работу. Деронда стоял неподвижно, признавая свое заблуждение, но в то же время сознавая, что отвращение к тому, чтобы Майра принял образ легкомысленной Береники, ничуть не ослабло. Он испытывал крайнее недовольство как собой, так и Гансом, однако умение сохранять спокойствие всегда помогало ему в минуты неловкости. Продолжая работать, Ганс снова заговорил:

– Но даже если предположить, что публика проявит внимание к моим картинам, все равно я считаю твое возражение несправедливым. Каждый заслуживающий внимания художник как можно чаще изображает лицо, которым искренне восхищается. Часть его души переходит на полотно. То, что он ненавидит, изображает в карикатуре; то, перед чем преклоняется, – в священной, героической фигуре. Если человек способен тысячу раз изобразить любимую женщину в образе Стеллы Марис[53]53
  В пер. «Морская звезда»; в католической традиции олицетворение Девы Марии.


[Закрыть], чтобы вселить мужество в тысячи моряков, тем больше ей чести. Разве это не лучше, чем представить нечто нескромное, но названное почитаемым именем?

– Если посмотреть, что творится в мире, то можно найти возражение на каждый твой аргумент. Однако таким способом не удастся решить ни одного нравственного вопроса, – категорично парировал Деронда. – Даже согласившись со всеми твоими общими рассуждениями, я имею право настаивать, чтобы ты не использовал лицо Майры в качестве модели для Береники. Я был не прав, когда говорил, что публика увидит ее в твоих картинах… – Деронда на миг задумался. – И все-таки, даже если ты не собираешься выставлять эти картины, существуют веские основания отказаться от твоего замысла. Не забывай, что сейчас положение Майры крайне шатко. До тех пор, пока девушка не приобретет относительную независимость, с ней надо обращаться так же бережно, как с вазой из венецианского стекла, чтобы не вырвать ее из безопасного места, где она сейчас отдыхает душой. Ты абсолютно уверен в собственном благоразумии? Прости, Ганс. Я ее нашел, а потому должен оберегать. Понимаешь?

– Вполне, – ответил Ганс, изобразив добродушную улыбку. – Ты совершенно справедливо считаешь, что мне на роду написано разбить все встретившееся по пути стекло, а заодно и собственную голову. Совершенно справедливо. С того самого момента, как я имел неосторожность появиться на свет, все, к чему лежала моя душа, непременно доставляло неприятности или мне самому, или кому-нибудь другому. Любое мое увлечение каким-то образом создает затруднительную ситуацию. Последний пример – занятия живописью. Из этой истории я буду выпутываться всю жизнь. Сейчас тебе кажется, что я устрою катастрофу дома. Ничего подобного. Нет. Я повзрослел и поумнел. Ты считаешь, что я по уши влюблен в Майру? Так оно и есть. Но ты также думаешь, что я буду кричать, дергаться и все испорчу. И вот здесь ты глубоко ошибаешься. Я преобразился. Спроси матушку.

– Значит, ты не считаешь глупостью безнадежную любовь? – заметил Деронда.

– Я не склонен называть свою любовь безнадежной, – возразил Ганс с вызывающим хладнокровием.

– Мой дорогой друг, ты собственными руками готовишь себе страдания, – решительно заявил Деронда. – Она не выйдет замуж за христианина, даже если полюбит. Ты наверняка слышал, как она говорит о своем народе и своей религии?

– Это не может продолжаться долго, – уверенно возразил Ганс. – Она не встретит ни одного приличного еврея. Каждый мужчина этой национальности невыносимо пронырлив.

– Майра может вернуться в семью, о чем мечтает. Возможно, ее мать и брат – правоверные евреи.

– Если она захочет, я приму иудаизм. – Ганс пожал плечами и рассмеялся.

– Не говори глупости! Мне показалось, что ты испытываешь глубокое чувство, – рассердился Деронда.

– Так и есть. Тебе это чувство кажется безнадежным, а мне нет.

– Я ничего не знаю и не в состоянии объяснить, что происходит, но будет странно, если ты найдешь в чувствах Майры к тебе поддержку своим романтическим надеждам. – Деронда понимал, что говорит чересчур высокомерно.

– Я строю романтические надежды не на чувствах женщины, – заявил Ганс, упрямо стараясь говорить тем веселее, чем мрачнее становился его собеседник, – а на науке и философии. Природа создала Майру, чтобы она полюбила меня. Этого требует слияние наций. Этого требует исправление человеческого безобразия. А взаимное притяжение противоположностей это подтверждает. Я представляю собой полную противоположность Майре: белобрысый христианин, не способный чисто спеть и пары нот. Кто сможет со мной соперничать?

– Теперь понятно. Ты просто насмешничаешь, глумишься, а на самом деле не веришь ни единому своему слову, – с огромным облегчением проговорил Деронда, положив руку на плечо друга. – А я, как последний дурак, верю и отвечаю серьезно.

– Честное слово, все сказанное – чистая правда, – возразил Ганс, в свою очередь положив руку на плечо Деронды, так что их взгляды встретились. – Сейчас я как на исповеди. Я хотел тебе признаться сразу, как только ты вернешься. Матушка говорит, что ты опекун Майры, и считает себя в ответе за все, что может случиться с ней в нашем доме. Да, я люблю мисс Лапидот, поклоняюсь ей, но никогда не впаду в отчаяние и непременно стану достойным ее ответного чувства.

– Дорогой, это невозможно, – быстро проговорил Деронда.

– Я уже сказал, что готов стараться.

– Все равно ты не сможешь исполнить свое намерение, Ганс. Ты ведь столько раз решался помогать матери и сестрам.

– Ты имеешь право меня упрекнуть, старина, – мягко отозвался Мейрик.

– Возможно, я неблагороден, – продолжил Деронда без тени извинения, – но вряд ли стоит называть неблагородным желание предупредить, что ты питаешь безумные, безосновательные надежды.

– Но кто же пострадает, кроме меня самого? – высокомерно осведомился Ганс. – Я не собираюсь ничего ей говорить, пока не почувствую уверенности в положительном ответе. Нет, я лучше испытаю шанс здесь и проиграю, чем одержу несомненную победу где-нибудь еще. И я вовсе не собираюсь глотать яд отчаяния, хотя ты упорно суешь его мне в рот. Я отказываюсь от вина, так позволь мне немного опьянеть хотя бы от надежды и тщеславия.

– Со всей душой, если тебе от этого станет лучше, – ответил Деронда.

Несмотря на добродушный тон, его слова прозвучали холодно. Искреннее чувство осталось невысказанным. В эту минуту он испытывал то особенное раздражение, которое иногда постигает людей, чьим суждениям безоговорочно доверяют, – раздражение от осознания, что самого его считают далеким от желаний и искушений, свойственных тем, кому он покровительствует. Мы притворяемся, что наши наставники безгрешны, хотя часто лучшими учителями становятся те, кто лишь вчера исправил собственные ошибки. За годы дружбы Деронда успел смириться с самомнением Ганса, но прежде никогда не относился к нему нетерпимо. Ганс, в свою очередь, привык изливать собственные чувства, распространяться о своих делах, но никогда не интересовался подробностями жизни друга. Если же случайно что-то узнавал, то быстро забывал. И внешне, и внутренне Деронда оставался снисходительным, и более того: подобное положение вещей его устраивало, – но сейчас с негодованием, тем более острым, что его приходилось скрывать, отметил, что Ганс не допускает и мысли о соперничестве с ним, словно тот оставался вне подозрения наравне с архангелом Гавриилом. Одно дело – решительно вынести себя за скобки самому, и совсем другое – понять, что кто-то уже сделал это за тебя. Деронда предполагал, что Мейрик доставит ему неприятности, однако не мог предвидеть, что неприятности приобретут столь личную окраску. Он стыдился того, что надежды Ганса вызвали у него болезненное чувство, даже несмотря на убеждение в их нереальности. В сознании возник неприятный образ другой, изменившейся Майры. Сколько бы Деронда не доказывал себе, что никаких изменений не произойдет, все же одна уже их возможность тревожила его. Казалось, непутевый Ганс занял в переживаниях Деронды непропорционально значительное место, выйдя из роли спасенного неудачника и вызвав совершенно непохожие на дружеское сострадание чувства.

Появившись в Челси, Деронда не получил желанного утешения, услышав от миссис Мейрик, что она совершенно успокоилась насчет ее любимого, но непредсказуемого сына. Майра казалась более оживленной, чем прежде, и Даниэль впервые увидел, как она смеется. Это случилось во время разговора о Гансе. Майра поинтересовалась, видел ли Деронда, как мистер Ганс изображает различные характеры, даже не меняя костюма.

– Он переходит от одной роли к другой как пламя, в котором вы начинаете различать фигуры, не видя их! – воскликнула Майра, не в силах сдержать восторг. – Все происходит удивительно быстро. Мне никогда не нравились комические пьесы: действие в них происходило слишком медленно, – а мистер Ганс за минуту преображается в слепого барда, в Риенци[54]54
  Ди Риенци Кола (1313–1354) – итальянский политический деятель.


[Закрыть], обращающегося к римлянам, в балетного танцовщика и, наконец, в отчаявшегося молодого джентльмена. Всех их очень жалко, но все равно невозможно сдержать смех. – Майра тихо засмеялась, и звук ее смеха напомнил песню.