Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 51 страниц)

– Почему вы не считаете себя хорошей иудейкой? – удивился Деронда.

– Потому что невежественна. Мы никогда не соблюдали законов, а жили среди христиан по их правилам. Отец часто насмехался над строгостью иудеев в отношении пищи и других традиций. Думаю, мама была правоверной, но не могла бы запретить мне любить тех христиан, кто относится ко мне лучше моих соплеменников. Да я бы и не послушалась ее. Мне намного легче любить, чем ненавидеть. Когда-то я прочитала пьесу на немецком языке, в которой героиня говорит нечто подобное.

– «Антигона», – догадался Деронда.

– Ах, так вы знаете! Только не думаю, чтобы мама запретила мне любить своих лучших друзей. Она была бы им благодарна. О, если бы мы с ней встретились и узнали друг друга такими, как стали сейчас, благословение наполнило бы меня, а душа испытала бы единственное желание: любить маму!

– Да благословит тебя Господь, дитя мое! – отозвалась миссис Мейрик, тронутая до глубины своего материнского сердца. Чтобы сменить тему, она обратилась к Деронде: – Удивительно, что Майра так хорошо помнит матушку, словно и сейчас ее видит, но совсем не может вспомнить брата – кроме того, что он нес ее на руках, когда она устала, и стоял рядом, когда она сидела у мамы на коленях. Наверное, он редко оставался дома, так как был уже взрослым. Жаль, что брат для нее чужой человек.

– Он хороший. Я уверена, что Эзра хороший, – горячо заверила Майра. – Он любил маму и, думаю, заботился о ней. Я помню о нем и кое-что еще: например, однажды мама позвала: «Эзра!» – и он откликнулся: «Да, мама!» – Эти слова Майра произносила с разной интонацией, и в голосе ее слышалась любовь. – Да, я чувствую, что он хороший, и это меня успокаивает.

Миссис Мейрик и Деронда обменялись быстрыми взглядами: брат вызывал у хозяйки дома такие же сомнения, как и у Даниэля. Между тем Майра продолжала:

– Разве не чудесно, что голоса я помню лучше всего? Наверное потому, что они проникают в душу глубже, чем другие впечатления. Я часто думаю, что небеса населены голосами.

– Да, такими, как твой, – подтвердила Мэб, до этого хранившая скромное молчание, а сейчас заговорившая смущенно, как всегда в присутствии Деронды. – Мама, попроси Майру спеть. Мистер Деронда еще ни разу ее не слышал.

– Вы сейчас, вероятно, не расположены к пению? – осведомился Деронда с еще более почтительной мягкостью, чем прежде.

– О, почему же? Спою с удовольствием, – отозвалась Майра. – Теперь, когда я отдохнула, голос начал постепенно возвращаться.

Возможно, простота ее обращения происходила не только от ее цельной натуры. Обстоятельства жизни заставляли девушку смотреть на все, что делала, как на необходимую работу. А работать она начала прежде, чем успела себя осознать.

Майра тут же встала и подошла к фортепиано. На уверенное прикосновение маленьких пальцев старый инструмент отозвался лучшими звуками, на какие был способен. Деронда выбрал место, откуда мог беспрепятственно наблюдать за ней во время пения.

Представьте Майру, чья внешняя красота, казалось, была присуща ей по праву: темные волосы, аккуратно зачесанные назад, спускалась по спине волнистыми прядями; безупречный профиль напоминал камею, вырезанную из раковины, однако по счастливому стечению обстоятельств украшенную темными драгоценными камнями глаз и шелковыми лентами бровей; тонкие ноздри дрожали при малейшем движении, а маленькие, безупречной формы уши и четко очерченный подбородок придавали ее облику изящество, не имевшее ничего общего с изнеженной слабостью.

Майра пела арию Бетховена «Per pieta, non dirmi addio»[38]38
  Молю, не говори: «Прощай» (ит.).


[Закрыть] с приглушенной, но пронзительной силой, которая составляет сущность совершенного исполнения, заставляя забыть обо всем на свете и погрузиться в музыку. Голос ее звучал естественно, как птичий щебет, и обращался к сердцам дорогих и любимых людей. Поначалу Деронда смотрел на девушку, но вскоре прикрыл глаза ладонью, чтобы всецело отдаться чарующим звукам. Однако, решив, что выглядит невежественно, к концу выступления снова открыл глаза и встретил молящий взгляд Майры.

– Ни одно произведение не доставляло мне такого наслаждения, как это, – признался он благодарно.

– Вам понравилось мое пение? Я очень рада! – ответила Майра с восторженной улыбкой. – Я пережила глубокое разочарование, потому что мой голос не оправдал тех надежд, которые на него возлагали. Но теперь, кажется, с его помощью я смогу зарабатывать на хлеб. Меня очень хорошо учили, и вот теперь появились две ученицы, которых нашла мисс Мейрик. За каждый урок они платят по золотому.

– Кажется, у меня есть знакомые дамы, которые после Рождества найдут вам много новых учениц, – ответил Деронда. – Вы согласны петь перед всеми, кто пожелает вас услышать?

– Да-да, конечно. Я очень хочу зарабатывать. Миссис Мейрик считает, что я могу также обучать чтению и устной речи. Но если никто не захочет у меня учиться, сделать это будет трудно. – В улыбке Майры мелькнула искра веселья, которой Деронда еще не видел. – Скорее всего я найду ее в бедности – я говорю о маме. Надо собрать для нее денег. Да и сама я не могу постоянно пользоваться милостыней, хотя, – здесь она бросила взгляд на всех троих, – должна признаться, что это самая приятная милостыня на свете.

– Думаю, вы скоро разбогатеете, – с улыбкой заверил ее Деронда. – Знатные леди непременно захотят, чтобы вы учили их дочерей. Но это мы узнаем позже, а сейчас спойте нам еще.

Майра охотно согласилась и исполнила несколько произведений Гордиджиани и Шуберта, а когда встала из-за фортепиано, Мэб попросила:

– О, Майра, спой, пожалуйста, твой милый гимн.

– Но он же скорее похож на детский лепет, чем на песню, – смутилась та.

– Что за гимн? – удивился Деронда.

– Еврейский религиозный псалом, который Майра помнит с младенчества: его пела ее мама, – пояснила миссис Мейрик.

– Я бы очень хотел его услышать, – признался Деронда. – Конечно, если вы сочтете меня достойным священной мелодии.

– Если хотите, я спою, – согласилась Майра. – Только по-своему, ведь слов я не знаю. Вы знаете иврит? Если да, то мое пение покажется вам бессмысленной чепухой.

Деронда покачал головой.

– Для меня все сойдет за еврейский язык.

Майра села, грациозно скрестив изящные руки, закинула голову так, словно над ней склонилось любимое лицо, и запела. Сейчас ее голос зазвучал еще мягче, нежнее, чем прежде.

– Кажется, если бы я даже знала слова, то все равно продолжала петь по-своему, – призналась Майра, исполнив короткий гимн несколько раз.

– Почему бы и нет? – согласился Деронда. – Эти звуки полны высшего смысла.

– Конечно, – поддержала миссис Мейрик. – Мать до последнего вздоха слышит в речи своего ребенка, даже взрослого, трогательный для нее лепет. Если бы мне удалось дожить до тех лет, когда мой Ганс состарится, я бы все равно видела в нем маленького мальчика. Я часто повторяю, что материнская любовь подобна дереву, сохранившему все свои сучья и ветви.

– А разве не такова дружба? – с улыбкой возразил Деронда. – Не позволим матерям слишком многое на себя брать.

Хозяйка покачала головой.

– Проще найти старую мать, чем старого друга. Дружба начинается или с симпатии, или с благодарности. То и другое имеет неглубокие корни. А материнскую любовь вырвать нельзя.

– Вряд ли ваш гимн подействовал бы на меня сильнее, если бы я понимал слова, – заметил Деронда, глядя на Майру. – Во Франкфурте я посетил синагогу, и должен признаться, что служба так же глубоко проникла в душу, как если бы я понимал слова литургии.

– О, вам понравилось? – горячо заинтересовалась Майра. – А мне казалось, что никто, кроме нашего народа, не способен ощутить красоту литургии; что она спрятана от мира, как река на дне глубокого ущелья. То есть… – Она умолкла, чувствуя, что не может закончить сравнение.

– Понимаю, – отозвался Деронда. – Но ведь на самом деле отличий почти нет. Наша религия многое почерпнула из иудейской, а религиозное чувство иудеев имеет много общего с чувствами других людей. Точно так же еврейская поэзия, по-своему уникальная, чем-то напоминает поэзию других народов. И все же принято считать, что иудей острее чувствует влияние обрядов своей религии, чем люди других вероисповеданий. Хотя, – Деронда задумался, – это не всегда так.

– Да, не всегда, – грустно согласилась Майра. – Я это видела. Видела, как некоторые из них насмехаются над своей религией и передразнивают ее. Разве это не то же самое, что смеяться над родителями или радоваться их позору?

– Некоторые умы постоянно противятся мыслям и учреждениям, которые их воспитали, и поклоняются чужим идеалам. Они просто презирают то, что находится рядом, – с сожалением пояснил Деронда.

– Но вы не такой, – заключила Майра, пристально глядя на него.

– Думаю, не такой, – согласился он. – Но ведь я не был воспитан в иудейской вере.

– Ах, я постоянно об этом забываю, – разочарованно спохватилась Майра и слегка покраснела.

Деронда тоже смутился. Повисла неловкая пауза, которую он прервал игривыми словами:

– Как бы там ни было, нам придется терпеть друг друга, поскольку, если мы все пойдем против наших учений, в конце концов, запутаемся в различиях.

– Наверняка, – поддержала его миссис Мейрик. – И все же можно почитать родителей, не следуя в точности их убеждениям и не повторяя крой их одежды. Мой отец был шотландским кальвинистом, а мать – французской кальвинисткой. Я же ни то ни другое, и все-таки свято чту память своих родителей.

– Но я не смогу перестать быть еврейкой, – настойчиво заявила Майра, – даже если сменю веру.

– Конечно, дорогая. Но если бы евреи и еврейки переменили свою религию, перестали подчеркивать различия между собой и христианами, то на земле не осталось бы ни одного еврея! – жизнерадостно заключила миссис Мейрик.

– О, пожалуйста, не говорите так! – воскликнула Майра со слезами на глазах. – Это первые недобрые слова, которые я от вас услышала. Никогда не соглашусь ступить на этот путь. Никогда не откажусь от маминого народа. Мне пришлось убежать от отца, но если бы он пришел – старым, слабым, бедным и беспомощным, – разве смогла бы я сказать: «Это не мой отец»? Если бы он терпел позор, мне пришлось бы разделить позор с ним. Он, а не кто-то другой, послан мне в отцы. Так же и с моим народом. Я навсегда останусь еврейкой. Я буду любить христиан, если они окажутся такими же добрыми, как вы, но никогда не отвернусь от своего народа и всегда буду поклоняться Богу так, как поклоняется он.

Говоря это, Майра, сжав маленькие кулачки, вызывающе смотрела на миссис Мейрик. В эту минуту она показалась Деронде воплощением того национального духа, который заставлял людей после долгого и открытого следования догматам католицизма отказаться от богатства и высокого положения в обществе, чтобы начать новую жизнь в отступничестве, присоединившись к своему народу и провозгласив: «Я – еврей».

– Майра, Майра, дорогое дитя, ты неправильно меня поняла! – в тревоге воскликнула миссис Мейрик. – Избави меня Бог от того, чтобы советовать тебе идти против собственной совести. Я просто упомянула о том, что могло бы случиться при известных условиях. Но лучше не умничать. Прости, умоляю! Мы никогда не станем отрывать тебя от тех, кто, по твоему мнению, обладает на тебя большими правами.

– Я готова сделать для вас все, что угодно, поскольку обязана вам жизнью, – заверила Майра, все еще не успокоившись.

– Тише, тише, – остановила ее миссис Мейрик. – Я уже достаточно наказана за пустую болтовню.

– Но ведь все в мире когда-нибудь заканчивается, и мы обязаны об этом думать, – вступила в разговор Мэб, не в силах больше молчать.

Деронда с улыбкой посмотрел на наивную белокурую девушку и саркастически заметил:

– Идея всеобщего конца недалеко нас уведет. А чувства Майры относятся к тому, что происходит сейчас.

Сконфуженная Мэб пожалела, что открыла рот: судя по всему, мистер Деронда решил, будто она придирается к Майре, – однако, начав говорить, остановиться трудно, и она решила оправдаться:

– Я всего лишь хотела сказать, что нам следует иметь мужество слушать друг друга, иначе вообще придется молчать.

Мэб не надеялась на ответ, разделяя мнение Сократа: «Зачем человек живет, если не ради удовольствия порассуждать?»

Вскоре Деронда распрощался. Миссис Мейрик вышла его проводить и обменяться несколькими словами о Майре.

– Ганс приедет на Рождество и остановится у меня, – сообщил Даниэль.

– Вы написали об этом в Рим? – Лицо миссис Мейрик вспыхнуло радостью. – Как великодушно и предусмотрительно! Рассказали о Майре?

– Просто упомянул. Решил, что он уже все знает от вас.

– Должна признать свою вину: я до сих пор не написала о ней ни слова. Всякий раз собиралась все подробно изложить, но так и не решилась. А девочек попросила предоставить это мне. И все же огромное вам спасибо!

Деронда прочитал тайные мысли миссис Мейрик, и мучившее его беспокойство усилилось. Пришлось признать, что ни один мужчина не мог смотреть на эту изящную, изысканную девушку, чтобы не влюбиться в нее, однако весь жар его души сосредоточился на сопротивлении возможному чувству. Существуют на свете персонажи, считающие себя трагическими из-за того, что бодро шагают в болото и тянут за собой других, а увязнув, кричат во все горло и винят всех вокруг. Сознание Деронды не допускало подобного поведения.

«Сейчас я крепко сжимаю поводья, – подумал он, – и ни за что не выпущу их из рук. Буду заходить в этот дом как можно реже».

Он ясно представлял возможные препятствия. Разве он сможет выступить защитником Майры и помощником миссис Мейрик, чьим заботам поручил девушку, если предстанет в роли обожателя? Тем более что она его не любит и не согласится выйти замуж. Майра была цельной натурой и не вынесла бы раздвоения. Даже если любовь заставит ее принять предложение человека иной религии и национальности, она никогда не будет счастлива, сознавая, что поступила против убеждений своего народа, и постоянно испытывая угрызения совести.

Деронда видел эти последствия так же ясно, как мы видим опасность испортить собственную хорошо начатую работу. Какое удовольствие доставляла мысль, что ему удалось спасти познавшее горе дитя! Найдя на обочине выпавшего из гнезда птенца коноплянки – как мы стараемся его защитить, как радуемся признакам его выздоровления! Наша гордость часто принимает нежный оттенок, а себялюбие теряет корыстный характер, когда мы прилагаем незаметные усилия, чтобы вырвать чужую жизнь из пучины несчастий, и с тайной радостью мечтаем о триумфе.

«Это все, что мне нужно. Я скорее дам руку на отсечение, чем позволю себе нарушить ее покой, – думал Деронда. – Редкое счастье – доверить Майру таким друзьям, как Мейрики: добрым, деликатным, без тени высокомерия в манерах. Среди них она чувствует себя не только безопасно, но и счастливо. Если вдруг что-то не заладится, другой такой обители не найти. Но какой смысл в моих клятвах и рассуждениях о том, что и как может случиться, если сюда явится бесцеремонный Ганс и все испортит?»

А подобный результат был весьма вероятен. Ганс словно был создан для неурядиц и несчастий. Однако запретить ему вернуться в Лондон было невозможно. Посоветовать отложить приезд, сославшись на какой-нибудь вымышленный повод и скрыв истинную цель? Нет, бессмысленно. Не видя выхода, Деронда попытался убедить себя, что они с миссис Мейрик глупо тревожатся из-за случайностей, которые могли бы и не произойти. Однако попытка не удалась. Напротив, воображение живо представило образ Ганса, влюбленного в Майру.

Спасение несчастной еврейки от попытки утопиться не создало бы сенсации в полицейских отчетах, однако ее удивительное превращение в столь редкое создание, как Майра, стало событием выдающимся, чреватым неординарными последствиями, хотя Деронда ни на секунду не останавливался на предположении, что последствия эти способны изменить его жизнь. Образ Майры еще не являлся ему в лучезарном сиянии взаимной любви.

Что же касается поисков матери и брата, то слова Майры дали Деронде предлог отложить немедленные действия. Впрочем, нежелание принять необходимые меры вызвало угрызения совести ничуть не меньшие, чем нежелание узнать правду о собственной матери: в обоих случаях оставалось ощущение невыполненного долга детей по отношению к родителям, – однако его удерживало инстинктивное опасение узнать правду.

«Начну с того, что спокойно осмотрюсь, – наконец решил Деронда. – Не исключено, что кто-нибудь из евреев мне поможет. Подожду до Рождества».

Что бы мы делали без календаря, желая отложить исполнение неприятного обязательства? Теперь же замечательная система исчисления времени неизменно дарит нам день, до наступления которого бессмысленно браться за неприятное дело.

Глава VI

Тем временем Деронда начал бродить по лондонским кварталам, населенным простыми евреями. Заходил в синагоги во время службы, заглядывал в лавки, изучал лица – путь не самый быстрый с точки зрения розысков родственников Майры. Почему же он не обратился к почтенному раввину или другому члену еврейской общины? Он собирался так поступить – после Рождества. Дело в том, что, несмотря на склонность находить поэзию в обыденных вещах, там, где возникал острый личный интерес, Деронда, как и все мы, отворачивался от неудобной реальности, которая никогда не считается с нашими вкусами. Нам известно, что энтузиазм прекрасно чувствует себя в мире идей: легко выносит запах чеснока в Средние века и не замечает ветхости старины, – однако сразу становится брезгливым, когда приходит в столкновение с идеалами, обращенными в плоть и кровь, и при каждом столкновении с ними испытывает тошноту.

Что значат грязные лавки и отталкивающие лица по сравнению с восторгом воображаемого чувства, если мы перенесемся в Кордову времен Шломо Ибн Габироля[39]39
  Ибн Габироль Шломо (1021–1058) – еврейский поэт и философ.


[Закрыть] и увидим величественные образы несчастных преследуемых евреев? Или перенесемся на берега Рейна, в конец одиннадцатого века, когда в ушах людей, ожидавших сигнала Мессии, подобно собачьему лаю раздается вдруг победный крик крестоносцев, и перед этими героями, вооруженными огнем и мечом, встает согбенная фигура оскорбленного еврея, героически смотрящего в лицо пыткам и смерти?

Вся сила поэтического стремления к идеалу познается в возвышении ежедневного факта, а не в витании в облаках. Восторгаться пророческими видениями царства всеобщего мира гораздо легче, чем видеть его наступление в газетных объявлениях. Большинство из нас, осторожных людей, оказавшись в центре Армагеддона, может не почувствовать ничего странного, кроме небольшого раздражения от дыма в воздухе и чуть заметного содрогания земли.

Как правило, Деронда порицал теоретическое поклонение идеалам до соприкосновения с реальной жизнью, однако сейчас, видя Майру и считая себя обязанным разделить ее переживания, смотрел на каждого еврея и еврейку применительно к ней и предчувствовал, какая борьба развернется в сердце девушки между ее представлением о неведомых матери и брате и суровой действительностью. Предчувствовал тем острее и болезненнее, чем яснее осознавал, что подобное столкновение судьба могла преподнести ему самому. Нельзя утверждать, что богатые евреи вызывали у Деронды более приятное впечатление, однако, поскольку вероятность обнаружить родственников Майры среди представителей этого сословия была крайне мала, он не думал об этом.

В таком настроении он бродил по лондонским кварталам, не ожидая определенных результатов, а подготавливая свой ум к будущим размышлениям, равно как и к действиям. Точно так же, если бы родство связывало Майру с горняками Уэльса, он мог бы отправиться туда, чтобы ближе познакомиться с этим народом и между делом кое-что узнать об истории забастовок.

Он и правда не стремился найти никого конкретно, а потому, по обыкновению взглянув на фамилию хозяина очередной лавки, уходил вполне удовлетворенным, убедившись, что это не Эзра Коэн. Больше того, он всей душой желал, чтобы Эзра Коэн не держал собственную лавку. Считается, что желания не проходят бесследно, а обладают зловещей силой. В соответствии с этим убеждением мир устроен таким образом, что если вы ненавидите страдающих косоглазием людей, то скорее всего ваш ребенок родится с этим недостатком. Оптимистичные люди решительно отрицают эту мрачную теорию вероятностей и воспринимают собственные желания как добрые предзнаменования их благополучного исполнения.

Как бы то ни было, но однажды утром, свернув на боковую улочку, чтобы скрыться от шума и толчеи Холборна, Деронда заметил в окне одной лавки красивые серебряные застежки – вероятно, от католического молитвенника, – первым делом подумал о леди Мэллинджер: обладая сугубо протестантским вкусом к подобным католическим излишествам, она бы с удовольствием носила сделанный из этих застежек браслет. Деронда остановился, чтобы рассмотреть их подробнее, и понял, что лавка представляет собой некое подобие ломбарда, где главное место занимают ювелирные изделия, кружева и прочие вещицы – преимущественно старинные. Вывеска в углу гласила: «Обмен и ремонт часов и ювелирных украшений». Внимание его не осталось незамеченным: в дверях появился торговец – очевидно, еврей – и радушно поздоровался:

– Добрый день, сэр.

Испугавшись настойчивости хозяина лавки, Деронда торопливо ответил на его приветствие и перешел на другую сторону улицы. С расстояния отлично читалось имя хозяина лавки: «Эзра Коэн».

Возможно, на сотнях других вывесок также могло стоять имя Эзры Коэна, однако Деронду поразило, что по возрасту лавочник вполне мог оказаться братом Майры.

По дороге домой Деронда попытался убедить себя в том, что нет серьезных оснований считать торговца братом Майры, а затем пришел к выводу, что даже если этот Эзра действительно тот, кого он ищет, Даниэль не должен сообщать Майре о печальном открытии. Правда, эта мысль недолго волновала его ум, и Деронда спросил себя, имеет ли он право устраивать жизнь другого человека по своим понятиям. Разве мысленно он не восставал против той тайны, которой другие окружили его собственную жизнь?

Во всяком случае эта внутренняя полемика была преждевременна: пока он еще не сделал определенного открытия. Таким образом, Деронда решил, что вернется в лавку, когда сочтет нужным, и купит застежки для леди Мэллинджер. Несколько дней подряд его занимал сэр Хьюго: баронету предстояло выступить с речью по одной животрепещущей политической проблеме, а потому он хотел, чтобы Деронда изучил и изложил в письменном виде юридическую сторону вопроса. По обыкновению их мнения разошлись, и хотя расхождение во взглядах огорчало баронета, выслушав точку зрения Деронды, он с удовлетворением заметил:

– Черт возьми, Дэн! Почему ты не выскажешь это во всеуслышание? Ты, конечно, не прав и успеха не добьешься, но для молодого человека нет лучшего способа показать себя. На твоем месте я непременно воспользовался бы такой возможностью. Если не упустишь случая произвести впечатление, то вскоре можешь оказаться в парламенте. Сам знаешь, как мне будет приятно.

– Сожалею, что не делаю того, что могло бы вас порадовать, сэр, – ответил Деронда. – Но никак не могу убедить себя посмотреть на политику как на профессию.

– Почему же? Если человек не предназначен для общественной жизни своим рождением и положением, ему остается одно: пробиться собственными силами. Дела страны требуют решения: правительство ее величества должно работать, как справедливо заметил старый герцог. А этого, мой мальчик, никогда не произойдет, если каждый будет рассматривать политику как нечто требующее вдохновенного призвания. Если тебе предстоит заседать в парламенте, то не годится болтаться без дела и ждать призыва то ли с небес, то ли от избирателей.

– Не хочу зарабатывать на жизнь убеждениями, – возразил Деронда. – Особенно заимствованными убеждениями. Не хочу никого винить, но многие молодые люди не стесняются ради славы подниматься на трибуну и расточать обещания от имени партии.

– Вот что я тебе скажу, Дэн, – парировал сэр Хьюго. – Без актерской игры невозможна общественная деятельность. Тот, кто противится этому, просто непрактичный. Если приходится управлять людьми, то это следует делать посредством их же собственных идей. Я согласен с архиепископом Неаполя: чтобы справиться с чумой, он организовал крестный ход к мощам святого Януария. Бесполезно издавать королевский указ против распространенных предрассудков.

– Иногда приходится прибегать к обману, – ответил Деронда. – Но одно дело сказать себе: «В этом случае остается лишь надеть шутовской колпак и широко улыбнуться», – и совсем другое – постоянно носить колпак в кармане и упражняться в улыбках. Не вижу ни одной общественной необходимости, которая мешала бы держать знамя идеала, чтобы ограничивать подобные отклонения от прямой дороги. Однако, занявшись политикой, не трудно принять собственный успех за общественную необходимость.

После этого неприятного разговора Деронда решил осуществить запланированный визит в лавку Эзры Коэна. По дороге он мысленно применял недавно высказанные им слова о позволительности обмана в случае крайней необходимости к личной причине, заставившей его вернуться в этот непривлекательный квартал. Даниэль решительно не знал, насколько ему позволительно скрывать от Майры то, что удастся узнать о ее родственниках. Он невольно замедлял шаги и время от времени останавливался перед самыми приличными, достойными внимания джентльмена лавками.

Его внимание привлекла одна букинистическая лавка: на узком столе выставленном на улицу, лежали книги всех времен, начиная с бессмертных поэм Гомера и заканчивая дешевыми романами для чтения в дороге. Деронда обнаружил здесь кое-что интересное для себя, а именно прекрасно изданную автобиографию польского еврея Соломона Маймона[40]40
  Маймон Соломон (1751/1754–1800) – философ, критик Канта.


[Закрыть]. Он взял книгу со стола и вошел в лавку, чтобы заплатить. Даниэль ожидал найти за прилавком неопрятного продавца, демонстрирующего общее для всех букинистов безразличие к покупателю, однако увидел человека, поразившего его с первого взгляда. Неопределенного возраста, с желтой, похожей на слоновую кость иссохшей кожей, в потертой ветхой одежде он сидел на табуретке и читал вчерашний номер «Таймс», однако тут же отложил газету и взглянул на входящего покупателя. В сознании Деронды мелькнула мысль, что именно такое лицо могло принадлежать великому пророку эпохи изгнания или гениальному средневековому поэту. Это было прекрасное еврейское лицо, на котором виднелись следы физических страданий. Мелкие черты были четко очерчены; лоб невысокий, но широкий, окаймленный кудрявыми черными волосами. Возможно, лицо это никогда не отличалось особой красотой, однако всегда выражало силу мысли и духа. Сейчас, благодаря отрешенному взгляду и желтоватой бледности на фоне темных книг, его можно было принять за мученика в тюрьме инквизиции, которую разрушила внезапно напавшая толпа. В то же время устремленный на случайного покупателя живой, заинтересованный взгляд словно спрашивал, что тот принес – освобождение или смерть. Скорее всего местным обитателям этот человек был давно знаком, однако его странный вид так поразил Деронду, что он не сразу спросил:

– Сколько стоит эта книга?

Не вставая, еврей взял книгу и, пролистав, ответил:

– Цена здесь не обозначена, а мистера Рэма сейчас нет. Я присматриваю за лавкой, пока он обедает. Сколько вы готовы за нее заплатить?

Он положил книгу на колени, прикрыл ладонью и внимательно посмотрел на Деронду, который с неприязнью подумал, что, возможно, этот поразительный персонаж хочет понять, какую выгоду удастся извлечь из невежества покупателя, однако уточнил:

– А вы не знаете, сколько она стоит?

– Я не знаю рыночной цены. Но позвольте узнать, вы читали эту книгу?

– Нет, но читал рецензию. Потому и решил купить.

– Вы интересуетесь еврейской историей? – В голосе послышалась искренняя радость.

– Безусловно, я интересуюсь еврейской историей, – спокойно ответил Деронда. Негодование, что он неожиданно подвергся допросу, сменилось любопытством.

Странный еврей внезапно поднялся, и Деронда ощутил, как крепко сухая ладонь сжала его руку, услышал хриплый взволнованный голос – почти шепот:

– Вы из нашего народа?

Деронда густо покраснел, а потом покачал головой и коротко ответил:

– Нет.

Еврей тут же отдернул руку, выражение заинтересованности сменилось равнодушием, и, протянув книгу, произнес с холодной вежливостью:

– Полагаю, сэр, что мистер Рэм сочтет полгинеи достаточной суммой.

Впечатление от этой перемены – потом Деронда не раз вспоминал его с улыбкой – оказалось странно обескураживающим и унизительным, как будто некое высокопоставленное лицо сочло его неимущим и предоставило скидку. Однако сказать было нечего: Деронда заплатил полгинеи, коротко попрощался и ушел в дурном расположении духа.

Спустя пару минут он вошел в лавку Коэна и увидел пышущее здоровьем, полное лицо, услужливо склонившееся перед клиентом, рассматривающим три серебряные ложки. Увидев посетителя, Коэн позвал:

– Мама! Мама! – и с вежливой улыбкой пояснил: – Одну минуту, сэр. Она сейчас подойдет.

Деронда смотрел на внутреннюю дверь с тревогой, которая не исчезла при виде энергичной женщины явно за пятьдесят. Ее нельзя было назвать крайне отвратительной. Она выглядела, подобно многим пожилым еврейкам, так, как будто, приводя себя в порядок, не часто прибегала к воде и скорее всего спала в тяжелых серьгах, кольцах и ожерелье. Больше всего Деронду расстроило то обстоятельство, что женщина не отличалась грубостью и уродливостью, чтобы исключить всякое ее родство с Майрой. Напротив, он пытался освободить ее лицо от печати времени и был вынужден признать: у этой женщины вполне могла быть прелестная элегантная дочь, чертами и выражением лица подобная Майре. Особенно раздражали сходством формы брови.

Добродушно, по-матерински взглянув на Деронду, женщина спросила низким гортанным голосом:

– Чем могу помочь, сэр?

– Хотелось бы поближе рассмотреть выставленные в витрине серебряные застежки, – ответил Даниэль.

Достать их оказалось нелегко, и сын, заметив это, быстро подошел.

– Сейчас помогу, мама, сейчас помогу. – Он дотянулся до застежек и подал их Деронде, с улыбкой заметив: – Мама слишком гордая, все хочет делать сама. Когда заходит благородный покупатель, то я не смею иметь с ним дело, а должен пригласить ее. Но я не могу допустить, чтобы она причинила себе вред чрезмерным напряжением.

С этими словами мистер Коэн подошел к матушке, а та дружелюбно усмехнулась и посмотрела на Деронду так, словно хотела сказать: «Мальчик шутит, но вы же видите, что он лучший сын в мире».

Деронда принялся внимательно изучать застежки.