Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц)

– Не говори о смерти таким легким тоном, дорогой.

– Тон вовсе не легкий, Лу, поскольку за отказ мне придется заплатить крупную сумму – не меньше сорока тысяч фунтов.

– Но с какой стати нам нужно приглашать их в Аббатство? – удивилась леди Мэллинджер. – Мне не нравятся женщины, которые играют в рулетку подобно леди Крэгстон.

– Ну, недельку как-нибудь потерпишь. К тому же будущая миссис Грандкорт совсем не похожа на леди Крэгстон, поскольку играла совсем мало, точно так же, как я не похож на маклера, хотя и принадлежу к партии вигов. Я хочу поддержать с Грандкортом добрые отношения и показать поместье во всей красе, чтобы он меньше думал о Диплоу. Пока не знаю, удастся ли склонить его к сделке. Если Дэн согласится туда съездить, то сможет забросить наживку, чем окажет мне огромную услугу.

– По-моему, Даниэль не слишком жалует мистера Грандкорта. Разве не так? – заметила Луиза, вопросительно взглянув на Деронду.

– Все равно не удастся избежать встречи со всеми, кого не жалуешь, – ответил Деронда. – Поеду в Диплоу, раз этого хочет сэр Хьюго, тем более что делать все равно нечего.

– Вот славный малый! – воскликнул довольный баронет. – Даже если визит не покажется тебе приятным, ты получишь полезный опыт. В годы молодости ничто не проходило мимо меня, и тебе тоже следует изучать людей и их манеры.

– Да, но я уже видел и Грандкорта, и кое-какие из его манер, – возразил Деронда.

– На мой взгляд, манеры не слишком приятные, – вставила леди Мэллинджер.

– И все же он имеет успех у женщин, – иронично заметил сэр Хьюго, – а года в двадцать два – двадцать три был необыкновенным красавцем, как и его отец, но, в отличие от отца, не выбрал в невесты богатую наследницу. А если бы в придачу к моей земле – черт его подери! – женился на мисс Эрроупойнт, то получил бы целое княжество!

Обдумывая предстоящее путешествие, Деронда испытывал меньшую неприязнь, чем когда давал согласие. История замужества молодой леди из Лебронна его заинтересовала, а рассказ Лаша о побеге от того самого человека, чье предложение она впоследствии приняла, пролил новый свет на ее игру в рулетку. Возможно, именно внезапный переход от лихорадочного блеска светской жизни к угнетающей бедности подтолкнул ее к браку, прежде ненавистному. Все это говорило о натуре увлекающейся, любящей борьбу, а подобные существа неизбежно вызывали сочувствие Даниэля – возможно, из-за боли, вытекавшей из его неизвестного происхождения. Даниэля привлекали люди, которые, как Ганс Мейрик, нуждались в его защите, спасении, некоем благотворном влиянии. В то же время он инстинктивно отворачивался от тех, кому улыбнулась удача. Однако в душевном порыве, заставившем выкупить ожерелье и до сих пор не утихнувшем, помимо привычного сочувствия несчастным присутствовало и нечто еще, похожее на невольное восхищение женственностью. Деронда был подвержен очарованию подобного рода и рисовал в воображении абсолютно утопические картины собственного будущего, и все же каждый, кто знал особенности его характера, легко предугадал бы, что Деронда был более склонен любить молча, несмотря на весь пыл. Сдержанность Деронды в проявлении чувств проявилась уже в том, что его воображение было занято двумя женщинами, но при этом ни в одной из них он не видел объекта реальной любви. Ганс Мейрик со смехом говорил другу, что тот напоминает странствующего рыцаря, и все, что происходило в сознании Деронды в отношении Майры и Гвендолин, доказывало справедливость наблюдения.

Даниэль безотлагательно написал Грандкорту о желании приехать, а в ответ получил вежливое заверение, что его появление доставит огромное удовольствие. Надо сказать, что это не было абсолютным лицемерием. Грандкорт догадывался, что визит вызван желанием баронета достичь цели, и решил не противиться этому. К тому же ему весьма нравилась мысль, что этот замечательный парень, которого он считал тайным кузеном, увидит – возможно, не без ревности, – как Хенли Мэллинджер Грандкорт исполняет почетную роль официального жениха прекрасной молодой леди, на которую Деронда взирал с восхищением.

Сам Грандкорт ревновал только к тем людям и обстоятельствам, которые угрожали его власти. Впрочем, в нынешней ситуации этого не следовало опасаться.

Глава II

– Сейчас в Диплоу гостят мои родственники, – сообщил Грандкорт. – Приедете туда завтра? Я пришлю экипаж за миссис Дэвилоу. Хочу, чтобы вы объяснили, каких перемен желаете в комнатах. Все должно быть сделано во время нашего пребывания в Райлендсе. Завтра – единственный свободный день.

Грандкорт сидел в гостиной Оффендина, положив одну руку на спинку дивана, а вторую зажав между скрещенными коленями, – в позе человека, с интересом наблюдавшего за той, к кому обращался. Никогда не любившая вышивку Гвендолин после помолвки с особым рвением занялась рукоделием, однако не преуспела в этом деле. Последнюю неделю жених и невеста проводили время преимущественно в прогулках верхом, однако всегда оставляли несколько часов для общения тет-а-тет, которое, впрочем, Гвендолин вовсе не находила противным. Грандкорт очень ей нравился. Отвечая на ее вопросы о том, что он делал и видел в жизни, он обнаруживал редкое умение говорить и каким-то неуловимым образом доказать, что все глупости совершаются не им, а другими людьми. Обладающий несомненными достоинствами человек наделен суверенным правом осуждения. К тому же поведение Грандкорта как жениха никогда не нарушало границ влюбленного почтения – столь же ненавязчивого, как легкий аромат роз, и льстившего самолюбию Гвендолин. Впрочем, однажды он осмелился поцеловать невесту в шею, чуть ниже уха. От неожиданности Гвендолин вздрогнула и в волнении вскочила.

– Прошу прощения. Я вас напугал? – поспешно проговорил Грандкорт.

– О, ничего особенного, – ответила Гвендолин, испугавшись самой себя. – Просто не выношу, когда меня целуют под ухом.

Она игриво рассмеялась и снова села, однако сердце забилось часто, со смутным страхом: она не имела права отталкивать его, как оттолкнула бедного Рекса. Грандкорт счел волнение благоприятным признаком, но заключил, что впредь не будет нарушать пределов допустимой вольности.

Мелкий нудный дождик помешал прогулке верхом, однако приятной компенсацией стал прибывший из Лондона большой ящик с восхитительными вещами, заказанными Грандкортом. Миссис Дэвилоу разложила их на столах, и Гвендолин, предвкушая удовольствия будущей жизни, с озорной улыбкой спросила:

– Почему завтра – единственный свободный день?

– Потому что послезавтра открывается охота, – ответил Грандкорт.

– А потом?

– Потом мне придется отлучиться, но я постараюсь управиться за два дня.

Заметив, что невеста переменилась в лице, Грандкорт накрыл ее руку своей ладонью.

– Вы возражаете против моего отъезда?

– Возражать не имеет смысла, – холодно ответила Гвендолин, изо всех сил стараясь справиться с искушением признаться, что догадывается, куда он едет и к кому.

– Имеет смысл, – возразил Грандкорт, сжимая ее ладонь. – Я отложу поездку и проведу в дороге ночь, чтобы отсутствовать только один день. – Он вообразил, что знает причину внезапной смены ее настроения, и в этот момент невеста предстала в его глазах особенно обворожительной.

– В таком случае не откладывайте, а лучше сразу отправляйтесь в ночь, – заявила Гвендолин, чувствуя, что имеет над ним власть, и находя в этом небольшую отдушину для раздражения.

– Значит, вы приедете завтра в Диплоу?

– О да, если хотите, – ответила Гвендолин громко, тоном небрежного согласия, не замечая, что Грандкорт удерживает ее руку в своей.

– Как вы командуете нами, бедными мужчинами! – проговорил он, понизив голос. – Нам всегда приходится страдать.

– Неужели вы всегда страдаете от женщин? – наивно удивилась Гвендолин, желая, чтобы избитая шутка в данном случае оказалась правдой: тогда она убедилась бы, что миссис Глэшер более виновна в своем несчастье, чем Грандкорт.

– Да. Разве вы так же добры ко мне, как я к вам? – осведомился Грандкорт, глядя ей в глаза.

Осознав справедливость его слов и почувствовав себя побежденной, Гвендолин испытала потрясение. Ей казалось, что она согласилась сесть в колесницу, где поводья держит другой, а спрыгнуть на глазах у всех не имела сил. Гвендолин дала согласие сознательно, а все сказанное лишь подтвердило бы ее выбор. Право на объяснение было потеряно. Единственное, что оставалось, это приспособиться, чтобы укоры совести терзали не столь мучительно. Внутренне вздрогнув, она решительно изменила направление мыслей и после недолгого молчания неожиданно улыбнулась и сказала:

– Если бы я проявила к вам такую же щедрость, как вы ко мне, ваша доброта уже не казалась бы такой грандиозной.

– Значит, я не вправе просить ни единого поцелуя, – заключил Грандкорт, готовый заплатить высокую цену за этот новый вид ухаживания.

– Ни единого, – осмелев, уточнила Гвендолин и дерзко кивнула.

Грандкорт поднес ее руку к губам и тут же почтительно опустил. Он не только не был отвратительным, но казался почти очаровательным. В этот момент Гвендолин почувствовала, что вряд ли смогла бы полюбить другого мужчину более, чем этого. Его сдержанность дарила необъяснимое, восхитительное ощущение спокойствия.

– Кстати, – осведомилась она, снова принимаясь за рукоделие, – в Диплоу есть кто-нибудь помимо капитана Торрингтона и его жены, или вы оставили их вдвоем? Полагаю, они не могут произнести ни слова, ведь он общается посредством сигар, а она отвечает с помощью шиньона.

– Вместе с ней приехала сестра, – ответил Грандкорт с улыбкой. – И гостят еще два джентльмена (одного из них, полагаю, вы знаете).

– И очень дурно о нем думаю, – заметила Гвендолин, покачав головой.

– Вы видели его в Лебронне. Это Деронда – молодой человек, составивший компанию Мэллинджерам.

Гвендолин почувствовала, как сердце на миг остановилось. Пытавшиеся удержать пяльцы руки похолодели.

– Ни разу с ним не разговаривала, – произнесла она как можно равнодушнее, чтобы не выдать внезапную дрожь. – Он не слишком хмур?

– Нет, не особенно, – ответил Грандкорт в своей ленивой манере. – Правда, много о себе понимает. Я думал, что он был вам представлен.

– Нет. Кто-то назвал его имя вечером, накануне отъезда. И все. Что он собой представляет?

– Нечто вроде компаньона при сэре Хьюго Мэллинджере. Ничего значительного.

– Ах, бедняга! Как ему, должно быть, неприятно! – воскликнула Гвендолин без тени сарказма и добавила, подходя к окну: – Интересно, дождь перестал?

К счастью, на следующий день дождя не было, и она смогла отправиться в Диплоу на Критерионе. В амазонке она всегда чувствовала себя более смелой и дерзкой, а осознание, что выглядит в ней особенно хорошо, служило большой поддержкой перед любой внушающей страх встречей. Гнев Гвендолин по отношению к Деронде перерос в суеверный ужас – возможно, вызванный совершенным над ее мыслями насилием. Она боялась, что он получит дальнейшее влияние на ее жизнь. Из какого материала обычно состоит суеверие? Только напряженное чувство – не всегда осознанное – заставляет воспринимать вечернюю звезду как угрозу и радоваться благословению нищего. Суеверия влекут за собой последствия, которые часто оправдывают надежду или дурное предчувствие.

Время до ленча Гвендолин провела, обходя комнаты в сопровождении миссис Торрингтон и миссис Дэвилоу и думая о том, что при встрече с Дерондой будет достаточно обмена поклонами. Она намеревалась как можно меньше обращать на него внимание, однако, оказавшись с ним в одной комнате, только и делала, что поглядывала на него, а все остальное превратилось в машинальное исполнение привычной роли.

Во время ленча, когда гости заняли свои места за столом, Грандкорт заметил:

– Деронда, мисс Харлет сказала, что в Лебронне вы не были ей представлены.

– Думаю, мисс Харлет вряд ли меня помнит, – ответил Деронда, кланяясь Гвендолин и глядя на нее просто и спокойно. – Я видел ее, когда она была чрезвычайно занята.

Неужели он полагал, что она не понимает, кто выкупил ее ожерелье?

– Напротив. Я отлично вас помню, – возразила Гвендолин, подавив нервозность и внимательно посмотрев на него. – Вам очень не нравилось, что я играла в рулетку.

– Почему вы пришли к такому выводу? – серьезно уточнил Деронда.

– Потому что вы меня сглазили, – с улыбкой пояснила Гвендолин. – Как только вы появились, я сразу начала проигрывать, хотя до этого постоянно выигрывала.

– В такой дыре, как Лебронн, даже рулетка невероятно скучна, – высказал свое мнение Грандкорт.

– Мне она показалась скучной только тогда, когда я начала проигрывать, – возразила Гвендолин.

Произнося эти слова, она с улыбкой смотрела на Грандкорта, но в то же время краем глаза постоянно держала в поле зрения Деронду и чувствовала, что тот пронзает ее тяжелым, проницательным взглядом. Этот взгляд казался больнее его иронической улыбки в Лебронне, больнее безжалостного приговора Клезмера. Она отвернулась, делая вид, что прислушивается к разговорам других гостей, хотя думала только о Деронде. Лицо его обладало теми волнующими чертами и выражением, один вид которых грозит повлиять на наши убеждения. Кто не видел мужчин с подобными лицами, так часто, впрочем, противоречащими речам или поступкам их обладателей? По сравнению со ставшей привычной вялой манерой речи Грандкорта голос Деронды прозвучал подобно звукам виолончели на птичьем дворе в жаркий день. Гвендолин мысленно согласилась со словами Грандкорта, что Деронда слишком много о себе понимает: любимый всеми способ объяснить свое превосходство над другими, – однако разговор перешел на тему чумы рогатого скота и беспорядков на Ямайке и к рулетке больше не возвращался. Грандкорт заявил, что негры с Ямайки – грубые, злобные существа, некий тип баптистского Калибана[36]36
  Калибан – персонаж пьесы У. Шекспира «Буря», символ человеческого неравенства.


[Закрыть], а Деронда возразил, что всегда сочувствовал Калибану, поскольку тот обладал собственным мнением и хорошо пел. Миссис Дэвилоу поведала, что у ее отца было поместье на Барбадосе, но сама она ни разу не была в Вест-Индии. Миссис Торрингтон выразила уверенность, что если бы жила в окружении чернокожих, то не смогла бы спать. Муж поправил ее, заметив, что чернокожими можно было бы управлять, если бы не метисы, а Деронда возразил, что за метисов белые должны поблагодарить самих себя.

Пока продолжалась эта вежливая перестрелка из игрушечных ружей, Гвендолин молча ковыряла желе и спрашивала себя: «Интересно, что он на самом деле обо мне думает? Наверное, испытывает интерес, иначе не прислал бы колье. Как относится к моему намерению выйти замуж? Отчего так серьезно смотрит на мир? И зачем он приехал в Диплоу?»

Эти вопросы сливались в одно болезненное желание вызвать у Деронды только одно чувство – ничем не замутненное восхищение. Желание это пустило корни в ту первую минуту, когда ее возмутил его ироничный взгляд. Но почему ее так заботит мнение человека, не представлявшего собой «ничего значительного»? Найти ответ Гвендолин не успела, слишком глубоко погрузившись в переживания.

После ленча все собрались в гостиной, и когда Грандкорт куда-то отлучился, Гвендолин неожиданно для самой себя подошла к Деронде, который рассматривал гравюры, лежащие на столе, и поинтересовалась:

– Поедете завтра на охоту, мистер Деронда?

– Да, собираюсь.

– Значит, вы не возражаете против охоты?

– Я пытаюсь найти ей оправдание. Это грех, к которому я склонен, когда нет возможности грести в лодке или играть в крикет.

– А против моего участия в охоте тоже не возражаете? – вызывающе вскинув голову, спросила Гвендолин.

– Я не имею права возражать против того, чем вам нравится заниматься.

– Но мне показалось, что вы возражали против игры в рулетку, – продолжала настаивать Гвендолин.

– Потом пожалел. Но, кажется, я не сообщал вам о своем неодобрении, – ответил Деронда с обычной бесхитростной прямотой во взгляде.

Его большие серые глаза обладали такой добротой и в то же время мягкой силой, что внушали каждому, на кого Деронда смотрел, убеждение в том, что он проявляет к нему особый интерес. Подобно нищим в доброте других мы находим причину чрезмерных требований. Именно такое воздействие испытывала в эту минуту Гвендолин.

– Вы помешали мне продолжить игру, – произнесла она, однако тут же залилась густым румянцем.

Деронда тоже покраснел, сознавая, что в небольшом приключении с ожерельем проявил непозволительную вольность.

Продолжение диалога не представлялось возможным. Гвендолин отвернулась к окну, чувствуя, что глупо заговорила о том, о чем не хотела упоминать, и в то же время радуясь случайному взаимопониманию. Деронде беседа тоже понравилась. Теперь Гвендолин выглядела более привлекательной: после встречи в Лебронне в ней что-то изменилось. Внутренняя борьба пробудила нечто вроде новой души, обладавшей более могучими силами к добру и злу, чем прежняя демонстративная самоуверенность.

Вечером миссис Дэвилоу спросила дочь:

– Ты правду сказала или пошутила насчет того, что мистер Деронда испортил тебе игру?

– О, просто случилось так, что, едва начав проигрывать, я заметила, как он смотрит на меня, – небрежно ответила Гвендолин. – Я обратила на него внимание.

– Ничего удивительного. Поразительно красивый молодой человек. Он заставляет вспомнить итальянские картины. Даже не зная, можно без труда догадаться, что в его жилах течет чужеземная кровь.

– Это действительно так? – уточнила Гвендолин.

– Во всяком случае, так утверждает миссис Торринг-тон. Я специально спросила, кто он, и она ответила, что его мать была знатной иностранкой.

– Его мать? – быстро переспросила Гвендолин. – В таком случае кто же отец?

– Ну… все говорят, что, хоть он и считается племянником, на самом деле – сын сэра Хьюго Мэллинджера, который его воспитал. Леди Торрингтон утверждает, что если бы сэр Хьюго мог распорядиться наследством по собственному разумению, то оставил бы поместья мистеру Деронде, так как законного сына у него нет.

Гвендолин молчала, однако матушка заметила, какое сильное впечатление произвели ее слова, и пожалела, что передала сплетню. По здравом размышлении сведения показались ей недостойными слуха дочери, которую миссис Дэвилоу старалась оградить от всего, что называла знанием жизни, и тем более не желала посвящать в это знание сама.

В сознании Гвендолин мгновенно возник образ неизвестной матери – несомненно, темноглазой и скорее всего печальной женщины. Ни одно лицо не могло напоминать Деронду меньше, чем висевший в Диплоу, на стене гостиной, исполненный пастелью портрет сэра Хьюго. Немолодая темноглазая женщина властно завладела ее мыслями.

Ночью, лежа в постели, при тусклом свете ночника, Гвендолин спросила:

– Мама, у мужчины всегда бывают дети до брака?

– Нет, дорогая, нет, – ответила миссис Дэвилоу. – Почему ты так решила?

– Если бы это было так, я должна была бы знать, – негодующе заявила Гвендолин.

– Ты думаешь о мистере Деронде и сэре Хьюго. Но это крайне необычный случай, дорогая.

– А леди Мэллинджер знает?

– Знает вполне достаточно, чтобы чувствовать себя спокойно. Это очевидно, потому что мистер Деронда постоянно живет с ними.

– И люди не думают о нем дурно?

– Конечно, он находится не в самом выгодном положении – совсем не то, как если бы был сыном леди Мэллинджер, – он не обладает правом наследования и не имеет высокого положения в обществе. Но люди вовсе не обязаны что-то знать о его рождении. Сама видишь, как хорошо он принят.

– Интересно, знает ли он о своем происхождении и сердится ли на отца.

– Милое дитя, почему ты об этом думаешь?

– Почему? – горячо повторила Гвендолин, садясь в постели. – Разве дети не имеют права сердиться на родителей? Как они могут повлиять на их решение жениться или не жениться?

Произнеся эти слова, Гвендолин вспыхнула и упала на подушку – не столько от запоздалого чувства, что мать может подумать, будто дочь упрекает ее за второй брак, сколько от осознания, что вынесла приговор собственному браку.

Разговор оборвался. Пока не сморил сон, Гвендолин боролась с доводами против предстоящего замужества – доводами, теперь подступившими с новой силой, неожиданно отражаясь в истории человека, имевшего с ней какую-то таинственную близость. Характерно, что среди множества сомнений ни разу не встал вопрос о том, что она приняла предложение Грандкорта как от человека, за которого ей было удобно выйти замуж, но ни в малейшей степени не как от человека, с которым будет связана супружеским долгом. Конечно, взгляды и рассуждения Гвендолин отличались незрелостью, но множество жизненных трудностей и испытаний настигают нас исключительно из-за незрелости. Чтобы судить мудро, необходимо понимать, как видят обстоятельства те, кто мудростью не обладает. Именно такое ви́дение и формирует значительную часть мировой истории.

Утром Гвендолин ожидало двойное волнение. Во-первых, она собиралась на охоту, вопреки всем правилам светских приличий. К счастью, выяснилось, что миссис Торрингтон согласилась сопровождать молодую леди. Во-вторых, она мечтала о новой встрече с Дерондой, интерес к которому до такой степени обострился, что Гвендолин надеялась увидеть в его внешности нечто новое, не замеченное прежде, как это случается с признанными знаменитостями.

Что с ним будет? Какая жизнь ожидает человека, о котором говорят «ничего значительного»? А ведь если бы обстоятельства сложились иначе, он был бы таким же значительным, как Грандкорт. Больше того (воображение неизбежно вело в этом направлении): смог бы получить те поместья, которые предстояло получить Грандкорту. А теперь скорее всего Деронда увидит ее хозяйкой Аббатства и обладательницей того титула, который мог бы принадлежать его жене. Эти мысли дали Гвендолин новый поворот в самопознании. Она, чья бесспорная привычка заключалась в том, чтобы брать лучшее из всего, что предлагалось, увидела совсем другое положение: благоволившая ей судьба жестоко преследовала других. В ее воображении Деронда занял место рядом с миссис Глэшер и ее детьми, перед которыми она чувствовала себя виноватой – она, прежде считавшая всех виноватыми перед собой. Возможно, и Деронда думал так же. Мог ли он знать о миссис Глэшер? А если знал, то презирал ли Гвендолин за брак с Грандкортом? Но нет, вряд ли до него дошли слухи. Мнение этого человека относительно ее поступка казалось столь же важным, как мнение Клезмера об ее актерском даре. Однако противостоять осуждению брака было легче, поскольку нам проще оправдать собственное поведение, чем поразить других талантом. Однако Гвендолин нашла способ примириться с собой, мысленно спросив: «Разве я могу чем-то помочь там, где плохо поступили другие люди? Даже если я внезапно заявлю, что отказываюсь выйти замуж за мистера Грандкорта, ничего не изменится». Разумеется, о подобном заявлении не могло быть и речи. Кони неумолимо мчались вперед, увлекая колесницу, в которую она поднялась по собственной воле.

Гвендолин чувствовала, что легче дерзко ступить в неизведанное будущее, чем вернуться обратно, к унизительному положению. Мысль о том, что теперь она виновата почти в той же степени, что и будущий муж, приносила некоторое утешение. И все же впереди маячила огромная радость – охота, где она увидит Деронду, а он увидит ее, ибо на первом плане, затмевая все рассуждения, все-таки присутствовала уверенность в его глубоком к ней интересе. Впрочем, сегодня Гвендолин дала себе слово не повторять вчерашнюю глупость и не вступать с ним в откровенные беседы, тем более что вряд ли представится такой случай. Охота увлечет ее настолько, что заставит забыть о разговорах.

Долгое время так и было. Деронда лишь появлялся в поле ее зрения, но случай не свел их вместе.

В ранних ноябрьских сумерках Гвендолин возвращалась в Оффендин в сопровождении компании из Диплоу. Чувство великолепного торжества от охоты уже притупилось и растаяло, сменившись раздраженным разочарованием: возможности поговорить с Дерондой так и не представилось, а ведь больше они не встретятся, так как через пару дней он уедет. Что она собиралась ему сказать? Грандкорт ехал рядом, миссис Торрингтон, ее муж и еще один джентльмен маячили впереди, а поступь коня Деронды доносилась сзади. Желание поговорить становилось все более настойчивым, но другого способа удовлетворить его, кроме как пренебречь условностями, не существовало: установленный порядок вещей, как всегда полагала мисс Харлет, должен был отступить перед ее волей.

Они только что выехали из леса, где высокие сосны и буки не пропускали последних лучей солнца, отчего сумерки казались еще гуще. Тишина и полумрак обостряли нетерпение, а звучавший совсем близко, едва ли не за спиной, стук копыт вызывал раздражение. Гвендолин придержала Критериона и оглянулась. Грандкорт тоже остановился, однако она взмахнула кнутом и с игривой властностью приказала:

– Поезжайте! Я хочу поговорить с мистером Дерондой.

Грандкорт в нерешительности помедлил, но точно так же он отреагировал бы на любое другое предложение. До брака ни один джентльмен не смог бы ответить отказом на просьбу своей невесты, облаченную в столь игривую форму. Он медленно продолжил путь, а Гвендолин дождалась, пока Деронда поравняется с ней. Не произнеся ни слова, он вопросительно взглянул на нее и поехал рядом.

– Мистер Деронда, я хочу узнать, почему мое участие в игре показалось вам предосудительным? – прямо спросила Гвендолин. – Потому ли, что я женщина?

– Не только. Но оттого, что вы женщина, я сожалел еще больше, – ответил Деронда с ослепительной улыбкой. Теперь уже существовало обоюдное понимание, что ожерелье прислал именно он. – Думаю, мужчинам тоже было бы полезно отказаться от азартных игр. Это занятие одурманивает, а интерес нередко перерастает в болезненную зависимость. К тому же я испытываю отвращение, когда вижу, как одни с торжеством сгребают кучу денег, тогда как другие оплакивают проигрыш. – Голос Деронды звучал все более негодующе. – Я бы назвал такое поведение низким, если бы не считал его всего лишь предосудительной ошибкой. На жизненном пути часто встречаются ситуации, когда наше приобретение – это чья-то потеря. Таков один из безобразных аспектов общества. Следовало бы приложить усилия к его искоренению, а не получать удовольствие от участия в постыдном состязании.

– Но ведь вы признаете, что иногда мы не в силах что-то изменить? – тихо спросила Гвендолин, поскольку ответ оказался совсем не таким, как она ожидала. – Я имею в виду, что все вокруг происходит независимо от нашей воли. Далеко не всегда мы способны сделать так, чтобы наше приобретение не стало чьей-то потерей.

– Совершенно верно. Именно поэтому следует особенно стараться там, где это возможно.

Прикусив губу, Гвендолин немного помолчала, а потом снова собралась с духом и игриво продолжила:

– Но почему вы больше сожалели оттого, что я женщина?

– Возможно потому, что нам, мужчинам, необходимо, чтобы женщины были лучше нас.

– Но что, если нам необходимо, чтобы мужчины были лучше нас? – парировала Гвендолин с таким видом, словно вызывала его на поединок.

– В том-то и заключается трудность, – с улыбкой ответил Деронда. – Думаю, каждый из нас считает, что другому не помешало бы стать лучше.

– Вот видите: мне было необходимо, чтобы вы оказались лучше меня, и вы об этом подумали, – рассмеялась Гвендолин и подстегнула лошадь.

Вскоре она догнала Грандкорта, который словно и не заметил ее возвращения.

– Не хотите узнать, о чем я беседовала с мистером Дерондой? – поинтересовалась Гвендолин. Гордость требовала объяснения.

– Эээ… нет, – холодно ответил Грандкорт.

– Это первое невежливое слово из ваших устах, – разыгрывая обиду, заявила Гвендолин. – Вы не хотите услышать то, что я хочу вам сказать?

– Я хочу слышать то, что вы говорите мне, а не другим мужчинам, – отрезал Грандкорт.

– В таком случае слушайте: я попыталась добиться объяснения, чем плохо, что я играла в рулетку, и мистер Деронда прочел мне целую проповедь.

– Да. Только избавьте от этой проповеди меня.

Если Гвендолин вообразила, что ее разговор с Дерондой интересовал жениха, то он решил дать ей понять, что это не так. В действительности Грандкорт был уязвлен тем, что она приказала ему ехать вперед. Гвендолин это видела, однако не переживала: главное – что достигла цели: поговорила с Дерондой.

На повороте в Оффендин она со всеми простилась, кроме Грандкорта, который отправился ее провожать в Оффендин. На следующий день ему предстояла поездка в Гэдсмер к миссис Глэшер. Грандкорт не кривил душой, называя это путешествие утомительным.