Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 51 страниц)

– Не надо развивать в себе это чувство, дорогая, – поспешно посоветовала миссис Мейрик. – Это было бы очень опасно, очень неверно. Нельзя скрывать подобные вещи.

– Но должна ли я сейчас рассказать Эзре о встрече с отцом? – спросила Майра.

– Нет, – без особой уверенности ответила миссис Мейрик. – Не думаю, что это следует делать. Отец может уехать точно так же, как приехал. Кто сказал, что он тебя ищет? Возможно, ты никогда его больше не увидишь. Избавь брата от бесполезной тревоги, однако пообещай, что, если отец тебя увидит и каким-то образом снова подчинит своей воле, ты немедленно сообщишь всем нам. Пообещай торжественно, Майра. Я имею право просить об этом.

Майра на миг задумалась, а потом сжала руки старшей подруги и сказала:

– Раз вы просите, я обещаю. Я так давно привыкла таить в своем сердце горькие чувства, но стыд за отца жжет еще сильнее, когда я представляю его встречу с Эзрой. – Она помолчала и со страстным сочувствием добавила: – Мы – его дети; когда-то он тоже был молод, и мама его любила. О! Я вижу, как все это закончилось. До чего жестоко!

Майра не проронила ни слезинки. Она не позволяла себе проявлять слабость, однако в ее голосе слышались нотки глубокой печали. Несмотря на сердечную проницательность, миссис Мейрик не могла понять симпатию Майры к такому недостойному отцу и принимала ее за преувеличенную сентиментальность. Успокаивала только мысль, что обещание Майры предотвратит ее от излишней слабости.

Этот случай был единственной причиной, которой Майра могла бы объяснить замеченную Гансом печаль. Другую составляющую своего изменившегося настроения Майра не могла определить: она казалась такой же неясной, как ощущение приближающейся смены погоды. Возможно, первым поводом для беспокойства стало странное поведение Гвендолин, которая приезжала к ней, очевидно, не для приглашения выступить на вечере. На самом же деле не существовало иного повода, кроме странных, нервных расспросов о Деронде. Подчиняясь интуиции, Майра сохранила этот разговор в тайне, однако воспоминания о нем породили не существовавший прежде интерес к отношениям Деронды внутри того общества, за которым она часто наблюдала, оставаясь в стороне. Все, что ей было известно о светских интригах и любовных похождениях, теперь стало сосредоточиваться вокруг фигуры миссис Грандкорт. И хотя Майра не позволила бы себе ни на миг усомниться в собственном почтении к Деронде, ее мучила мысль, что он вращается в такой среде, где чувства и поступки могли связывать его с женщиной, подобной Гвендолин. Антипатия к миссис Грандкорт росла даже после того, как Майра перестала с ней встречаться: отношение к человеку способно развиваться в мыслях так же быстро, как в непосредственном общении. Ей никогда не приходило в голову, что кто-то может думать о нем как о ее возлюбленном. Действительно, такой вопрос никогда не возникал ни у миссис Мейрик, ни у девочек, которые видели в мистере Деронде только спасителя и защитника, а потому не могли представить другого отношения с его стороны. Эту точку зрения с готовностью разделил Ганс. Благодаря такому взгляду добрые Мейрики послужили первой причиной тревоги в душе Майры. Хотя повод к этому был тривиальный, но он подготовил почву, и ее эмоциональная натура быстро откликнулась на последующие события.

Все началось с того, что к Мейрикам зашла мисс Гаскойн, и среди прочего речь зашла о ее родстве с Гвендолин. Визит был задуман специально для знакомства Анны с Майрой. Три сестры, миссис Мейрик и две гостьи составили чудесную компанию: разговор женщин тек свободно и естественно.

– Представь наше удивление, Майра, когда речь зашла о мистере Деронде и Мэллинджерах, вдруг выяснилось, что мисс Гаскойн их знает, – поделилась новостью Кейт.

– Знаю не их самих, а о них, – поправила ее Анна, слегка порозовев от возбуждения: встреча с прелестной иудейкой, о которой довелось много слышать, стала для нее ярким впечатлением. – Но несколько месяцев назад моя кузина вышла замуж за племянника сэра Хьюго Мэллинджера, мистера Грандкорта.

– Вот! – воскликнула Мэб, сжав руки. – Я так и знала, что будет ужасно интересно. Значит, миссис Грандкорт, герцогиня Ван Дейка, ваша кузина?

– О да. На свадьбе я была подружкой невесты, – подтвердила Анна. – Наши мамы – родные сестры. В прошлом году они обе потеряли все свои деньги. Мой папа – священник, так что для нас почти ничего не изменилось. Только пришлось продать экипаж и отказаться от званых обедов. Но мне так даже больше нравится. А вот бедная тетя Дэвилоу очень пострадала и больше не могла жить рядом с нами, потому что, помимо Гвендолин, у нее еще четыре дочери. Но потом Гвендолин вышла замуж за мистера Грандкорта, и дела поправились. Ведь он так богат!

– Ах, до чего же интересно обнаруживать новые семейные связи! – воскликнула Мэб. – Это похоже на китайскую мозаику: узор складывается из отдельных кусочков. Я уверена, что из этого может получиться что-то чудесное, только не знаю, что именно.

– Боже мой, Мэб, но ведь семейное древо должно ветвиться, – возразила Эми. – Единственная разница в том, что некоторых людей мы уже знаем, а о ком-то узнаем только сейчас. Подобные открытия происходят каждый день.

– Умоляю, Эми, зачем ты объясняешь, что дважды два – четыре? – обиделась Мэб. – Мне прекрасно известно, что подобные открытия происходят каждый день. Не обращайте внимания, мисс Гаскойн. Продолжайте, пожалуйста. А мистер Деронда? Неужели вы никогда не встречались с мистером Дерондой? Не может быть!

– Нет, его я ни разу не видела, – ответила Анна. – Но он гостил в Диплоу незадолго до свадьбы кузины, и я слышала, как тетушка рассказывала о нем папе. Она говорила то же самое, что и вы (только не так подробно): что он живет с сэром Хьюго и, по ее мнению, чрезвычайно мил. Мы всегда обсуждаем тех, кто появляется неподалеку от Пенникота, потому что редко видим новых людей. Помню, когда я спросила Гвендолин, что она думает о мистере Деронде, то получила такой ответ: «Не о чем говорить, Анна. Думаю, что у него темные волосы». Она всегда так забавно отвечала и была очень веселой. Просто чудесно, что мне довелось многое о нем услышать, потому что мистер Ганс знаком с Рексом, а я имею удовольствие знать вас, – закончила Анна, с очаровательным смущением взглянув на миссис Мейрик.

– Мы тоже рады знакомству. Но было бы еще более удивительно, если бы вы пришли в этот дом и не услышали о мистере Деронде ни слова. Правда, Майра? – заметила миссис Мейрик.

Майра согласно улыбнулась, однако ничего не сказала. Круговорот имен и образов привел ее в раздраженное замешательство.

– Сын называет миссис Грандкорт герцогиней Ван Дейка, – продолжила миссис Мейрик, снова обратившись к Анне, – потому что считает ее поразительно красивой, достойной кисти художника.

– Да, – подтвердила мисс Гаскойн. – Гвендолин всегда была красавицей. Мужчины отчаянно в нее влюблялись, а мне было их очень жаль, потому что они ужасно страдали.

– А что вы думаете о мистере Грандкорте, счастливом влюбленном? – спросила миссис Мейрик.

– Папа одобрил согласие Гвендолин, а тетушка говорит, что он очень щедр, – начала Анна с твердым намерением скрыть собственные чувства, однако, не в силах противостоять искушению высказать свое мнение, добавила: – И все же, по-моему, он не очень симпатичный. Слишком гордый и апатичный. Думаю, Гвендолин больше подошел бы кто-нибудь помоложе и повеселее. Но, возможно, если у тебя есть брат, которого ты считаешь лучше всех на свете, то о других мужчинах начинаешь думать хуже.

– Вы просто еще не видели мистера Деронду, – многозначительно кивнула Мэб. – Ни один брат с ним не сравнится.

– И все же наши братья вполне годятся на роль мужей, – решительно возразила Кейт. – Потому что мистер Деронда не достанется никому.

– Конечно! – воскликнула Мэб. – Только представьте, что он получает счет от портного или пользуется рожком для обуви, как Ганс. Кто-нибудь способен вообразить его женатым?

– Я способна, – ответила Кейт. – Рисуя свадьбу для фронтисписа к книге «Сердца и бриллианты», я придала жениху его облик. А потом начала искать благородную женщину на роль его графини, но не нашла ни одной, которая не выглядела бы рядом с ним жалкой.

– Значит, тебе надо было посмотреть на миссис Грандкорт, – заметила миссис Мейрик. – Ганс утверждает, что они с мистером Дерондой прекрасная пара. Она высокая блондинка. Но ведь ты, Майра, с ней знакома и умеешь в нескольких словах охарактеризовать человека. Что ты думаешь о миссис Грандкорт?

– Я думаю, что она похожа на принцессу Эболи из оперы Верди «Дон Карлос», – горячо ответила Майра.

– Твое сравнение, дорогая, остается для меня загадкой, – с улыбкой призналась миссис Мейрик.

– Вы сказали, что миссис Грандкорт высокая блондинка, – продолжила Майра, слегка побледнев. – И это абсолютно верно.

Проницательная миссис Мейрик сразу отметила в облике Майры нечто необычное, однако тут же нашла объяснение в том, что светские дамы часто ранили Майру своим высокомерием.

– Миссис Грандкорт собиралась брать у Майры уроки, – пояснила миссис Мейрик, обратившись к Анне. – Но многие об этом говорили, а потом не находили времени. Видите ли, светские дамы очень заняты.

Беседа продолжилась, и никто больше не вспоминал о принцессе Эболи. Это сравнение сорвалось с губ Майры под воздействием не испытанной прежде душевной боли. Этот разговор с самого начала показался ей неприятным, а замечание миссис Мейрик, что Гвендолин и Деронда подходят друг к другу, подтвердило смутное предположение, что эта прекрасная леди обладает над ним некой властью. Долго еще Майре не удавалось избавиться от этого тяжелого потрясения.

Вечером, сидя у постели с трудом дышавшего брата, она прижалась щекой к его плечу и спросила:

– Эзра, твоя любовь к мистеру Деронде никогда не страдала оттого, что огромная часть его жизни скрыта от тебя? Что он живет среди людей, которые совсем на нас не похожи? То есть не похожи на тебя?

– Нет, нисколько, – ответил Мордекай. – Скорее меня радует, что он имеет подготовку, которой так не хватало мне, и является всесторонне развитым человеком. У нас различные духовные богатства – в этом и состоит благословение дружбы.

Майра немного подумала и продолжила:

– И все же для твоей любви стало бы испытанием, если бы другая часть жизни мистера Деронды отдалила его от тебя. Причем не на короткое время, а навсегда. Разве ты смог бы это выдержать? Религия приказывает нам терпеть. Но как бы ты это стерпел?

– С трудом, сестренка, с трудом. Но этого никогда не случится, – с нежной улыбкой ответил Мордекай, почувствовав, что бедное сердечко жаждет утешения.

Майра ничего не сказала, но задумалась о том, насколько ее образ мыслей отличается от философского взгляда брата, и остро ощутила собственную ничтожность. Почему ее не удовлетворяет то, что кажется достаточным ему? Отчего ее тревожили смутные опасения, среди которых главную роль играло одно ненавистное ей имя? Именно в этом заключался главный источник скрытой печали, которую заметил Ганс. Сама Майра видела в своем страдании неблагодарность и бесчувственность к счастью новой жизни. Возмущенная ничтожеством собственной души, однажды она сказала брату:

– Знаешь, Эзра, в чем заключается разница между тобой и мной? Ты – родник в пустыне, а я – шляпка от желудя. Небесная вода наполняет меня, но малейшее сотрясение тут же опустошает.

– Но что же сотрясло твою душу? – спросил Мордекай.

– Мысли, – ответила Майра. – Мысли налетают, как ветер, и не дают покоя. Дурные люди, несправедливость, несчастье – и как все это может помешать нашей жизни.

– Мы должны принять свою долю, Майра. Как есть. На чьи плечи мы переложим груз, чтобы освободиться?

Лишь этим отдаленным сравнением она выразила свою тайную боль.

Глава III

На следующее утро Деронда получил от матери известие, что она плохо себя чувствует и не может его принять. А через два дня слуга принес записку: «Сегодня уезжаю. Сейчас же приходи».

Его проводили в ту же комнату, в которой он был в прошлый раз, но сейчас в ней царил полумрак: ставни и шторы были закрыты. Княгиня вошла следом, одетая в свободное тускло-оранжевое платье из мягкого шелка. Голову по-прежнему покрывала черная кружевная накидка, а широкие рукава оставляли руки почти обнаженными. В приглушенном свете ее лицо казалось еще выразительнее. Она напоминала колдунью, которая приготовляла эликсир молодости для других, но не считала нужным готовить его для себя, поскольку достаточно пожила в юности.

Княгиня положила руки на плечи сыну, расцеловала его в щеки, а потом величественно опустилась на диван, приглашая Даниэля сесть рядом.

– Надеюсь, сейчас вы хорошо себя чувствуете? – спросил он, повинуясь.

– Да, приступ миновал. Есть ли что-нибудь еще, о чем ты хочешь меня спросить? – проговорила княгиня скорее тоном королевы, чем матери.

– Смогу ли я найти тот дом в Генуе, где вы жили вместе с моим дедом? – немедленно осведомился Деронда.

– Нет, – отрезала княгиня, нетерпеливо махнув рукой. – Дом разрушен, его больше не существует, но историю нашей семьи ты узнаешь из бумаг, хранящихся в шкатулке. Там все описано лучше, чем я могу рассказать. Тебе уже известно, что мой отец был доктором, а мать до замужества носила фамилию Мортейра. Я появилась на свет в этой семье не по своей воле и при первой же возможности ее покинула.

Деронда постарался спрятать горькое чувство и заключил:

– Я хочу узнать от вас лишь то, что вы сочтете нужным поведать.

– Полагаю, я уже сообщила все, что должна была сообщить, – холодно заявила княгиня.

Можно было подумать, что во время первой встречи она исчерпала весь запас чувств. На самом деле она решила, что исполнила свой долг: во всем призналась, – и не хотела испытывать новых переживаний. А сейчас играла выбранную роль.

Деронда пережил жестокое потрясение: сыновняя тоска всей его жизни увенчалась неудачным паломничеством в храм, где не осталось символов святости. В эту минуту казалось, что все женское начало перешло от матери к сыну. Дрожащим голосом он спросил:

– Значит, нас ждет разлука, и я останусь для вас чужим человеком?

– Так будет лучше, – ответила княгиня мягче. – Даже если бы ты смог занять место моего сына, это не принесло бы тебе ничего, кроме тяжелых обязанностей. Ты не сумел бы меня полюбить: не пытайся это отрицать! – Она властно подняла руку. – Мой поступок тебе не по душе. Ты сердишься на меня: считаешь, что я лишила тебя чего-то важного. Ты уродился в деда и в душе всегда будешь меня осуждать.

Не в силах произнести ни слова, Деронда не захотел сидеть рядом с матерью и встал. С восхищением взглянув на него, княгиня проговорила:

– И все же гнев твой напрасен. Все, что я сделала, послужило только твоему благу. – И неожиданно добавила: – Теперь скажи, что ты собираешься делать.

– В ближайшее время или в будущем? – уточнил Деронда.

– Меня интересует будущее. Как повлияет на твою жизнь известие, что ты родился евреем?

– Ничто не могло бы повлиять на мою жизнь больше! – решительно ответил Деронда.

– В таком случае что с тобой будет дальше? – резко спросила княгиня. – Исполнишь желание своего дела и станешь фанатичным иудеем?

– Это невозможно. Полученное образование не позволит мне пойти по этому пути. Христианские ценности, с которыми я вырос, никогда не умрут во мне, – ответил Деронда твердым тоном. – Но я считаю своим долгом – насколько возможно – соединиться со своим исконным народом и служить ему.

Княгиня несколько минут изучала лицо сына, будто пыталась прочесть на нем затаенные помыслы его души, и наконец решительно заключила:

– Ты влюблен в иудейку.

Деронда густо покраснел.

– Мои намерения служить евреям не зависят от подобных обстоятельств.

– Мне лучше знать. Я успела повидать мужчин и понимаю, как они устроены, – заявила княгиня категорично и с нескрываемым презрением добавила: – Скажи правду. Она выйдет замуж только за еврея? Такие женщины иногда встречаются.

Деронда не хотел отвечать, как не захотел бы любой, кому довелось разговаривать с человеком, слишком уверенным в собственной правоте и не готовым принять доводы собеседника. Кроме того, обсуждение подобной темы казалось ему абсолютно неуместным, а потому он предпочел смолчать. Немного подождав, княгиня продолжила:

– Ты любишь ее так же, как твой отец любил меня, а она влечет тебя за собой, как я влекла его. Но я вела его по другому пути. А теперь мой отец в твоем лице мстит мне.

– Матушка! – горячо воскликнул Деронда. – Давайте не будем думать об этом столь воинственно! Я готов признать, что воспитание, которое вы для меня выбрали, принесло немало добра, и предпочитаю с благодарностью принимать все хорошее, а не хранить обиду. Думаю, было бы правильно, если бы я вырос, сознавая свою принадлежность к еврейскому народу, но в то же время получил широкое образование и свободные взгляды. Теперь вы восстановили в моем сознании истинное происхождение и избавили свою душу от опасности лишить мой народ верного слуги, а меня самого – возможности исполнить свой долг. Отчего вы не желаете всей душой признать, что это так?

Деронда ждал ответа, однако мать, пристально глядя него, отрицательно покачала головой. Тогда он заговорил снова, еще более настойчиво:

– Вы сказали, что постарались дать мне ту жизнь, которую считали лучшей. Так откройте сердце для раскаяния и любви к отцу: ведь он тоже хотел для вас того, что считал правильным.

– Нет, он никогда не думал обо мне, – возразила княгиня. – Он видел в дочери лишь инструмент, средство для достижения поставленной им цели. А поскольку я имела собственные интересы, меня следовало мучить и унижать. Если я поступила неправильно, если Бог наказывает меня за то, что обманула отца, я подчинилась, и теперь ты знаешь правду. Я сделала все, что могла, и твоя душа возрадовалась тому, что ты еврей. Достаточно. В конце концов, я послужила тем самым инструментом, каким отец меня видел. «Я хочу иметь внука с истинно иудейским сердцем, – говорил он. – Каждый еврей должен воспитывать своих детей так, как будто надеется, что из их среды появится Спаситель».

Произнося эти удивительные слова, княгиня прищурилась и, покачивая головой, говорила каким-то чужим, грудным голосом – словно, сама того не желая, кого-то изображала.

– Это слова моего деда? – спросил Деронда.

– Да-да, – ответила она с жаром. – Ты обнаружишь их в бумагах в шкатулке. – И добавила уже спокойнее: – Ты советуешь мне полюбить то, что я ненавидела с детства. Но это невозможно! А главное, хотела я того или нет, все равно исполнила волю отца и ты именно такой внук, о котором он мечтал.

В ее резком голосе звучало презрение. Чтобы не наговорить жестких слов, в этот тяжелый и торжественный момент Деронде пришлось настойчиво напомнить себе, что перед ним та, кому он обязан жизнью.

– Матушка, не думайте, что я считаю себя мудрым, – почтительно произнес он. – Мне очень трудно. Но я не вижу другого пути достичь ясности, кроме как оставаться честным и не скрывать факты, которые влекут за собой новые обязанности. Разве удивительно, что подобные факты рано или поздно раскрываются, несмотря на все усилия их спрятать? Подготовленный целыми поколениями результат непременно восторжествует над эгоистичными желаниями одного человека. Ваша воля была сильна, однако завет моего деда, который вы приняли, но не исполнили, оказался могущественнее. Вы отказались от меня и продолжаете не признавать меня своим сыном, но судьбе было угодно, чтобы, вопреки всем препятствиям, я все равно стал тем самым сыном моего народа, которого вы стремились уничтожить.

Мать смотрела на него не отрываясь, и снова в ее взгляде отразилось восхищение. После недолгого молчания она повелительно произнесла:

– Сядь рядом!

Даниэль повиновался. Княгиня положила руку ему на его плечо и продолжила:

– Ты упрекаешь меня и обижаешься на то, что я тебя отвергла. Что ты можешь сделать для меня, кроме как проявить терпение? Я свое отжила. Мое ощущение жизни сводится к воспоминаниям; в настоящем есть только боль. Ты обвиняешь меня в том, что я с тобой рассталась. Тогда мне хватало радости и без тебе. А теперь ты вернулся, но я уже не могу принести тебя счастье. Неужели в тебе живет непреклонный дух иудея? Неужели ты не найдешь сил меня простить? Тебе приятно думать, что я жестоко наказана за то, что не стала тебе настоящей еврейской матерью?

– Как вы можете задавать такие вопросы? – осуждающе воскликнул Деронда. – Разве я не умолял хотя бы сейчас признать меня вашим сыном? Но вы сами сказали, что я не могу быть для вас утешением. Ради возможности облегчить ваши страдания я готов от многого отказаться.

– Не надо ни от чего отказываться, – взволнованно возразила княгиня. – Ты будешь счастлив. Я не причинила тебе вреда, и тебе не за что меня проклинать. Думай обо мне как об умершей и горячо желай, чтобы я поскорее освободилась от всех страданий. И вместо строгого образа твоего деда в мрачные минуты я буду видеть тебя. Достойна ли я осуждения за то, что нарушила его волю? Не знаю. Если ты считаешь, что каддиш мне поможет, то молись, молись. Тогда ты станешь тем звеном, которое соединит меня с отцом. Думая обо мне, ты останешься таким же, как сейчас, нежным сыном – словно я была нежной матерью.

Княгиня выглядела уверенной, однако Деронда чувствовал, как дрожит ее рука на его плече. Взглянув на мать с мольбой, Даниэль обнял ее и прижался щекой к скрытым черными кружевами волосам. Через несколько минут княгиня освободилась из его объятий, тяжело вздохнула – будто пыталась освободиться от тягостных мыслей – и встала. Деронда почувствовал, что прощание близко, однако, поддавшись одному из своих внезапных порывов, мать удивила его неожиданным вопросом:

– Она красива?

– Кто? – уточнил Деронда, краснея.

– Та женщина, которую ты любишь.

Момент не располагал к долгим объяснениям, и пришлось ответить коротко:

– Да.

– Не честолюбива?

– Нет. Думаю, что нет.

– Не из тех, кто стремится непременно следовать своим путем?

– Полагаю, чрезмерные притязания не в ее характере.

– Она не такая?

Княгиня достала из ридикюля обрамленную бриллиантами миниатюру и показала ее сыну. С портрета на Деронду смотрела его мать во всем блеске юной красоты.

– Разве я не имела права претендовать на что-то большее, чем роль жены и матери? Мой голос и талант соответствовали внешности. Даже если я в чем-то виновата, признай, что у меня были веские основания стать артисткой, пусть и вопреки воле отца. Сама природа выдала мне охранную грамоту.

– Трудно не согласиться, – признал Деронда, переведя взгляд с портрета на оригинал. Даже сейчас, во время тяжелой болезни, лицо княгини выражало такую силу, какую не смог бы изобразить ни один художник в мире.

– Хочешь взять портрет? – спросила княгиня мягче. – Если она добрая женщина, научи ее думать обо мне с симпатией.

– Благодарю, – ответил Деронда. – Вот только я не уверен, что та, кого люблю, ответит мне взаимностью. Я до сих пор еще не открыл ей своих чувств.

– Кто она? – Вопрос княгини больше напоминал приказ.

– Ее с детства готовили для сцены, как певицу, – неохотно ответил Деронда. – Отец рано разлучил ее с матерью, и жизнь ее сложилась несчастливо. Она очень молода – всего двадцать лет. Отец стремился развивать в дочери презрение к еврейскому происхождению, однако она преданно хранила память о матери и чувство общности со своим народом.

– Ах, совсем как ты. Верна иудаизму, которого не знает, – категорично заявила княгиня. – Это чистая поэзия, пригодная лишь для оперного сюжета. Но любит ли она артистическую жизнь? И достойно ли поет?

– Поет она восхитительно, однако ее голос не годится для сцены. А артистическая жизнь, насколько мне известно, вызывает у нее отвращение.

– В таком случае эта особа создана для тебя. Сэр Хьюго писал, что ты категорически отказался стать певцом. А теперь мне ясно, что ты никогда не позволишь себе раствориться в жене подобно своему отцу.

– Но я повторяю, – горячо подчеркнул Деронда, – что не уверен ни в ее чувствах ко мне, ни в возможности нашего союза. Я всегда ощущал необходимость готовить себя к мысли, что счастье невозможно. Впрочем, видимо, я просто не верю в реальность счастья. Неизвестно, придет оно или нет, а потому надо быть готовым обходиться без него.

– Ты так чувствуешь? Бедный мальчик! Что было бы, если бы я оставила тебя при себе? Твое сердце впитало бы старинные понятия, восстало против меня, и мы начали бы ссориться.

– Я уверен, что сыновняя любовь способна победить любую ссору, – печально ответил Деронда. – Мое присутствие не испортило бы вашу жизнь, а, напротив, обогатило.

– Только не в то время. Тогда я в этом не нуждалась. Возможно, теперь я была бы и рада, – горько ответила княгиня, – если бы только могла чему-нибудь радоваться.

– Надеюсь, вы любите других своих детей, а они любят вас? – с тревогой спросил Деронда.

– О да, – ответила княгиня и тотчас тихо призналась: – Но я не способна любить. Да, так и есть. Любовь – этого своего рода талант, но мне он не достался. Другие меня любили, а я играла роли. Я отлично знаю, что делает любовь и с мужчинами, и с женщинами: повергает в абсолютную зависимость, в подчинение. А я никогда не подчинялась мужчинам – наоборот, мужчины всегда подчинялись мне.

– Вполне возможно, что из двоих более счастлив тот, кто подчиняется, – грустно заключил Деронда.

– Не исключено. Но я была счастлива. Да, в течение нескольких лет я испытывала восторг творчества и славы. А если бы не испугалась провала, то это счастье продолжалось бы и дольше. Неправильно я рассчитала. А теперь все кончено… Люди говорят, что другая жизнь начинается только по ту сторону могилы. А я уже давно живу другой жизнью. – С последними словами княгиня вскинула руки и закрыла глаза. В этой позе и в свободном платье она казалась призраком, восставшим из мира ушедших.

Чувства Деронды накалились сверх меры: он утратил контроль над собой и зарыдал. Княгиня тотчас открыла глаза, снова положила руки ему на плечи и тихо проговорила:

– Прощай, сын мой, прощай. Мы больше не услышим друг о друге. Поцелуй меня.

Деронда заключил мать в объятия.

Он не помнил, как вышел из комнаты, но почувствовал, что вдруг постарел на несколько лет. Все детские мечты и тревоги о матери улетучились как дым. Этот трагический опыт навсегда изменил его жизнь, и Деронда понял, что впредь будет гораздо серьезнее подходить к принятию решений и к ответственности за собственные поступки.