Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 51 страниц)

Глава V

Через два дня после того, как в маленьком доме в Челси обсуждалось сценическое имя Майры, примерно в четыре часа пополудни возле крыльца остановился экипаж и раздался необычный звонок. Все девочки оказались дома: Кейт рисовала, миссис Мейрик, Мэб и Эми трудилась над вышивкой, а Майра, сидя на складном стуле, исполняла обязанности чтеца и одновременно служила моделью для Кейт. Услышав звонок, все в недоумении подняли головы.

– О господи! – воскликнула миссис Мейрик. – Что, если это леди Мэллинджер? Эми, посмотри: богатая карета?

– Нет. Всего лишь двухколесный экипаж. Должно быть, какой-то джентльмен.

– Наверное, премьер-министр, – невозмутимо вставила Кейт. – Ганс говорит, что в Лондоне даже самый важный человек не брезгует ездить в такой коляске.

– Ох-ох-ох! – простонала Мэб. – Неужели к нам пожаловал сам лорд Рассел?

Все с интересом ожидали продолжения. Пожилая горничная принесла визитную карточку, а уходя, по рассеянности не закрыла дверь, так что девушки увидели, как в прихожей хозяйке кланяется человек, совсем не похожий на всеми уважаемого премьер-министра: высокий и особенно представительный в лайке и кашемире, с крупным лицом, копной волнистых темных волос, в золотых очках. Это был Джулиус Клезмер собственной персоной.

Ничто не могло поставить миссис Мейрик в неловкое положение: она быстро оценила ситуацию и обрадовалась, что такой важный человек сам приехал к Майре, увидев в поступке проявление живого интереса. Как только он вошел, крохотные комнатки сжались до размера шкафов, пианино, как подумала Мэб, превратилось в смешную игрушку, а все существование семьи сразу стало таким же мелким и суетным, как жизнь мышей в Тюильри. Внешность Клезмера, его манера смотреть по сторонам немедленно заставляли вспомнить о больших залах и многочисленной публике. Возможно, именно таким и представлялся ему мир, ибо каждый из нас мыслит масштабами привычного места обитания. Клезмер, конечно, отличался самодовольством, но оно было столь же естественным, как его длинные пальцы, а самое вопиющее жеманство, которое он мог себе позволить, – это застенчивость и скромность. Жилище миссис Мейрик, по-видимому, привлекло его внимание, и он осматривал его с особым интересом, вспоминая похожий маленький дом на окраине Богемии, где провел детство.

– Надеюсь, вы не сочтете мой визит излишне дерзким, – обратился он к миссис Мейрик с величайшим почтением. – Оказавшись в Челси, я отважился выиграть время и заехать по пути. Наш общий друг мистер Деронда дал понять, что здесь меня ожидает честь знакомства с молодой леди – мисс Лапидот.

Клезмер сразу заметил Майру, однако с утонченной вежливостью поклонился каждой из четырех девушек, словно не знал, о ком из них идет речь.

– Это мои дочери, а вот это мисс Лапидот, – пояснила миссис Мейрик, показывая на Майру.

Клезмер с улыбкой удовлетворенного ожидания поклонился Майре, на которую произвел приятное впечатление и как великий музыкант, и как добрый человек, хотя и строгий судья.

– Надеюсь, вы согласитесь начать знакомство с пения, – предложил гость, сознавая, что все будут рады избавиться от предварительных разговоров.

– С удовольствием. Вы очень любезны, что проявили интерес к моему пению, – ответила Майра, подходя к пианино. – Желаете, чтобы я себе аккомпанировала?

– Непременно, – подтвердил Клезмер и, по приглашению хозяйки, сел так, чтобы лучше видеть исполнительницу.

Проницательная миссис Мейрик не допускала мысли о неудаче, однако мысленно сказала себе: «Глядя на нее, он сможет по-настоящему оценить пение».

Сердца всех присутствующих, кроме Майры, бились быстро и тревожно, в то время как Клезмер сидел, по обыкновению, нахмурившись и слушал с сосредоточенным вниманием. Любое его суровое замечание стало бы для добрых подруг тяжким ударом. Утешиться они могли лишь тем, что слышавший лучших музыкантов Деронда считал пение Майры совершенным. К тому же она выглядела абсолютно свободной и уверенной, так что должна была показать себя во всем блеске таланта.

Майра выбрала великолепную «Оду к Италии» Джакомо Леопарди: «O patria mia»[56]56
  О, родина моя (ит.).


[Закрыть], – переложенную на выразительную музыку.

Это было прекрасное соединение печальной мелодии с торжественными строками, «благоговейного трепета с радостью ожидания».

Когда Майра умолкла, Клезмер после короткой паузы произнес:

– Это музыка Джозефа Лео.

– Да, господин Лео был моим последним учителем в Вене, очень строгим и очень справедливым, – ответила Майра с грустной улыбкой. – Он предсказал, что мой голос не годится для сцены, и не ошибся.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Клезмер, что-то бормоча себе под нос.

Не услышав ни единого похвального слова, три сестры единодушно осудили гостя, а миссис Мейрик слегка встревожилась.

Готовая исполнить любое желание, Майра решила, что гостю будет приятно услышать произведение на немецком языке, и представила его вниманию несколько песен Гретхен из «Фауста» Гёте, положенных на музыку князем Радзивиллом. Когда же она, наконец, закончила, Клезмер встал, прошелся по комнате, а потом вернулся к пианино, возле которого, сжав ладони и покорно ожидая приговора, стояла певица. Внезапно лицо его просветлело, глаза засияли. Он сделал шаг ей навстречу и горячо проговорил:

– Пожмем друг другу руки: вы – настоящий музыкант.

Мэб почувствовала, что плачет, и все три девушки тут же сочли Клезмера достойным обожания джентльменом. Миссис Мейрик свободно выдохнула.

Однако Клезмер вновь нахмурился и с расстановкой произнес:

– Никаких грандиозных залов. Никаких высоких потолков. Мы не соловьи и должны быть скромными.

Мэб тут же перестала считать его достойным обожания: «Можно подумать, Майра проявила хотя бы малейшую заносчивость!»

Майра молчала, зная, что необходимо дождаться особого мнения, и вскоре Клезмер продолжил:

– Я бы не советовал… но в гостиных вы добьетесь большого успеха. Здесь, в Лондоне, можно сделать прекрасную карьеру. Уроки не заставят себя ждать. Не согласитесь ли вы приехать в среду в мой дом и выступить в частном концерте?

– О, буду чрезвычайно вам признательна! – искренне ответила Майра. – Я предпочла бы зарабатывать свой хлеб именно таким скромным способом. Я постараюсь исправить все недостатки. Над чем, на ваш взгляд, мне следует поработать в первую очередь?

– Я представлю вас Асторге: как крестный отец всех хороших певцов, он сможет дать грамотный совет. – Затем, повернувшись, к миссис Мейрик, Клезмер добавил: – Если позволите, миссис Клезмер навестит вас в ближайшие дни, до среды.

– Сочтем ее визит огромной любезностью, – ответила миссис Мейрик.

– Надеюсь, вы споете для нее, – продолжил Клезмер, снова обращаясь к Майре. – Моя жена – прекрасный музыкант и к тому же обладает чуткой душой, что нечасто встретишь в нашем деле. Ваше искусство доставит ей радость. «Vor den Wissenden sich stellen…»[57]57
  Если хочешь узнать о себе… (нем.).


[Закрыть] Помните, как дальше?

– «Sicher ist’s in allen Fällen»[58]58
  Надежнее обратиться к другим (нем.). Строки из поэтического цикла Гёте «Западно-восточный диван. Книга созерцаний».


[Закрыть], – тут же продолжила Майра.

– Schön![59]59
  Прекрасно! (нем.)


[Закрыть] – оптимистично отозвался Клезмер и снова протянул руку, теперь уже на прощание.

Он, несомненно, избрал наиболее изысканный способ восхваления, и сестры Мейрик составили о нем самое высокое мнение. Но представьте, что почувствовала Мэб, когда, внезапно устремив на нее взгляд, Клезмер решительно произнес:

– Вижу, что эта молодая леди музыкальна!

Густо покраснев, бедняжка едва не сгорела от смущения.

– Да, – подтвердила Майра. – У нее прекрасное туше[60]60
  В музыке: характер, способ прикосновения к клавишам.


[Закрыть].

– О, Майра, умоляю! – возразила Мэб, в панике представив, что этот провидец – должно быть, сам Сатана в серых брюках – тотчас прикажет сесть за пианино. Сердце расплавилось в груди, словно воск, однако Клезмер повернулся к миссис Мейрик и благодушно продолжил:

– Не захочет ли ваша дочь приехать к нам вместе с мисс Лапидот, чтобы аккомпанировать ей и послушать музыку?

– Дочь не представляет большего удовольствия, – заверила миссис Мейрик. – Она будет чрезвычайно рада и с благодарностью примет приглашение.

Клезмер поклонился всем так почтительно, как никто еще им не кланялся, и вышел из гостиной.

Миссис Мейрик вышла проводить гостя и плотно закрыла за собой дверь. Клезмер понял ее намерение и, хмуро кивнув, заметил:

– У мисс Лапидот все получится. Если не переутомится и голос выдержит, она сможет зарабатывать своим искусством. Знаю, что это важно: Деронда мне объяснил. Вы заботитесь о ней. Она выглядит хорошей девочкой.

– Это настоящий ангел! – воскликнула добросердечная матушка.

– Нет, – возразил Клезмер и улыбнулся. – Это красивая и одаренная еврейка, так что ангелы не должны приписывать себе чужие заслуги. Но, по-моему, мисс Лапидот уже нашла своего ангела-хранителя? – С этими словами Клезмер любезно поклонился и ушел.

Пока не хлопнула входная дверь и миссис Мейрик не вернулась в гостиную, четыре девушки молча смотрели друг на друга. Все изменилось мгновенно: Мэб захлопала в ладоши и принялась кружиться по комнате, миссис Мейрик поцеловала и благословила Майру, Эми озабоченно воскликнула:

– Мы же не успеем к среде сшить новое платье!

А Кейт иронично заметила:

– Слава богу, не перевернули мой стол!

Майра сидела на круглой табуретке возле пианино и, не вытирая слез, молча смотрела на подруг.

– Ну-ну, Мэб! – остановила дочь миссис Мейрик. – Успокойся и сядь. Давайте поговорим.

– Да, давайте поговорим, – горячо согласилась Мэб, возвращаясь на свою низкую скамеечку и расправляя на коленях платье. – Я снова начинаю чувствовать себя значительной персоной. Ганс обещал зайти сегодня днем. Жаль, что он не застал мистера Клезмера. Вот только ему не хватило бы места. Майра, почему ты такая грустная?

– Я слишком счастлива, – ответила Майра. – А еще переполнена благодарностью ко всем вам и мистеру Клезмеру: он тоже был очень добр.

– Да, но только в конце, – решительно возразила Мэб. – Мог бы и раньше сказать что-нибудь одобрительное. Мне ужасно не понравилось, когда он сидел нахмурившись и не говорил ничего другого, кроме как «продолжайте». Я ненавидела его всего: от макушки до идеально начищенных ботинок.

– Глупости, Мэб. У него великолепный профиль, – возразила Кейт.

– Сейчас, но не тогда. Терпеть не могу, когда люди не выражают своего мнения, чтобы потом эффектно его подать. Кажется, что им жалко тебя осчастливить, предварительно не потрепав нервы. Но, честное слово, я все ему прощаю, – великодушно добавила Мэб. – Он пригласил меня аккомпанировать. Интересно, почему он решил, что я музыкальна? Не потому ли, что у меня выпуклый лоб и я выглядываю из-под него, как тритон из-под камня?

– Дело в том, как ты слушала пение, детка, – пояснила миссис Мейрик. – Поверь, у мистера Клезмера волшебные очки, сквозь которые он видит абсолютно все. Но что это за фраза на немецком, которую ты, ученая кошечка, с готовностью подхватила? – обратилась она к Майре.

– О, в ней нет ничего ученого, – ответила та, улыбнувшись сквозь слезы. – Просто я множество раз повторяла ее в качестве урока. Эти строки означают, что надежнее выступать – петь или делать что-нибудь другое – перед теми, кто разбирается в искусстве.

– Наверное, поэтому ты ничуть не испугалась, – заметила Кейт. – Но теперь пора обсудить, какое платье ты наденешь в среду.

– Не хочу ничего другого, кроме вот этого черного шерстяного, – ответила Майра и встала, чтобы показаться в полный рост. – Нужны только белые перчатки и какие-нибудь ботинки. – Она выставила напоказ маленькую ножку в войлочной туфельке.

– Вот идет Ганс, – объявила миссис Мейрик. – Стой смирно, пусть он выскажет свое мнение о платье. Художники лучше всех разбираются в женских нарядах.

– Но со мной ты, мама, почему-то не советуешься. – Кейт вскинула брови в шутливой жалобе. – Судя по всему, матушки ничем не отличаются от остальных людей, с кем приходится иметь дело. Они ценят девушек так же низко.

– Дорогая дочка, парни доставляют так много хлопот! Мы бы никогда с ними не справились, если бы не притворялись, что верим их рассуждениям, – ответила миссис Мейрик в тот самый момент, когда сын вошел в комнату. – Ганс, мы хотим услышать твое мнение о платье Майры. Случилось великое событие. Нас посетил мистер Клезмер и пригласил ее в среду выступить перед своими знатными гостями. Она считает, что это платье подойдет для концерта.

– Позвольте посмотреть, – потребовал Ганс.

Майра доверчиво повернулась, а он немного отступил и, чтобы лучше видеть, даже присел на низкую скамеечку.

– Все сочтут, что это платье отлично подходит для роли бедной иудейки, поющей для знатных христиан, – умоляюще проговорила Майра.

– Что ж, оно будет выигрышно смотреться среди модных шифонов, – с задумчивым видом заключил Ганс.

– Но не забирай себе всю бедность, Майра, – возразила Эми. – На свете множество бедных христиан, очень богатых иудеев и модных иудеек.

– Я не хотела никого обидеть, – попыталась оправдаться Майра. – Просто я привыкла думать о платьях как о сценических костюмах. И почти всегда играла роли, для которых нужны простые платья.

– А вот это вызывает у меня вопросы, – заявил Ганс, внезапно став таким же привередливым и строгим, каким ему показался Деронда в споре по поводу изображений Береники. – Платье выглядит слишком театрально. Незачем представлять вас в роли бедной иудейки – или иудейки вообще.

– Но ведь я такая и есть на самом деле. Нисколько не притворяюсь и никогда не стану другой, – возразила Майра. – Я всегда чувствую себя еврейкой.

– Но я совсем этого не ощущаю, – заявил Ганс, сопровождая признание преданным взглядом. – Какая разница, течет в совершенной женщине еврейская кровь или нет?

– Вы просто меня хвалите. Раньше никто не говорил мне таких приятных слов, – ответила Майра с улыбкой, которая окончательно свела Ганса с ума и заставила признать себя еще бо́льшим космополитом, чем прежде.

– Люди не видят во мне британского христианина, – заметил он, весело сморщившись. – Скорее считают не очень красивым молодым человеком и не подающим особых надежд художником.

– Но ты отвлекся от платья, – остановила брата Эми. – Если это не подойдет, то где и как найти к среде другое, тем более что завтра уже воскресенье?

– Поверьте, это платье прекрасно подойдет, – умоляюще проговорила Майра. – Оно вполне настоящее, – она посмотрела на Ганса, – даже если и выглядит театральным. Вы же знаете, я не рисуюсь. Сидящая на развалинах несчастная Береника тоже могла быть заподозрена в театральности, но я точно знаю: у нее не было другого выхода.

– Я мошенник, – признался покоренный трогательным доверием Ганс. – Сцену на развалинах я выдумал. Никто не знает, сидела ли она там на самом деле или нет. Вы сможете простить меня за то, что я не покаялся раньше?

– О да, – справившись с удивлением, ответила Майра. – Вы просто знали, что именно так она и должна была поступить: предавшая веру иудейка сделала то, что сделала, и познала глубокое раскаяние. Ей не осталось ничего иного, кроме как страдать. Куда еще она могла пойти? По-моему, прекрасно, что вам удалось так глубоко проникнуть в чувства еврейки.

– Еврейки тех времен постоянно сидели на руинах, – заметил Ганс, внутренне вздрогнув от ощущения полного поражения. – И это делает их удобными моделями для картин.

– Но платье, платье! – настойчиво напомнила Эми. – Оно подойдет?

– Да. Почему же нет? – ответила Майра, с сомнением посмотрев на миссис Мейрик, которая, в свою очередь, взглянула на сына и спросила:

– Что думаешь, Ганс?

– Это платье не годится, – решительно заявил молодой человек. – Мисс Лапидот не должна сидеть на руинах. Вам, матушка, придется сейчас же вместе с ней отправиться на Риджент-стрит. Еще полно времени, чтобы купить то, что необходимо, а именно – подходящее для леди черное шелковое платье. Нельзя допустить, чтобы Майра вызывала к себе сострадание. Она наделена талантами, за которые люди должны чувствовать себя в долгу.

– Думаю, именно этого пожелал бы мистер Деронда: увидеть Майру в красивом платье, – задумчиво проговорила миссис Мейрик.

– Конечно, – слишком громко подтвердил Ганс. – Можете принять мои слова за выражение чувств истинного джентльмена.

– Я желала бы сделать то, что мистер Деронда счел бы приличным, – серьезно изрекла Майра, увидев, что миссис Мейрик смотрит на нее в ожидании решающего ответа.

Ганс тем временем стремительно отвернулся, подошел к рабочему столу Кейт и принялся рассматривать один из рисунков, словно его это очень интересовало.

– Не хочешь сделать набросок головы мистера Клезмера? – обратилась Кейт к брату. – Думаю, ты много раз его видел.

– Видел! – воскликнул Ганс и, усевшись за фортепиано, стал изображать, как играет Клезмер, однако уже в следующий миг вскочил, посмотрел на Майру и почти робко проговорил: – Может быть, вам не нравится это кривляние? Пожалуйста, если так, сразу меня остановите.

– Вы никогда не делаете того, что бы мне не нравилось, – ответила она с улыбкой и, обратившись к миссис Мейрик, добавила: – Думаю, иначе и быть не может, поскольку это ваш сын.

Так Ганс получил надежду. Разве роза виновата, что сразу несколько пчел избрали ее объектом своей привязанности и по очереди прилетают за нектаром?

Глава VI

Выйдя из маленького дома в Челси, Деронда мечтал о хорошем физическом упражнении, способном избавить от волнения и успокоить нервы. Проходя мимо пристани, он решил нанять лодку и самому взяться за весла.

Конечной целью путешествия служила книжная лавка мистера Рэма. Деронда решил непременно продолжить знакомство с удивительным жильцом Коэнов. Прежде он воспринимал его лишь как средство для достижения конкретной цели, но в итоге иначе взглянул на этого человека.

«Пожалуй, получив нужную информацию, – думал он, – я не расстроюсь, если Мордекай не захочет рассказать о себе или объяснить, почему питал в отношении меня некие ожидания, которые так и не оправдались. Весь мой интерес постепенно пропадет, и все же не исключено, что мы походим на двух изгнанников, стоящих на палубах двух кораблей, встречающихся где-нибудь в море. Эти люди смогли бы узнать друг друга, если бы только повидались. Но существует ли в действительности какая-нибудь особая связь между мной и несчастным страдальцем, чей земной путь скоро закончится?

Вскоре лодка приблизилась к мосту Блэкфрайерс, где Деронда собирался выйти на берег. Часы уже показывали половину пятого, и серый день великолепно угасал. Ощутив легкую усталость, Деронда передал весла лодочнику и поднял голову. На мосту, облокотившись на парапет, стоял человек, чье лицо ему показалось очень знакомым. Лучи заходящего солнца освещали его поразительно ярко и отчетливо, выявляя редкое сочетание телесного истощения и духовной мощи. Это было лицо Мордекая. Любуясь закатом, он еще издалека заметил лодку и больше не выпускал ее из виду, пока, наконец, сидевший в лодке человек не обратил к нему свое лицо – лицо из видений, – а узнав, не принялся приветственно махать рукой.

Мордекай снял шляпу и тоже помахал, почувствовав, что пророческое ожидание, переполнявшее душу, исполняется. Желанный друг явился из солнечной дали и встретил его, не скрывая радости. Значит, и все остальное случится.

Через несколько минут Деронда сошел на берег, расплатился с лодочником и направился к Мордекаю, который стоял неподвижно и ждал.

– Я очень обрадовался, увидев вас здесь, – заговорил Деронда. – Я как раз направлялся к вам, в книжную лавку. Я был там вчера, но вас не застал. Возможно, вам сказали?

– Да, – ответил Мордекай. – Поэтому я и пришел на мост.

Произнесенные с искренней торжественностью слова показались Деронде пугающе таинственными. Может быть, Коэн прав: этот человек не вполне нормален?

– Вы знали, что я был в Челси? – спросил он после мгновенной паузы.

– Нет, но ожидал встречи на реке. Я жду вас уже пять лет. – Мордекай смотрел ему в глаза с доверчивой нежностью, одновременно трогательной и торжественной.

Деронда испытывал столь же глубокие чувства – даже несмотря на то, что объяснял эту странно выраженную связь какой-нибудь иллюзией.

– Я буду чрезвычайно рад, если смогу быть вам полезен, – очень серьезно ответил он. – Может быть, возьмем кеб и поедем куда вы пожелаете?

– Давайте поедем в книжную лавку. Скоро настанет час моего дежурства. Но прежде посмотрите на реку, – предложил Мордекай, снова повернувшись к воде. – Видите, как медленно бледнеет небо? Я всегда любил этот мост, с самого детства: здесь место встречи духовных вестников. Правильно говорили пророки: каждый порядок вещей имеет своего ангела. Здесь я слушал послания земли и неба, а когда был сильнее, то подолгу стоял и любовался звездами на небе. Но я всегда особенно любил час заката. Он так похож на мою жизнь: она тоже медленно угасает, и силы мои медленно исчезают. Я все ждал-ждал, пока, наконец, закат не принес мне новую жизнь, новую душу, которая останется жить даже тогда, когда иссякнет мое дыхание.

Испытывая странное волнение, Деронда молчал. Первоначальное подозрение, что Мордекай страдает мысленными галлюцинациями, уступило место смиренному ожиданию. Его широкая натура была готова принять существование неведомых для него миров; он не мог сразу назвать безумцем всякого искренне убежденного человека. Подобное отношение вполне соответствовало его привычке оказывать помощь всякому, кто за ней обращался, а это обращение Мордекая было столь торжественным, что Деронда уже не замечал его бедного одеяния. Казалось, что Мордекай олицетворяет собой пророка из всемирной легенды, который внезапно сбросил убогие одежды и превратился в могучего властелина, представшего в блеске славы.

– Теперь пойдемте, – проговорил Мордекай после продолжительного молчания, а уже в экипаже добавил: – Остановимся в конце улицы и пешком дойдем до лавки. Вы посмотрите книги, а скоро мистер Рэм уйдет и оставит нас вдвоем.

Оказалось, что этот энтузиаст не от мира сего так же осторожен, так же восприимчив к чужому мнению, как самый практичный человек.

Трясясь в кебе, Деронда вспомнил о Майре, однако осознавал, что направление разговора будет определять не он, а Мордекай. «Кажется, я впал в состояние абсолютного суеверия и ожидаю от оракула предсказания судьбы. Если этот человек так глубоко ощущает связь между нами, значит, связь действительно существует. Боже мой! Какая связь способна оказаться более мощной, чем вера – даже ошибочная, чем ожидание – даже несбывшееся? Неужели мне суждено разрушить его надежду и разбить мечты? Право, если мне назначено что-то совершить, то я не разочарую его».

Через десять минут, ощущая себя кем-то вроде тайных любовников, они остались одни в маленькой, освещенной газовой лампой лавке. Мордекай прислонился спиной к прилавку, а Деронда остановился против него в четырех футах. Если бы можно было увековечить эти лица, как Тициан в картине «Динарий кесаря» увековечил два других типа! Представьте – это способен сделать каждый – еврейское лицо человека с трагическим отпечатком чахотки в блестящих глазах – лицо, на которое мысль и страдания наложили печать преждевременной старости; черные волосы и борода подчеркивали желтоватую бледность кожи, а затрудненное дыхание придавало особую подвижность тонким ноздрям. А теперь придайте этому лицу выражение медленно умирающей матери в ту минуту, когда единственный любимый сын является к ее одру и с сухих губ срывается слабый, но радостный возглас: «Мой мальчик!» – ибо в нем она видит продолжение своего «я». Вообразив подобный портрет, вы увидите Мордекая. Напротив него стоял человек с чертами не более восточными, чем те, которые мы во множестве видим среди народов, называемых латинскими, в расцвете молодости и здоровья, наделенный мужественной силой и спокойным достоинством, с которым он встречал взгляд таинственного сына бедности, искавшего в нем долгожданного друга. Самое благородное качество Деронды – обостренная отзывчивость по отношению к близким – в эту минуту подверглось суровому испытанию. Он не был уверен, как Мордекай, в родстве их душ, но ощущал глубокую потребность ответить на его вопль о помощи и готовность к восприятию идей Мордекая. Способность к восприятию – такая же редкая и могущественная сила, как и стойкость. Она придавала лицу Деронды такое спокойное и доброе выражение, что уверенность Мордекая в нем усилилась.

– Вы не знаете, что направило меня к вам и свело нас вместе в эту минуту, – заговорил он.

– Я терпелив, – ответил Деронда, – и готов выслушать все, что вы сочтете нужным изложить.

– Вы видите, что я умираю, – спокойно, словно экономя силы, продолжил Мордекай. – Вы видите и то, что я напоминаю человека, стоящего в полосе отчуждения, чьи речи будут встречены с жалостью и сочувственными вздохами. День заканчивается – свет тускнеет, и скоро мы уже не сможем различить друг друга. Но вы пришли вовремя.

– Я очень рад, что успел, – с чувством ответил Деронда. Он не сказал: «Надеюсь, вы во мне не ошибаетесь», – решив, что само слово «ошибаетесь» в эту минуту прозвучало бы жестоко.

– Однако скрытые причины, побудившие меня обратиться к вам, возникли давным-давно, – продолжил Мордекай. – Все началось в юности, когда я учился в другой стране. Тогда дорогие сердцу идеи явились потому, что я был евреем. Я должен был их осуществить потому, что чувствовал, как в груди бьется сердце моего народа. Эти идеи наполнили мою жизнь: вместе с ними я заново родился. Я воспринимал это сердце, эти руки, – он пылко прижал к груди, а потом вытянул перед собой бледные иссохшие руки, – сон и бодрствование, работу, которой кормил свое тело, и пейзажи, которыми радовал взор. – Все это я воспринимал как топливо для божественного огня. Но тогда я поступал так, как поступает человек, бесцельно скитавшийся по миру и начертавший свои мысли на скалах. А прежде чем я успел исправить ошибку, пришли тревога, тяжелый труд, болезнь и заковали меня в железные цепи, разъедающие душу. Тогда я спросил себя: «Как сохранить свой дух, чтобы он не погиб вместе с телом?»

Мордекай умолк, чтобы восстановить потраченные на горячий монолог силы и обуздать волнение. Деронда не осмелился произнести ни слова: тесное пространство заполнила благоговейная тишина. Вскоре Мордекай продолжил:

– Но вы можете неправильно меня понять. Я говорю не как невежественный мечтатель, постигающий старые идеи, не представляя, что они устарели; не как человек, никогда не прикасавшийся к великому источнику мирового познания. Англия – родина моего бренного тела, однако истинная моя жизнь была вскормлена в Голландии, у ног брата матери – ученого раввина. После его смерти я отправился учиться в Гамбург, а потом в Геттинген, чтобы глубже понять как свой народ, так и неиудейский мир, и испить знание из всех источников. Я был молод, свободен. И не испытывал крайней нужды, но выучился ремеслу, сказав себе: «Пусть моя судьба сравнится с судьбой Иехошуа бен Ханания[61]61
  Иехошуа бен Ханания (2-я пол. I в. – 1-я треть II в.) – иудейский законоучитель и толкователь Священного Писания.


[Закрыть]; после страшного погрома он зарабатывал на хлеб изготовлением иголок, хотя в молодости пел на ступенях храма и сохранил память о днях славы. Пусть мое тело существует в бедности, а руки устают от тяжкого труда – душа все равно останется храмом, где живут сокровища знаний, а в святилище таится надежда». Я знал, что выбрал. Все вокруг говорили: «Он питается мечтами», – и я не спорил, поскольку именно мечты созидают и двигают мир. Я чувствую и постигаю мир таким, каков он есть и каким его заново создаст мечта. Так что вы слушаете не того, кто бредит, неистовствуя вдалеке от сограждан.

Мордекай умолк, а Деронда почувствовал, что это молчание – ожидание надежды, и проговорил:

– Окажите мне честь: поверьте, что я вовсе не склонен считать ваши слова бредом. Я слушаю и стараюсь вас понять без тени предубеждения, тем более что обладаю опытом, который заставлял меня интересоваться историей духовного предназначения, которое люди добровольно избирают в юности.

– Духовное предназначение, – повторил Мордекай и с сомнением уточнил: – В юности? Но моя душа созрела еще в детстве. Она жила среди людей, возродивших в Средние века наш древний язык и соединивших веру наших отцов с философией неиудеев. Моя душа путешествовала по Испании и Провансу; спорила с Ибн Эзрой[62]62
  Ибн Эзра Авраам бен Мейр (1092–1167) – еврейский философ, ученый и поэт.


[Закрыть]; бороздила моря вместе с Иегудой Галеви[63]63
  Галеви Иегуда бен Шмуэль (1075–1141) – еврейский поэт и философ.


[Закрыть]; слышала воинственные крики крестоносцев и стенания попранного Израиля. Обретя дар речи, она заговорила на древнем языке, оживленном кровью их страсти, их печали, их мученической веры.

Мордекай снова умолк, но тут же громко, хрипло прошептал:

– Пока эта душа заключена во мне, она не познает ничего иного.

– Значит, вы писали только на иврите? – спросил Деронда.

– Да… – ответил Мордекай с глубокой печалью. – В юности я забрел в эту одинокую пустыню, не чувствуя, что это пустыня. Вокруг стояли ряды великих усопших, и они меня слушали, но вскоре выяснилось, что живые глухи к моим стихам. Поначалу жизнь казалась долгой дорогой. Я осознал, что часть еврейского наследия заключается в неизбывном терпении; другая часть состоит в искусстве постигать разнообразные методы и находить плодородную почву там, где другие земледельцы приходят в отчаяние. Но Предвечный решил иначе. Мне довелось пережить тяготы, знакомые огромному большинству тех, кто рожден женщиной: меня настигли семейные проблемы. Пришлось работать и заботиться не только о себе. Затем я снова оказался в одиночестве, но ангел смерти уже повернулся и поманил своим крылом, и с тех пор я постоянно ощущал на своем пути его присутствие. Но я не оставил своего дела, я умолял о внимании и помощи. Я обращался к сынам нашего народа – богатым, влиятельным и знатным евреям, но никто не хотел меня слушать. Я встречал осуждение или жалость, получал милостыню. Ничего странного. Я выглядел бедным и повсюду носил с собой узелок с письменами на иврите. Я говорил, что наши главные учителя совращают нас с истинного пути. Ученые и торговцы были слишком заняты, чтобы меня слушать. Один из них презрительно заявил: «Книга мормонов никогда не зазвучит на иврите; если ты собираешься обратиться к нашим образованным мужам, то вряд ли сможешь чему-нибудь их научить». И в этом он не ошибся.

В последних словах послышалась горькая ирония.

– Но хоть вы и приучили себя писать на иврите, мало кто владеет английским языком более совершенно, – заметил Деронда, желая намекнуть на новую попытку, в которой он и сам мог бы оказать содействие.

Мордекай медленно покачал головой и ответил:

– Слишком поздно. Слишком поздно. Я больше не могу писать. Все мои сочинения будут напоминать вот это мучительное дыхание. Однако дыхание может вызвать хотя бы жалость, а сочинения – нет. Если я начну писать на английском, то стану похож на человека, созывающего ударами по деревянной доске тех, кто привык к звону колокола. Душа моя чутко слышит фальшивые ноты в родной речи, а новые сочинения уподобятся вот этому телу. – Мордекай развел руками. – В глубине его может таиться Руах-хаа-Кодеш[64]64
  Дух Святой (иврит).


[Закрыть] – дыхание божественной мысли, однако люди улыбнутся и воскликнут: «Бедный еврей!» – причем шире прочих улыбнутся сыны моего народа.