Текст книги "Даниэль Деронда"
Автор книги: Джордж Элиот
Жанры:
Зарубежная классика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 51 страниц)
Итак, Деронда осуществил свое желание и уехал из Англии, но не раньше, чем провел несколько часов с Гансом Мейриком в его доме и был представлен матушке и сестрам. Застенчивые девочки ловили и запоминали каждый взгляд молодого джентльмена, которого обожаемый брат провозгласил своим спасителем, недосягаемым героем и вообще славным парнем. Он казался им идеальным, так что, едва Даниэль ушел, младшая из девочек села рисовать и, не обращая внимания на критику двух старших сестер, изобразила его в облике принца Камаральзамана[24]24
Камаральзаман – персонаж из арабских сказок «Тысячи и одной ночи».
[Закрыть].
Глава VII
В конце июля, прекрасным теплым вечером, Деронда плыл на лодке по Темзе. Уже больше года назад он вернулся домой, понимая, что обучение закончено и пришла пора занять свое место в английском обществе. Из уважения к высказанному сэром Хьюго пожеланию и в твердом намерении оградить себя от праздности он готовился заняться юриспруденцией, однако нерешительность в выборе поприща усиливалась с каждым днем. Сейчас, когда он вместе с Мэллинджерами жил в Лондоне, давняя любовь к гребле проявилась с новой силой, так как нигде больше не удавалось найти такого уединения, какое дарила река. У причала в Патни стояла собственная лодка, и когда сэр Хьюго не требовал его присутствия, Даниэль неизменно плавал до темноты, а домой возвращался уже после того, как на небе появлялись звезды. Нет, Деронда не переживал свойственного юности сентиментального настроения – скорее пребывал в созерцательном расположении духа, в большей мере присущего современным молодым людям, а именно искал ответа на вопрос: имеет ли смысл участвовать в жизненной борьбе? Разумеется, я говорю о тех молодых людях, которые могут предаваться праздным размышлениям, имея три-пять процентов прибыли с капитала, отвоеванного кем-то из наиболее практичных родственников. Сэр Хьюго недоумевал, каким образом юноша, представлявший резкий контраст со всем нездоровым и вредным, мог проникнуться идеями, которые не заслуживали никакого внимания и казались ему призрачными иллюзиями. Баронета особенно расстроил тот факт, что Деронда решительно отказался от литературного труда – призвания, способного обратить глупые мысли в деньги.
Энергично работая веслами, в синем сюртуке и кепке, с коротко подстриженными кудрями и густой волнистой бородой, Даниэль лишь отдаленно напоминал «витающего в облаках славы» ангельского мальчика. И все-таки даже тот, кто не видел его с детства, при встрече начинал медленно, но верно узнавать его – возможно, благодаря особому взгляду, названному Гвендолин ужасным, но на самом деле отличавшемуся мягким и благожелательным вниманием. Деронда еле слышно что-то напевал высоким баритоном. Опытному наблюдателю хватило бы одного взгляда на сильную гибкую фигуру и серьезное внушительное лицо, чтобы понять: в нем не следует искать редкого, восхитительного тенора, которым природа неохотно награждает человека без ущерба для прочих достоинств. Руки у Даниэля были большие, сильные – такие изображал Тициан, желая передать сочетание утонченности и силы. Да и лицо также чем-то напоминало образы великого венецианца: та же слегка смуглая кожа, тот же высокий лоб, те же спокойные проницательные глаза. От ангельского облика не осталось и следа: мальчик вырос и превратился в человека вполне земного, мужественного, дающего понятие о высшей человеческой породе.
Следует заметить, что Деронда всегда решительно возражал против навязчивого мнения окружающих о том, что его внешность привлекает внимание. Любые лестные намеки отзывались в душе гневом, порожденным теми сложными переживаниями, секрет которых уже был раскрыт. Собственное отражение в зеркале на протяжении многих лет наводило на мысли о той, на которую он, должно быть, походил, о чьей судьбе постоянно думал, но не решался спросить.
Между шестью и семью часами вечера на реке, рядом с мостом Кью, было оживленно. Несколько человек прогуливались по тропинке вдоль берега, кое-где виднелись лодки. Стараясь как можно быстрее миновать оживленное место, Деронда налег на весла, но, заметив приближавшуюся баржу, свернул в сторону и остановился в паре ярдов от берега. Все это время, сам того не замечая, он негромко напевал песню гондольера из оперы «Отелло», в которой Россини переложил на музыку великие слова Данте:
Гулявшие по тропинке люди остановились, чтобы посмотреть на проходившую под мостом баржу, и, несомненно, обратили внимание на молодого джентльмена в лодке, но тихое пение поразило не их, а стоявшую в нескольких ярдах девушку, словно воплощавшую то горе, о котором он пел. Ей было лет восемнадцать, невысокая и тоненькая, с нежным личиком, с заправленными за уши темными кудрями под большой черной шляпой и в накинутом на плечи длинном черном плаще. Она стояла неподвижно, словно статуя, сцепив опущенные руки и в отчаянии глядя на реку. Неожиданная картина захватила внимание и заставила Даниэля замолчать, но его голос, очевидно, проник в сознание девушки, так как, едва пение прекратилось, она испуганно посмотрела по сторонам и увидела незнакомое лицо. Их глаза встретились всего лишь на пару мгновений, однако для двух людей, пристально смотрящих друг на друга, мгновение иногда кажется вечностью. Взгляд девушки напоминал взгляд олененка, готового пуститься в бегство: ни смущения, ни особенной тревоги – лишь робость. Деронде показалось, что незнакомка смутно осознает, где находится. Может быть, она голодна, или растерянность вызвана иной причиной? Он ощутил вспышку интереса и сочувствия, однако в следующий миг девушка повернулась и отошла к стоявшей под деревом скамье. Он не имел права медлить и продолжать наблюдение. Бедно одетые печальные женщины не редкость на улицах, но эта девушка привлекла его внимание хрупкой красотой и изящными чертами лица. Даниэль налег на весла, и лодка устремилась вверх по течению, однако никаким другим мыслям не удалось вытеснить из памяти бледный образ несчастной девушки: то он задумывался о романтической истории, возможно, ставшей причиной ее одиночества и безысходного отчаяния, то с улыбкой упрекал себя за предрассудок, внушавший, что интересное личико непременно обещает интересное приключение, и наконец, оправдывал свое сочувствие тем, что горе кажется особенно трагичным в изящной юной красотке.
«Я не забыл бы ее выражение печали, даже если бы она выглядела некрасивой и вульгарной», – заверил он себя. Однако трудно было отрицать, что привлекательность образа усиливала впечатление. Он виделся четко, как вырезанная на ониксе камея: коричнево-черное одеяние, белое лицо с мелкими, но правильными чертами, темными глазами и длинными ресницами. Даниэль задумался о тайных девичьих трагедиях, не замеченных миром, словно это были трагедии рощи или живой изгороди, где подстреленная птица одиноко волочит раненые крылья и кропит тенистый мох красными каплями смерти. В последнее время Деронда был занят главными образом сомнениями относительно собственного жизненного пути, но сомнения эти имели тесную связь с жизнью и историей. Новый образ беспомощного горя без труда вписывался в общий список причин, объяснявших, почему следует сторониться мирских обычаев, которые заставляют людей оправдывать содеянное зло и рядиться в чужие мнения как в мундиры.
На обратном пути Даниэль почти не использовал весла, доверившись течению, и когда достиг Ричмондского моста, солнце уже садилось за горизонт – наступало его любимое время суток. Деронда нашел уединенное место, подогнал лодку к берегу и, подложив под голову подушки, лег на спину, чтобы полюбоваться медленно гаснущим закатом и рождением «волшебных четок», как назвал звезды один восточный поэт. Деронда лежал, сцепив руки за головой, на одном уровне с бортами – так, чтобы видеть все, что происходит вокруг, но самому оставаться незамеченным даже с расстояния нескольких ярдов. Долгое время он не менял позу и не отрывал глаз от сказочного зрелища, забыв обо всем на свете. Внезапно на противоположной стороне реки – там, где берег зарос ивовыми кустами, – возникло легкое движение, заставившее Даниэля перевести взгляд. В первое мгновение он принял мелькнувшую фигуру за обманчивую игру воображения, но, приглядевшись, увидел освещенное странным, умирающим солнечным лучом бледное личико. Боясь испугать девушку неосторожным движением, Деронда замер, не отводя пристального взгляда. Незнакомка посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, что рядом никого нет, спрятала широкополую шляпу в ивовых кустах, торопливо сняла шерстяной плащ и, присев, старательно окунула плащ в воду, несколько минут подержала там, а затем встала и с усилием вытащила. К этому времени Деронда уже не сомневался, что мокрому плащу предназначалась роль савана. Раздумывать и медлить было уже невозможно, он поднялся и сел на весла. Придя в ужас оттого, что ее заметили с противоположного берега, девушка снова присела с мокрым плащом в руках, съежилась и спрятала лицо в надежде, что лодочник ее не видит и лишь по чистой случайности гребет в эту строну, однако вскоре он оказался рядом, пристал к берегу и очень мягко проговорил:
– Не пугайтесь. Вы несчастны. Умоляю, доверьтесь мне. Скажите, как вам помочь.
Девушка подняла голову, и освещенное заходящим солнцем лицо показалось странным образом знакомым. Она молчала, а спустя несколько мгновений их взгляды снова встретились. Наконец незнакомка заговорила низким мелодичным голосом, с легким акцентом:
– Я видела вас раньше. – Немного помолчала и мечтательно добавила: – Nella miseria.
Не уловив последовательности ее мыслей, Деронда решил, что разум бедняжки ослаблен печалью, усталостью и голодом.
– Это вы пели? – продолжила она с сомнением. – Nessun maggior dolore.
Произнесенные тихим нежным голосом слова прозвучали словно сама мелодия.
– Ах да, – подтвердил Деронда, начиная понимать, о чем идет речь. – Я часто пою эту арию. Боюсь, однако, что здесь, на берегу, вы навредите себе. Позвольте отвезти вас на лодке в безопасное место. И мокрый плащ… позвольте его взять.
Даниэль не осмелился бы забрать вещь без разрешения, чтобы не испугать незнакомку. Даже от самых осторожных слов она попятилась и крепче сжала плащ, но глаз не отвела.
– Вы кажетесь добрым, – проговорила она тихо. – Может быть, такова воля Бога.
– Доверьтесь мне. Позвольте помочь. Я скорее умру, чем допущу, чтобы с вами приключилось что-нибудь плохое.
Девушка поднялась, но тут же уронила плащ на землю – он оказался слишком тяжелым. Миниатюрная фигура с опущенными вниз замерзшими руками выглядела невыразимо трогательной. Отступив на шаг, девушка слегка склонила голову, чтобы не потерять из виду лицо спасителя.
– Боже милостивый! – пробормотал Деронда так тихо и торжественно, что слова прозвучали подобно произнесенной вслух молитве, и подумал: «Может, моя мама была такой же».
Этот призыв, который веками и на западе, и на востоке выражает сострадание к ближнему, казалось, успокоил незнакомку. Она подошла к лодке и уже вложила крохотную ладонь в его руку, как вдруг отпрянула и проговорила:
– Мне некуда идти. У меня здесь никого нет.
– Тогда я отвезу вас к леди, у которой есть дочери, – тут же ответил Деронда, с облегчением подумав, что неласковый дом и жестокие друзья, от которых она спаслась бегством, оказались далеко. И все же незнакомка продолжала сомневаться.
– Вы из театра? – спросила она еще осторожнее, чем прежде.
– Нет. Я не имею к театру ни малейшего отношения, – решительно ответил Даниэль и умоляющим тоном добавил: – Поверьте, в доме истинной леди, очень хорошей женщины, вы окажетесь в полной безопасности. Уверен, она отнесется к вам со всей добротой. Нельзя терять времени, не то заболеете. Жизнь непременно обернется светлой стороной. На свете живут добрые люди, готовые о вас позаботиться.
Незнакомка больше не сомневалась, а, напротив, с необыкновенной легкостью переступила через борт и устроилась на подушках.
– Кажется, у вас был головной убор, – напомнил Даниэль.
– Шляпа? – Девушка коснулась головы. – Да, осталась в кустах.
– Сейчас найду, – заверил он, жестом пресекая ее попытку подняться. – Не бойтесь, лодка привязана.
Деронда прыгнул на берег, отыскал шляпу, а на обратном пути поднял мокрый плащ, выжал и бросил на корму.
– Нельзя оставлять одежду. Тот, кто заметил вас не берегу, непременно решит, что вы утонули, – объяснил он жизнерадостно. – К сожалению, мне нечего предложить, кроме собственного сюртука. Может быть, не откажетесь накинуть его на плечи, пока плывем по реке? Так поступают все дамы, когда возвращаются поздно вечером. – Даниэль снял сюртук и с улыбкой протянул ей.
Девушка грустно улыбнулась в ответ и накинула сюртук на плечи.
– А еще у меня есть печенье. Хотите?
– Нет. Не могу есть. Деньги на хлеб у меня еще остались.
Деронда промолчал и начал энергично грести. Долгое время они плыли, не говоря ни слова. Незнакомка не смотрела на него, но следила за веслами, слегка наклонившись вперед и как будто согреваясь и чувствуя возвращение к жизни. Сумерки сгущались: красные отсветы на небе пропали, и маленькие звезды появились одна за другой, – но луна еще не взошла над деревьями и высокими зданиями. Полумрак не позволял ясно различить выражение лица девушки, и Даниэль все еще тревожился за ее разум, так как намерение совершить самоубийство не вызывало сомнений. Деронда хотел начать разговор, но сдерживался в надежде внушить доверие и дождаться, пока она первой нарушит молчание. Наконец незнакомка заговорила.
– Мне нравится слушать плеск воды.
– И мне тоже.
– Если бы вы не появились, меня бы уже не было на свете.
– Невыносимо это слышать. Надеюсь, вы никогда не пожалеете о моем появлении.
– Не понимаю, как я смогу радоваться жизни. Горе и несчастье продолжались дольше, чем счастливое время. – Она немного помолчала и мечтательно добавила: – «Dolore, miseria…» – эти слова кажутся живыми.
Деронда хранил молчание. Любые вопросы сейчас казались бестактными и вульгарными. Он боялся проявить любопытство благодетеля или переступить черту почтительности лишь потому, что застал незнакомку в стесненных и печальных обстоятельствах. Она задумчиво продолжила:
– Я думала, что это не преступление. Перед лицом вечности жизнь и смерть едины. Знаю, что наши отцы убивали своих детей, а потом и себя, чтобы очистить души. И решила поступить так же. Но теперь мне приказано жить, а как я буду жить, не понимаю.
– Вы найдете друзей. Я найду их для вас.
Она покачала головой и скорбно возразила:
– Но только не моих маму и брата. Их я найти не могу.
– Вы, должно быть, англичанка? Да… безупречно говорите по-английски.
Девушка не ответила, но снова взглянула на Даниэля, пытаясь рассмотреть его в неверном свете. До сих пор она наблюдала за движением весел. Казалось, она пребывала в полудреме и сама не знала, какая часть сознания спит и видит сны, а какая бодрствует. Безысходное одиночество притупило ощущение реальности и способность отличать внутреннее от внешнего. Девушка смотрела с робким интересом – так затерянный в пустыне путник смотрит на ангельское видение, еще не понимая, что оно несет: гнев или милость.
– Хотите знать, англичанка ли я? – уточнила она наконец, в то время как Деронда нервно краснел под ее пристальным взглядом, который не столько видел, сколько чувствовал.
– Не хочу знать ничего, кроме того, что вы сочтете нужным сказать, – ответил он, все еще опасаясь, что сознание ее блуждает. – Может быть, сейчас лучше вообще ничего не говорить.
– Скажу. Я иудейка, хоть и родилась в Англии.
Деронда молчал, удивляясь, что сам об этом не подумал, хотя любой, кто когда-нибудь видел испанских девушек с тонкими чертами лица, скорее всего принял бы ее за испанку.
– Презираете меня за это? – тихо спросила незнакомка. Печаль в ее голосе пронзила душу, как пронзает крик испуганного бессловесного существа.
– С какой стати? – удивился Деронда. – Я не настолько глуп.
– Знаю, что многие из иудеев плохие.
– Многие христиане тоже. Однако не сочту справедливым, если вы начнете презирать меня за это.
– Мои мама и брат были хорошими. Но я их никогда не найду. Я приехала издалека – из другой страны. Убежала. Но не могу вам всего сказать… нет сил говорить об этом. Я думала, что сумею найти маму, что Бог мне поможет. Но потом отчаялась. Сегодня утром, едва рассвело, в голове зазвучало одно слово: «никогда». Никогда! А теперь… начинаю думать… – Слова утонули в рыданиях. – Теперь мне приказано жить… может быть, мы плывем к ней.
Незнакомка спрятала лицо в ладонях и расплакалась. Даниэль надеялся, что слезы облегчат страдания, и тем временем смущенно и растерянно представлял, как исполнит твердое намерение и приведет девушку на Парк-лейн. Конечно, трудно найти человека добрее и мягче леди Мэллинджер, но вполне вероятно, что ее не окажется дома. Деронда с содроганием представил лакея, высокомерно рассматривающего эту хрупкую печальную девушку; излишне яркий свет; великолепную лестницу; ледяную подозрительность горничной и экономки, способную испугать, однако ему и в голову не приходило отвезти бедняжку в какое-то другое место. Эта мысль тем более беспокоила его, что ответственность за судьбу девушки была более тяжкой, сильной и волнующей, чем впечатление, которое произвело на Даниэля это жалкое создание. Спустя несколько мгновений в голову пришел другой вариант: попытаться устроить незнакомку под опеку миссис Мейрик, в маленьком доме которой он бывал достаточно часто после возвращения из-за границы, и не сомневался в щедрости романтичных сердец, готовых поверить в невинную искренность горя и бескорыстно помочь. Ганс Мейрик благополучно путешествовал по Италии, так что Деронда не стеснялся появиться вместе со своей подопечной в доме, где его встретили бы добрейшая матушка и три девочки, не знающие иного зла, кроме представленного в исторических романах и драмах. Прелестную еврейку они сразу нарекут Ребеккой, как зовут героиню романа «Айвенго», и решат, что, исполняя просьбу Деронды, действуют во благо своего идола и кумира, Ганса. Представив дом в Челси, Деронда больше не сомневался в верности принятого решения.
После тишины водной глади тряская поездка в наемном экипаже показалась особенно долгой. К счастью, после приступа рыданий подопечная утихла и стала послушной, как утомленный ребенок. Сняв шляпу и откинувшись на спинку сиденья, она задремала, и очаровательная головка поникла, безвольно раскачиваясь из стороны в сторону.
«Они слишком добры, чтобы побояться ее принять», – думал Деронда. Всем своим существом – тихим робким голосом, утонченной внешностью – девушка взывала к доверию и сочувствию. И все же что за история привела ее к нынешнему бедственному положению?
Даниэлю предстояло исполнить странную миссию: вымолить приют для неведомой бродяжки.
Этим вечером он почувствовал, что стал старше и вступил в новую фазу жизни: ему удалось спасти человека, – но как убедиться, что освобождение из лап смерти означает спасение?
Глава VIII
В доме миссис Мейрик царила тишина: окна парадной части гостиной смотрели на реку, а окна приватной половины выходили в сад, так что, когда хозяйка читала вслух дочерям, небольшую комнату, где горели две свечи и лампа, было легко проветрить. Свечи стояли на столе для Кейт, которая рисовала иллюстрации по заказу издательства, а лампа предназначалась не только для чтения, но и для вышивания: Эми и Мэб украшали атласные наволочки, предназначенные на продажу.
С улицы дом выглядел маленьким и бедным, однако приятно было осознавать, что многие неприглядные скромные жилища туманного Лондона были и по сей день остаются убежищами изящного, лишенного вульгарности вкуса. Дом Мейриков был наполнен давно знакомыми, родными предметами, неизменно остававшимися на своих местах. Самой миссис Мейрик эти вещи напоминали время молодости и первых лет счастливого замужества, а детям казались такой же неизменной и не подлежащей критике частью мира, как заглядывавшие в окна звезды Большой Медведицы. Миссис Мейрик многим пожертвовала ради возможности сохранить любимые мужем гравюры, и ее дети изучали историю по картинам и портретам, развешанным в их комнатах. Стулья и столы также воспринимались как давние друзья и не требовали замены. И все же в маленьких комнатах, где оценщикам нечего было бы описать, кроме гравюр и фортепиано, протекала разнообразная жизнь, в которой находилось место для музыки, живописи и поэзии, хотя вряд ли можно с уверенностью утверждать, что в период крайней бедности (пока Кейт не получила прилично оплачиваемую работу) леди могли нанять служанку, чтобы та разжигала огонь в камине и подметала пол.
Мать и дочери были связаны тройными узами: семейной любовью, восхищением идеалами и трудолюбием. Все четверо дружно отвергли желание Ганса потратить часть своих денег на дополнительную роскошь и удобство для семьи, тем самым дав ему возможность заниматься живописью, не бросая университета. Привычная жизнь вполне их устраивала, а поездки в оперу (на галерку) во время кратких визитов Ганса казались пределом мечтаний.
Увидев эту счастливую семью, собравшуюся сегодня вечером в гостиной, никто не пожелал бы ей жизненных перемен.
Миссис Мейрик, живая миниатюрная женщина, была наполовину француженкой, наполовину шотландкой. Хотя ей еще не исполнилось пятидесяти лет, покрытые квакерским кружевным чепчиком волнистые волосы почти полностью поседели, однако брови оставались темными, как и глаза. Похожее на сутану черное платье с длинными рядами пуговиц подчеркивало стройную фигуру. Дочери походили на мать, только у Мэб были светлые, как у Ганса, волосы. Все в девушках отличалось простотой, начиная с локонов, надежно закрепленных на затылке в китайском стиле, и заканчивая серыми платьями с узкими юбками – вопреки модным в то время кринолинам. Воплощенные в воске, все четверо без труда уместились бы в дорожном сундуке модной леди. Единственным из всех, кто находился в комнате, крупным созданием был персидский кот Хафиз. Он торжественно возлежал в кожаном кресле и время от времени открывал огромные круглые глаза – очевидно, желая убедиться, что существа низшего порядка ведут себя пристойно.
На столе перед миссис Мейрик лежала книга Эркманн-Шатриана под названием «История рекрута». Она только что закончила читать вслух, а Мэб, выпустив из рук работу и подавшись вперед, воскликнула:
– По-моему, это самый чудесный роман в мире!
– Конечно, Мэб! – насмешливо отозвалась Эми. – Все новое и интересное непременно кажется тебе лучшим.
– Это трудно назвать романом, – возразила Кейт. – Скорее приближенная к нам мощным телескопом история жизни. Мы видим лица солдат, слышим, что они говорят, даже как бьются их сердца.
– Мне безразлично, как ты назовешь эту книгу, – снимая наперсток, поморщилась Мэб. – Хоть главой из «Откровений». Главное, что после ее прочтения хочется сделать что-нибудь хорошее, значительное. Очень всех жалко. Я становлюсь похожей на Шиллера – тоже готова обнять и расцеловать весь мир. Но пока я должна поцеловать тебя, мамочка! – Она горячо обняла миссис Мейрик.
– Всякий раз, когда ты приходишь в восторг, Мэб, работа обязательно падает на пол, – скептически заметила Эми. – Было бы неплохо закончить наволочку, не испачкав ее.
– Ох-ох-ох! – простонала Мэб, наклоняясь за вышивкой и наперстком. – Лучше бы я ухаживала за тремя ранеными рекрутами!
– Если будешь так болтать, обязательно разольешь их бульон, – не осталась в долгу Эми.
– Бедная Мэб! Не дразни ее, – заступилась мать. – Передай мне свою вышивку, детка. Продолжай переживать, а я тем временем займусь бело-розовым маком.
– Ну, мама, ты ехиднее Эми, – заключила Кейт, оценивая собственную работу.
– Ох-ох-ох! – снова простонала Мэб. – Хочу, чтобы случилось что-нибудь невероятное. Не могу сидеть на месте. Пожалуй, надо поиграть гаммы.
Мэб подошла к фортепиано и открыла крышку, остальные весело рассмеялись. В этот момент перед домом остановился кеб, а спустя секунду послышался стук дверного молотка.
– Боже мой! – испуганно пробормотала миссис Мейрик. – Уже одиннадцатый час, и Фиби легла спать.
Она поспешила в холл.
– Мистер Деронда! – услышали девочки ее голос, а Мэб сжала руки и громким шепотом провозгласила:
– Ну вот видите, и случилось невероятное!
Кейт и Эми в изумлении отложили работу и прислушались, однако ответ Деронды прозвучал так тихо, что слов разобрать не удалось, а миссис Мейрик тут же закрыла дверь гостиной.
– Понимаю, что я самым неожиданным образом испытываю вашу доброту, – продолжил Деронда, кратко изложив суть просьбы. – Но представьте, какую беспомощность я ощущаю с этим юным созданием на руках. Я не могу поручить ее чужим людям или привести в дом, полный слуг, поэтому полагаюсь на вашу милость. Надеюсь, вы не сочтете мой поступок непростительным.
– Напротив. Доверившись, вы оказали мне честь. Вполне понимаю ваши затруднения. Прошу, приведите свою подопечную в дом, а я тем временем подготовлю дочерей.
Деронда вернулся к экипажу, а миссис Мейрик вошла в гостиную и сказала:
– Мэб, тебе придется кое о ком позаботиться. Только не о раненых рекрутах, а о бедной девушке, которая в отчаянии хотела утопиться. Мистер Деронда в последнюю минуту успел ее спасти. Не зная, что делать дальше, он решил довериться нам и привез ее сюда. Он сказал, что она иудейка, но чрезвычайно образованная: знает итальянский язык и разбирается в музыке.
Крайне удивленные, девочки поднялись из-за стола, и на лицах их читалось глубокое сострадание. Только Мэб застыла в благоговейном страхе, как будто в исполнении ее желания было нечто сверхъестественное.
Тем временем Деронда открыл дверцу экипажа и произнес:
– Я привез вас к самым добрым людям в мире. Здесь есть девушки – такие же, как вы. Это счастливый дом. Разрешите проводить вас к ним?
Забыв о шляпе, девушка послушно подала руку и последовала за ним. Деронда привел ее в освещенную комнату, где в ожидании застыли четыре миниатюрные обитательницы дома. Вид бедняжки тронул бы и менее чувствительные сердца. В первую минуту незнакомка растерялась от яркого света, но увидев перед собой добрые лица, начала успокаиваться.
– Должно быть, ты очень устала, бедное дитя, – проговорила миссис Мейрик.
– Мы позаботимся о тебе, накормим тебя, мы будем тебя любить! – закричала Мэб и, не в силах сдержать порыв, схватила маленькую ладошку.
Тепло добрых сердец согрело растерянную душу: незнакомка слегка отошла назад, чтобы лучше рассмотреть ласковые лица, и тревога отступила. На миг она перевела взгляд на Деронду, словно относя всю милость на его счет, а потом снова посмотрела на миссис Мейрик и проговорила с решимостью:
– Я чужестранка. Иудейка. Вы можете подумать, что я плохая.
– Нет, мы уверены, что ты хорошая, – ни на миг не усомнившись, выпалила Мэб.
– Мы не думаем о тебе ничего плохого, бедное дитя. У нас ты в безопасности, – заверила миссис Мейрик. – Присядь. Тебе надо поесть и отдохнуть.
Незнакомка снова посмотрела на Деронду.
– Вам нечего бояться у этих добрых людей. Можете оставаться здесь, – сказал он.
– О, я ничего не боюсь. По-моему, это мои ангелы-хранители.
Миссис Мейрик хотела ее усадить в кресло, но бедняжка, словно устыдившись, что до сих пор не назвала свое имя, слегка отстранилась и заговорила:
– Меня зовут Майра Лапидот. Я приехала издалека, из Праги, совсем одна. Спасалась бегством от ужасной жизни. В Лондоне я мечтала отыскать маму и брата. Меня забрали у нее в раннем детстве. Увы, ничего не получилось. Дома, в котором мы жили, больше нет, и где она теперь, я не знаю. Я здесь давно, а денег было немного. Вот почему мне так плохо.
– Наша мама тебя пожалеет! – закричала Мэб. – Смотри, какая она добрая!
– Присядь, – попросила Кейт, а Эми бросилась на кухню, чтобы заварить чай.
Майра больше не сопротивлялась, а с безупречной грацией опустилась в кресло и, сложив на коленях изящные руки, со спокойным почтением взглянула на новых подруг. С беспокойством наблюдавший за развитием событий Хафиз подошел к ней, задрав хвост, и принялся доверчиво тереться о ноги. Деронда почувствовал, что пора уходить.
– Можно мне прийти завтра, например в пять, чтобы узнать, как у вас дела? – обратился он к миссис Мейрик.
– Да, пожалуйста. К этому времени мы успеем как следует познакомиться.
– До свидания, – произнес Деронда, подходя к Майре и протягивая ей руку.
Майра встала и, глядя в глаза своему спасителю, с благочестивой страстью проговорила:
– Да благословит вас Бог наших отцов. Да избавит вас от всех зол, как вы избавили меня. Я не верила, что на свете может жить такой добрый человек. Прежде никто не считал меня достойной лучшей доли. Вы нашли меня в нищете и горе, но дали лучшую долю.
Не в силах произнести ни слова, Деронда молча поклонился и поспешил удалиться.
