Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 51 страниц)

Часть третья. Девушки выбирают

Глава I

Назвать Деронду романтиком было бы ошибочно, однако под спокойной, сдержанной внешностью скрывалось пылкое воображение, легко находившее в обыденных событиях повседневности и поэзию, и романтику. Возможно, в наши дни поэзия и романтика наполняют мир так же щедро, как в прошлые века, но существовали флегматичные натуры, во все времена считавшие их глупым заблуждением. Они с легкостью находят себе место в одной комнате с микроскопом и даже в железнодорожном вагоне: убивает их лишь пустота в головах людей. Разве может все сущее на свете, начиная с далекого небесного свода и заканчивая теплой грудью вскормившей нас матери, донести поэзию до сознания, не знавшего ни благоговейного страха, ни нежности, ни чувства товарищества?

Спасение Майры стало для Деронды событием столь же волнующим, как испытания, выпавшие на долю Ореста[26]26
  Орест – персонаж древнегреческой мифологии.


[Закрыть] или Ринальдо[27]27
  Ринальдо – персонаж французского и итальянского Каролингова эпоса.


[Закрыть]. До глубокой ночи он заново – столь же подробно, как наяву – проживал события необыкновенного вечера с того момента, когда впервые заметил девушку на берегу реки. Даниэль раскрыл книгу и попытался отвлечься, однако между строками проступали картины видения – он видел не только то, что случилось в действительности, но и дополнял воображением возможные варианты развития событий. Стремление Майры найти мать возбудило живой отклик в тайных переживаниях Даниэля. Сочувствие подсказывало помочь ей в поисках: если ее мать и брат по-прежнему находились в Лондоне, то можно было принять меры, чтобы их обнаружить, – но думая о родственниках Майры, Деронда испытывал смешанные чувства, которые так часто терзали его в отношении собственной матери.

Желание Даниэля увидеть мать или узнать о ее судьбе неизменно сопровождалось страхом, поэтому, представляя, что может ожидать девушку, он в первую очередь подумал о том, что встреча с матерью и братом после долгих лет разлуки может обернуться не радостью, а катастрофой. Майра говорила, что ее мать и брат люди хорошие, однако не исключено, что эта истина существовала лишь в ее невинной страждущей памяти. За прошедшие с момента расставания десять-двенадцать лет обстоятельства могли измениться к худшему. Несмотря на ярко выраженную склонность вставать на сторону жертв человеческих предрассудков, да и вообще всех гонимых, Деронда никогда не интересовался жизнью евреев. Больше того, известные о них факты – как о тех, кто гордо расхаживал в богатых одеждах, так и о тех, кто ютился в темных переулках, – обычно не вызывали иных чувств, кроме отвращения. В отношении получивших хорошее образование, обладавших тонкими манерами евреев он считал вполне естественным, что эти люди отказались от своей религии, желая слиться с народом той страны, где родились и живут. Презрение к иудею как таковому он считал недостойным, однако ему казалось, что не знающее различий презрение к народу в целом должно отозваться на каждом представителе этой расы, который заслужил осуждение личными качествами и справедливо считался недостойным сыном Адама. Интересно, что мало знакомые с теологией жители Карибских островов видят в воровстве обычай, связанный исключительно с христианскими принципами, и, возможно, готовы объяснить свои взгляды жизненным опытом. Деронда не мог не слышать неприглядных историй о характере и занятиях иудеев. Хотя он решительно протестовал против заключения о настоящем на основании прошлого, все же, подобно другим сторонникам данной концепции, ни разу не позаботился составить собственное мнение о современных евреях – помимо того, что они сохранили добродетели и пороки своего многострадального народа. И вот сейчас, когда страдания Майры заставили его пристально взглянуть на реальное положение дел, поиски еврейки средних лет и ее сына показались задачей не просто сложной, но и во многих отношениях неприятной. Разумеется, изысканная утонченность и очарование самой девушки создавали благоприятное мнение о ее ближайших родственниках, но Деронда считал, что нужно подождать, пока не выяснится что-нибудь еще: возможно, через миссис Мейрик удастся получить важные сведения из уст самой Майры. Вспоминая голос, манеру речи, внешность, окутывающую девушку священным покрывалом очаровательной чистоты, Деронда все больше думал о том, что мать и брат могут оказаться недостойными этого нежного образа. Воображение рисовало сменявшие друг друга картины того, что могло произойти: он представлял себя на грязной улице в сопровождении представителя полиции; мысленно входил в темную комнату и видел неопрятную растрепанную женщину с ястребиными глазами, лишь отдаленно напоминавшую утонченную дочь; попадал в мерзкий квартал и ощущал терпкое дыхание молодого, разговорчивого, не слишком щепетильного в делах еврея, предлагавшего свои услуги, и так далее – в соответствии с небольшим опытом подобного общения. Простим Даниэля: в эту минуту им руководил страх. Окажись родители Майры христианами, основная разница заключалась бы в том, что дурные предчувствия основывались бы на более обширном знании.

Но чем же помочь Майре? Она нуждалась в убежище и защите, а потому рыцарское чувство настойчиво твердило, что чем больше он привлечет к девушке интерес других людей, тем лучше исполнит возложенный на себя долг. Даниэль не имел морального права ее содержать, хотя и обладал материальными возможностями, к тому же желал, чтобы она сознавала свою полную независимость от спасителя. Смутные видения возможного будущего, которые Даниэль старался гнать от себя, считая их фантастическими, побуждали в нем решимость не скрывать историю знакомства и отношений с Майрой. Деронда ненавидел таинственность в семейных делах – ненавидел тем острее, что запутанный клубок собственных переживаний не позволял ему разрушить стену молчания. Он дал себе клятву, что – поскольку позорящая людей правда не всегда является следствием их собственных поступков – никогда не навлечет позора на другого смертного, но постоянный страх невольно нарушить обет породил особую примирительную философию, объясняющую, что люди признают все свои действия безупречными.

Даниэль решил, что утром, за завтраком, следует рассказать о своем приключении сэру Хьюго и леди Мэллинджер, однако тут же подумал, что во время следующего посещения дома миссис Мейрик могут выясниться новые обстоятельства, и уснул с намерением объясниться после визита в Челси.

Глава II

Майра сказала, что этой ночью спала очень хорошо. Спустившись в гостиную в черном платье Мэб, с мокрыми после горячей ванны темными блестящими волосами, она выглядела так, словно долгие испытания остались в прошлом и жизнь снова повернулась светлой стороной. Мэб отнесла ей в спальню завтрак, а потом проводила в гостиную, по праву гордясь впечатлением, произведенным маленькими фетровыми туфельками, которые она купила с утра пораньше. Вся обувь в доме оказалась слишком большой для миниатюрных ножек Майры.

– О, посмотри, мамочка! – восторженно воскликнула Мэб, сжав ладони и склонившись к ногам Майры, когда та вошла в гостиную. – Посмотри на туфли, как чудесно они подошли! Это же настоящая принцесса Будур[28]28
  Принцесса Бадруль Будур – персонаж из арабских сказок «Тысячи и одной ночи».


[Закрыть]: ее несут по земле легкие изящные ножки – произведение всемилостивого Создателя!

Майра по-детски посмотрела вниз, на туфли с блестящими пряжками, и улыбнулась миссис Мейрик, а та подумала: «Трудно представить, что это дитя способно таить дурной умысел, и все же мудрые люди посоветовали бы проявить осторожность». Она улыбнулась в ответ и проговорила:

– Боюсь, в последнее время этим ножкам пришлось слишком часто выдерживать непомерную нагрузку. Но сегодня девочка отдохнет и составит мне компанию.

– Конечно! И расскажет много интересного, чего я не услышу, – проворчала Мэб, чувствуя себя так, будто только что начала слушать новый увлекательный роман и вот теперь вынуждена пропустить несколько глав, потому что пришло время идти на урок.

К этому времени Кейт уже отправилась на реку делать наброски, а Эми вышла из дома по хозяйственным делам. Миссис Мейрик хотела остаться наедине с Майрой, чтобы услышать ее историю – несомненно, печальную, но оттого в еще большей мере нуждавшуюся в сочувствии.

Этим утром маленькая гостиная выглядела особенно уютной. Солнечные лучи освещали реку, а в открытое окно в комнату проникал теплый воздух. Гравюры на стенах выступали молчаливыми свидетелями: парящая в сопровождении сонма херувимов Пресвятая Дева; величественная Меланхолия с ее торжественной вселенной; пророки и сивиллы; школа в Афинах; Тайная Вечеря; мистические сцены, где давно минувшие века казались запечатленным мгновением; внушающие почтение портреты кисти Гольбейна и Рембрандта; муза трагедии; дети прошлого века в играх и мечтах; великие итальянские поэты. Пережившая свою долю испытаний и сумевшая сохранить жизнерадостное выражение лица опрятная хозяйка сидела на их фоне, подбирая цветные нитки для вышивания. Хафиз мурлыкал на подоконнике, часы на камине мерно, неспешно тикали, а время от времени доносившийся с улицы стук колес лишь углублял царившее в доме спокойствие. Миссис Мейрик решила, что это спокойствие расположит гостью к разговору, и боялась разрушить атмосферу безмятежности своими расспросами. Майра сидела напротив в своей обычной позе – со сложенными на коленях руками – и сначала она медленно осматривала комнату, но вот наконец ее спокойный почтительный взгляд остановился на хозяйке и девушка тихо заговорила:

– Лучше всего я помню мамино лицо, хотя меня забрали в семь лет, а сейчас мне девятнадцать.

– Понимаю, – ответила миссис Мейрик. – Некоторые ранние впечатления оказываются очень сильными.

– О да, это самое раннее. Думаю, жизнь моя началась тогда, когда я проснулась, открыла глаза и навсегда полюбила мамино лицо. Оно было так близко, руки ее обнимали меня, и она пела. Особенно часто один гимн, а потом научила и меня. Мама всегда пела только иудейские гимны, а так как значения слов я не понимала, они казались полными нашей любви и счастья. Даже сейчас иногда я вижу во сне, как тянусь к маминому лицу и она целует мою ладошку. А иногда я вдруг начинаю дрожать от страха, потому что представляю, будто бы мы обе умерли, но потом просыпаюсь и некоторое время не могу прийти в себя. Но если бы я увидела маму, то сразу бы ее узнала.

– За двенадцать лет она могла измениться, – мягко заметила миссис Мейрик. – Посмотри на мои седые волосы: десять лет назад они были ярко-каштановыми. Дни, месяцы и годы оставляют глубокие следы на наших лицах и особенно в сердцах.

– Ах, я знаю, что мамино сердце отяжелело от тоски по мне. Но чувствую, как она обрадуется, если мы снова встретимся. Тогда я смогу показать, как ее люблю, и успокоить после долгих лет печали! Если бы это произошло, я бы забыла обо всем плохом и радовалась, что смогла выдержать лишения. Я жила в отчаянии. Мир казался злобным и порочным. Не хватало сил выносить косые взгляды и грубые слова. Казалось, что мама умерла и смерть – единственный путь к ней. Но в самый последний миг, когда я стояла у реки, мечтая, чтобы ее воды сомкнулись надо мной, и думала, что смерть – лучшее воплощение милосердия, добро пришло ко мне, и я поверила в жизнь. Странно, но я начала надеяться, что и мама тоже жива. А сейчас, когда я беседую с вами этим чудесным утром, покой и надежда наполняют душу. Мне ничего не нужно; я готова ждать, потому что надеюсь и верю. О, я так вам благодарна! Вы не подумали обо мне плохо, не стали меня презирать.

Майра сидела неподвижно, словно изваяние, а голос ее звучал тихо, но страстно.

– Дорогая, многие отнеслись бы к тебе так же, как мы, – ответила миссис Мейрик, глядя на вышивку сквозь набежавшие слезы.

– Увы, я таких людей не встретила.

– Но почему же тебя забрали у мамы?

– Ах, я так долго подхожу к объяснению. Ужасно тяжело говорить, но придется рассказать все. Меня забрал отец. Я подумала, что мы отправляемся на прогулку, и обрадовалась. А потом мы оказались на корабле и отправились в плавание. Я заболела и испугалась, что страдание никогда не кончится. Это было первое несчастье, и оно казалось вечным. Все-таки мы сошли на берег. Тогда я ничего не знала, не понимала и верила всему, что говорит отец. Он меня успокоил: пообещал, что скоро я снова увижу маму, – но мы приплыли в Америку, а в Европу вернулись только спустя много лет. Сначала я часто спрашивала отца, когда мы поедем домой. Старалась поскорее научиться писать, чтобы отправить маме письмо. Однажды отец увидел, как я вывожу буквы, посадил меня на колени и рассказал, что мама и брат умерли, поэтому в Лондон мы не вернемся. Я немного помню брата, помню, как он держал меня на руках, но он не всегда был дома. Я поверила словам отца, что самые близкие люди умерли. Представила, как они лежат в земле, и глаза их навсегда закрыты. Так он сказал. Я никогда не думала, что это неправда, и каждую ночь подолгу плакала в подушку. Мама часто приходила ко мне во сне, и потому я решила, что она живет где-то рядом, хотя я ее не вижу. Стало немножко легче. С тех пор я никогда не боялась темноты, а днем часто закрывала глаза или прятала лицо в ладонях, чтобы увидеть ее и услышать, как она поет. А потом я научилась делать это даже с открытыми глазами.

Майра умолкла и посмотрела в окно, на реку, с таким умиротворенным выражением, словно в этот миг ей явилось счастливое видение.

– Надеюсь, отец не был к тебе жесток, – заговорила миссис Мейрик спустя минуту, чтобы вернуть девушку из забытья.

– Нет, он баловал меня и старался учить. Он был актером. Потом я узнала, что слово «Кобург», которое он часто произносил, означало название театра. Но с театром его связывала не только игра на сцене. Отец не всегда был актером: прежде работал учителем и знал много языков. Думаю, что играл он не блестяще, зато хорошо управлял театром, писал и переводил пьесы. Долгое время с нами жила итальянская леди, певица. Они оба со мной занимались, а еще приходил учитель, который заставлял запоминать стихи и читать их вслух. Я много работала, хотя была совсем маленькой, а в девять лет впервые вышла на сцену. Я с легкостью все воспринимала и ничего не боялась. Но с тех пор раз и навсегда возненавидела ту жизнь, какую мы вели. У отца были деньги, и нас окружала роскошь. Постоянно приходили и уходили какие-то мужчины и женщины, все громко смеялись, спорили, щелкали пальцами, над кем-то подшучивали. Многие из них меня обнимали и ласкали, но в эти минуты я всегда вспоминала маму. Даже в то время, когда я ничего еще не понимала, мне не нравилось все, что нас окружало, и я любила уединиться и погрузиться в собственные мысли. Я очень много читала: пьесы, поэзию Шекспира и Шиллера. Отец верил, что я смогу стать большой певицей – мой голос считали удивительным для ребенка, – и нанял лучших учителей. Но я страдала из-за того, что он постоянно мной хвастал и часто заставлял петь, как будто я была музыкальной шкатулкой. Однажды, когда мне было девять лет, я играла роль девочки, которую бросили, но она этого не знала и любовалась цветами и пела. Я исполняла роль спокойно и даже с удовольствием, но аплодисменты и прочие театральные похвалы ненавидела. Успех никогда не приносил мне радости, потому что все вокруг казалось искусственным и холодным. Я тосковала по знакомым с младенчества чувствам – по любви и доверию. Мысленно я создала прекрасную жизнь, позаимствованную из книг и совершенно непохожую на ту, которую видела вокруг. Еще меня мучило, что на сцене женщины выглядели красивыми, добрыми, нежными, произносили чудесные слова, в которые не верили, а едва закрывался занавес, становились злыми, грубыми, завистливыми. Синьора однажды увидела, как я репетирую, и заметила отцу: «Майра никогда не станет настоящей артисткой: она не представляет, как можно быть кем-то еще, кроме себя самой. Пока это выглядит очень естественно, но скоро – сам увидишь – твоя дочь превратится в заурядную актрису: ни красоты, ни дарования». Отец рассердился, и они поссорились, а я сидела в одиночестве и плакала, потому что слова синьоры обрисовали то несчастное будущее, которое меня ожидало. Я не хотела быть артисткой, но этого от меня ждал отец. Вскоре после этого синьора от нас ушла, и он пригласил гувернантку, которая преподавала мне разные науки. Тем не менее иногда я все же выступала на сцене. Жизнь, которую мне приходилось вести, становилась все более ненавистной: хотелось уйти, но куда – я не знала. Я боялась мира, а главное, чувствовала, что нельзя бросать отца, и не хотела поступать неблагородно. Я думала, что дурной поступок заставит ненавидеть себя так же, как я ненавидела многих людей вокруг. К тому же если бы я поступила плохо, то потеряла бы тот счастливый воображаемый мир, где со мной жила мама. Вот что я чувствовала в детстве!

Майра снова замолчала и глубоко задумалась.

– Тебя никогда не учили следовать высшему долгу? – спросила миссис Мейрик. Не хотелось произносить слово «религия», так как она крайне смутно представляла, каким образом изменилась иудейская вера за долгие века.

– Нет. Я всегда знала одно: нужно поступать так, как хочет отец. В Нью-Йорке он не следовал правилам нашей религии и, по-моему, даже не хотел, чтобы я с ней знакомилась, но мама водила меня в синагогу. Помню, как сидела у нее на коленях и слушала молитвы и пение хора. Я очень хотела снова туда пойти. Однажды, еще совсем маленькой, отправилась на поиски синагоги, но потерялась и долго блуждала, пока уличный торговец не расспросил, чья я и откуда, и не отвел домой. Отец очень рассердился, да я и сама так испугалась, что отказалась от этой мысли. Когда синьора нас оставила, мы переехали на новую квартиру, хозяйка которой оказалась иудейкой. Вместе с ней я начала ходить в синагогу, читала ее молитвенники и Библию, а когда у меня появлялись деньги, покупала собственные книги, так как они помогали ощутить близость мамы: ведь она была очень набожной и соблюдала религиозные обычаи. Так я кое-что узнала о нашей религии и нашем народе. К тому времени я уже перестала расспрашивать отца о маме, и поняла, что он не всегда говорит правду и часто дает обещания, которые не собирается выполнять. Вскоре я стала подозревать, что мама и брат живы, хотя отец и сказал, что они умерли, чтобы я больше не просилась домой. Этот обман так больно ранил мне сердце, что с тех пор я не выношу ни малейшей лжи. Я тайно написала маме, помня название улицы, где мы жили: Колман-стрит, – и что наша фамилия Коэн, хотя отец называл себя «Лапидот», потому что такую фамилию носили его предки в Польше. Я отправила письмо, но ответа не получила и потеряла надежду. Жизнь в Америке продолжалась недолго. Неожиданно отец заявил, что мы собираем вещи и уезжаем в Гамбург, что меня обрадовало. Я надеялась оказаться среди других людей, к тому же хорошо знала немецкий язык. Некоторые пьесы могла повторить наизусть, а отец всегда говорил по-немецки лучше, чем по-английски. Тогда мне было тринадцать лет, и я казалась себе очень взрослой – знала невероятно много и в то же время совсем мало. Я часто жалела, что не утонула во время путешествия в Америку, но приучила себя страдать и терпеть. Что еще я могла сделать? По пути в Европу мне пришла новая мысль. В этот раз я не болела и много времени проводила на палубе. Отец выступал: пел и шутил, развлекая пассажиров, – и до меня нередко долетали отзывы о нем. Однажды я услышала, как один джентльмен сказал: «О, это типичный представитель племени сметливых евреев – не удивлюсь, если он окажется мошенником. Нет на свете другого народа, в котором мужчины были бы настолько хитры, а женщины – настолько красивы. Хотелось бы знать, к какому будущему он готовит дочку». Услышав этот приговор, я внезапно поняла, что все несчастья моей жизни оттого, что я еврейка, что до конца моих дней все вокруг будут думать обо мне плохо, и с этим придется жить. Странным образом, эта мысль принесла облегчение: мои личные страдания оказались частью бедствия целого народа, одной нотой в продолжавшейся долгие века печальной песне. Если многие представители нашего народа жили бесчестно и процветали в бесчестье, разве это не упало тяжким грузом на плечи порядочных евреев, которых презирали за грехи братьев? И все-таки вы меня не оттолкнули.

Последнюю фразу Майра произнесла совсем другим тоном, неожиданно подумав, что в этот миг должна не жаловаться, а благодарить.

– И постараемся избавить от несправедливого мнения со стороны других людей, бедное дитя, – ответила миссис Мейрик, позабыв про вышивание. – Но продолжай: расскажи обо всем, что произошло дальше.

– После этого мы жили в разных городах. Дольше всего в Гамбурге и Вене. Я снова начала учиться пению, а отец хорошо зарабатывал в театрах. Думаю, что из Америки он привез много денег; не знаю, что заставило его уехать оттуда. Некоторое время он был очень высокого мнения о моем пении, заставлял разучивать партии и постоянно выступать: мечтал о дебюте в опере, – но потом стало ясно, что мой голос никогда не станет достаточно сильным для театра, так что надежд отца я не оправдала. Мой венский учитель однажды сказал: «Не терзайте свой голос, он не годится для большой сцены». Отец испытал глубокое разочарование: в это время мы жили не очень богато. Я знала, что он меня любит и желает только добра, но боялась его расстроить и оттого не раскрывала ему своих чувств. Он никогда не понимал, что способно меня порадовать и сделать счастливой. Беззаботный по натуре, отец все воспринимал легко, так что вскоре я перестала задавать ему важные для себя вопросы: ведь он все обращал в шутку и даже высмеивал свой народ. Однажды, чтобы повеселить зрителей, комично изобразил, как иудеи молятся, и я не выдержала. Едва мы остались одни, я сказала: «Папа, ты не должен передразнивать наших соотечественников перед христианами, которые и без того их презирают. Представь, что бы ты почувствовал, если бы я начала копировать твои манеры, чтобы их развеселить!» В ответ отец только пожал плечами и, засмеявшись, заявил: «Дорогая, ты не сумела бы это сделать». Такое легкомысленное поведение стало главной причиной моего отчуждения: самые глубокие чувства и мысли я старательно от него скрывала. Насмешки над подобными вещами казались мне невыносимыми и доставляли адские муки. Разве наша жизнь всего лишь фарс, лишенный настоящего смысла? Зачем же тогда существуют трагедии и оперы, где герои совершают необыкновенные поступки и не боятся страданий? Я поняла, что стремление отца сделать из меня артистку объяснялось практичным желанием назначить за дочь самую высокую цену. Это открытие охладило мою любовь к нему и благодарность за заботу; с тех пор самым нежным чувством по отношению к отцу стала жалость. Он постарел и изменился. Утратил прежнюю живость. Думаю, окружающие относились к нему хуже, чем я: попросту не считали приличным человеком. В последние годы он часто сидел дома мрачный и молчаливый или рыдал – совсем как я в минуты тяжких переживаний. Тогда я обнимала его, а он прижимался ко мне и продолжал плакать.

А потом стало совсем плохо. После недолгой жизни в Пеште мы вернулись в Вену. Несмотря на совет моего учителя оставить пение, отец все-таки устроил меня в небольшой пригородный театр. В то время он сам уже не имел отношения к театральной жизни. Не знаю, чем именно занимался, но думаю, что проводил все время в игорных домах, хотя аккуратно отвозил меня на репетиции и спектакли. Я была очень несчастна. Приходилось играть в отвратительных постановках. Мужчины приставали ко мне с разговорами; все вокруг смотрели с презрительными улыбками. Я словно попала в ад! Но терпела и делала свое дело, потому что, не зная ничего лучше, решила подчиниться воле отца, хотя и понимала, что голос мой постепенно слабеет, а играю я плохо.

Однажды утром мне сообщили, что отец попал в тюрьму и просит, чтобы я срочно пришла. Не объяснив причин заключения, он приказал отправиться к некоему графу, который сможет его вызволить. Я пошла по адресу и узнала в графе джентльмена, которого накануне впервые встретила за кулисами. Это обстоятельство меня взволновало: было трудно забыть, как он тогда смотрел на меня и как поцеловал руку, – однако исполнила поручение, а он пообещал немедленно отправиться к отцу. Тем же вечером отец вернулся домой и привел с собой графа. Даже сейчас в душе рождается ужас перед этим человеком: он досаждал настойчивым вниманием, не спускал с меня дерзких глаз, но я не сомневаюсь, что за всем этим скрывалось презрение к еврейке и актрисе. Граф был не очень молодой, высокий, грузный, с мрачным лицом – кроме тех моментов, когда смотрел на меня. Его улыбка вызывала во мне лишь ужас. Трудно сказать, почему он казался намного хуже других мужчин, но в некоторых чувствах нам непросто отдавать себе отчет. Отец хвалил графа, рассказывая, каким верным другом тот оказался. Я молчала и думала только о том, что этот человек освободил отца из тюрьмы. Когда граф явился снова, отец вышел из комнаты, оставив нас вдвоем. Он спросил, нравится ли мне играть на сцене, и я ответила, что не нравится, а играю только потому, что этого хочет отец. Граф всегда говорил по-французски, а меня называл petit ange[29]29
  Маленький ангел (фр.).


[Закрыть] и другими подобными словечками, казавшимися крайне оскорбительными. Я понимала, что он добивается моей благосклонности, но твердо верила, что ни один аристократ не способен испытывать ко мне иное чувство, кроме презрения. Потом он сказал, что мне не нужно больше выступать на сцене: он хочет увезти меня в свой прекрасный дворец, где я стану истинной королевой. Я так рассердилась, что заявила ему: «Лучше навсегда останусь на сцене», – и выбежала из комнаты. По коридору прогуливался отец, и я поняла, что он вступил в сговор с этим человеком. Сердце мое разбилось. Я молча пробежала мимо и заперлась в своей спальне, но на следующий день отец убедил меня, что я не так его поняла, и добавил, что, если я не вернусь в театр, его постигнет разорение и голод. Пришлось опять выйти на сцену, и целую неделю, если не больше, граф не появлялся. Отец нашел новую квартиру и постоянно сидел дома, но однажды жестко заявил, что я должна думать о будущем, а потому обязана принять предложение графа.

Я ничего не ответила, но на следующий день отец сказал, что разорвал театральный ангажемент и мы уезжаем в Прагу. Я во всем начала подозревать злой умысел и твердо решила бежать в Лондон, чтобы попытаться разыскать маму. Два дня ушло на сборы. Деньги у меня были, да кое-что продала, чтобы выручить еще немного. Все самое необходимое сложила в маленькую сумку и принялась ждать. Внезапное молчание отца относительно предложения графа подсказывало, что он задумал против меня что-то новое. Даже возникло опасение, что он хочет сдать меня в сумасшедший дом… Я решила не поддаваться коварным умыслам, чтобы не попасть в разряд падших женщин, которых мне довелось повидать. Сердце восстало против отца, потому что за его спиной постоянно мерещился человек, одна лишь мысль о котором вызывала дрожь отвращения. Вы можете подумать, что у меня не было достаточных оснований для подозрений, кроме собственных чувств. Но мне казалось, что я мыслю разумно, и все, что может случиться, представало ясно и четко. Если я засыпала, то и во сне видела то же самое, а потому почти перестала спать. Не знаю почему, но во всех подробностях, словно наяву, представляла, как отец внезапно меня бросает и я оказываюсь во власти графа, от которого не могу убежать.

В Прагу мы приехали поздним вечером. Отец сидел рядом с возницей – теперь он постоянно курил, – а я все время смотрела в окно. Обычно я не обращала внимания на людей, но в этот вечер замечала каждого, кто шел по улице. Когда экипаж подъехал к большому отелю, я заметила мужчину, который входил в здание, и узнала его прежде, чем он на миг повернулся лицом, а потом скрылся в тени. Той ночью я не спала, а на рассвете выскользнула на улицу так тихо, что никто меня не заметил, и пришла на железнодорожный вокзал. Когда взошло солнце, я уже была на пути в Дрезден и едва не кричала от радости; пугало лишь то, что отец может броситься вдогонку. В Брюсселе стало ясно, что денег не хватает. Я продала, все что могла, и питалась одним хлебом, но все равно не добралась бы до Дувра, не случись чуда. Засунув руку в карман плаща, я обнаружила там полнаполеондора. Раздумывая, откуда взялась монета, я вспомнила, что по пути из Кельна в вагоне напротив меня сидел молодой рабочий. Он несколько раз пытался завести со мной беседу и даже предложил разделить с ним трапезу, но я боялась всего и всех и отказалась. Думаю, это он положил мне в карман золотую монету.

Значительную часть пути от Дувра до Лондона пришлось пройти пешком. Конечно, я выглядела несчастной нищенкой и боялась расстроить маму своим видом, но как же я ошибалась в своей надежде ее увидеть! Едва добравшись до Лондона, я отправилась на поиски Ламбета и моста Блэкфрайерс, но путь оказался далеким и, в конце концов, я заблудилась. Наконец я все-таки разыскала мост Блэкфрайерс и стала спрашивать, где находится Колман-стрит. Люди только качали головами. Никто не знал этой улицы. А я мысленно видела наше крыльцо, белые шторы на окнах, большое кирпичное здание с широкой дверью напротив. Но здесь не было ничего похожего. Наконец я спросила одного торговца, как найти театр «Кобург» и Колман-стрит, и он ответил: «О, малышка, их давно нет. Старые улицы снесли. Теперь здесь все новое». Я отвернулась и почувствовала, как сердце сжала рука смерти. Торговец крикнул: «Подожди, подожди, красавица. Зачем тебе понадобилась Колман-стрит, а?» Наверное, он желал добра, но такого тона я не смогла вынести. Да и как объяснить, зачем мне понадобилась Колман-стрит?

Я почувствовала себя оглушенной и ослепленной и поняла, что очень устала, но идти было некуда. Я выглядела бедной, пыльной, да и с собой ничего не было. Настоящая уличная нищенка. Я всего боялась, ни во что не верила и думала, что Бог меня оставил. Всю дорогу от Праги я надеялась на помощь свыше, гнала себя вперед и думала только о том, как найду маму. И вдруг я оказалась одна в странном мире. Все, кто меня видел, думали плохое, так что ничего другого не оставалось, как примкнуть к попрошайкам. Я остановилась на мосту и посмотрела на реку. Люди поднимались на палубу парохода. Многие выглядели бедными, и я почувствовала, что вдалеке от улиц можно найти убежище. Может быть, пароход отвезет в укромное место. У меня оставалось несколько пенсов, я купила хлеба и села на пароход. Мне нужно было время и силы, чтобы подумать о будущем. Как жить? В этот миг снова показалось, что единственный путь к маме – это смерть. Уже поздно вечером я сошла с парохода в каком-то месте, нашла большие деревья в стороне от дороги и устроилась на ночлег. От усталости я сразу уснула, а когда открыла глаза, уже наступило утро. Пели птицы, сверкала роса, было холодно и очень-очень одиноко!