Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 51 страниц)

– Ах, должно быть, вы боитесь устать от моего присутствия, – парировала Гвендолин. – Я заметила, что после свадьбы муж не так много времени проводит с женой, как в период обручения. Но, кажется, мне это тоже понравится.

Она очаровательно рассмеялась.

– Вы получите все, что вам нравится, – пообещал Грандкорт.

– И ничего, что не нравится? Пожалуйста, скажите, что так, поскольку я не люблю то, что не люблю, гораздо сильнее, чем люблю то, что люблю, – проговорила Гвендолин, чувствуя, что попала в женский рай, где любое абсурдное слово вызывает восторг.

Грандкорт помолчал. В подобных словесных изысках он и сам обладал немалым опытом.

– Не знаю. В этом жестоком мире то и дело возникает нечто, что нам не нравится. Например, я не смогу помешать вам скучать, а если поедете верхом на Критерионе, не смогу избавить от непредвиденного падения.

– Ах, мой друг Критерион! Как он поживает?

– Ждет под вашими окнами. Я приказал груму на нем приехать, чтобы вы смогли его увидеть. Вчера он пару часов провел под дамским седлом, чтобы привыкнуть. Подойдите к окну и взгляните.

Гвендолин увидела двух прекрасных лошадей, которых конюх водил по кругу. Трудно было представить картину, более достойную восхищения, чем великолепные животные в прекрасном убранстве. В эту минуту кони воплощали господство и роскошь, представляя чудесный контраст с еще недавно казавшимися неизбежными бедностью и унижениями.

– Хотите завтра прокатиться на Критерионе? – предложил Грандкорт. – Если да, то все будет устроено наилучшим образом.

– Хочу больше всего на свете, – призналась Гвендолин. – Мечтаю снова пролететь в галопе. А теперь я должна позвать маму.

– В таком случае позвольте проводить вас до двери. – Грандкорт подал руку, и Гвендолин ее приняла.

Их лица оказались совсем близко, почти на одном уровне, и он прямо посмотрел ей в глаза. Галантные манеры Грандкорта как жениха показались Гвендолин намного приятнее тех, о которых довелось читать и слышать. Она не беспокоилась о том, что он ее поцелует, и чувствовала себя так свободно, что внезапно остановилась и полунасмешливо-полусерьезно заявила:

– О, пока помню… есть кое-что неприятное, от чего вы можете без труда меня избавить. Мне очень не нравится общество мистера Лаша.

– Вам не придется страдать. Я отошлю его прочь.

– Значит, сами вы им не дорожите?

– Ни в малейшей степени. Позволяю жить при себе, потому что он всегда был неудачником, – проговорил Грандкорт протяжно, с абсолютным равнодушием. – Когда я был совсем молод, его подрядили сопровождать меня в путешествиях. Лаш всегда был этаким животным: чем-то средним между грубияном и дилетантом.

Гвендолин засмеялась. Все казалось милым и естественным, тем более что обыкновенно Грандкорт поражал своей презрительной надменностью. Он почтительно отворил дверь перед спутницей, и Гвендолин подумала, что этот человек станет наименее неприятным из всех возможных мужей.

Миссис Дэвилоу сидела в спальне в тревожном ожидании. Гвендолин быстро подошла, расцеловала мать в обе щеки и тихо позвала:

– Пойдем вниз, мама. Встретишься с мистером Грандкортом. Я с ним помолвлена.

– Мое дорогое дитя! – воскликнула миссис Дэвилоу с удивлением скорее торжественным, чем радостным.

– Да, – подтвердила Гвендолин с быстротой, подразумевавшей неуместность каких-либо вопросов. – Все решено. Тебе не придется переезжать в коттедж Сойера. Мне не придется терпеть допрос миссис Момперт. Все будет так, как я захочу. Поэтому немедленно пойдем в гостиную.

Часть четвертая. Гвендолин делает выбор

Глава I

Уже через час после отъезда мистера Грандкорта весть о помолвке Гвендолин достигла Пенникота, и в тот же вечер мистер и миссис Гаскойн вместе с Анной прибыли в Оффендин.

– Моя дорогая, позволь поздравить тебя, – начал пастор. – Ты выглядишь серьезной, и меня это нисколько не удивляет: союз длиною в жизнь – очень важное дело. Поведение и речи мистера Грандкорта наводят меня на мысль об избавлении от постигших нас бед. Твой будущий муж продемонстрировал утонченную щедрость.

Мистер Гаскойн имел в виду обещание Грандкорта обеспечить миссис Дэвилоу. Эту часть разговора Гвендолин изложила матушке с особым прилежанием.

– Не сомневаюсь, что мистер Грандкорт повел бы себя так же благородно, если бы ты не уехала в Германию, а обручилась с ним больше месяца назад, – заявила миссис Гаскойн, испытывая острую потребность высказаться по данному поводу. – Но теперь уже не время капризничать. Надеюсь, ты не склонна к экстравагантным поступкам. Женщина должна испытывать глубокую благодарность к мужчине, который настаивает на предложении руки и сердца. Впрочем, не сомневаюсь, что ты в полной мере испытываешь надлежащие чувства.

– Я вовсе в этом не уверена, тетушка, – дерзко возразила Гвендолин. – Я даже не знаю, что именно положено чувствовать в случае помолвки.

Пастор похлопал племянницу по плечу и улыбнулся, а миссис Гаскойн поняла, что ей не следует обижаться на проявление невинного своеволия Гвендолин. Что же касается Анны, то она просто поцеловала кузину и искренне проговорила:

– Надеюсь, ты будешь счастлива. – А затем села в уголке и постаралась сдержать слезы.

В последнее время она все чаще думала о том, что вдруг сердце Гвендолин смягчилось от перенесенных невзгод и она сможет полюбить Рекса? Тогда со временем они могли бы пожениться, а она, Анна, радовалась бы, как подобает хорошей сестре, и помогала Гвендолин в домашних делах, пока Рекс не разбогатеет. И вот теперь ей приходилось радоваться совсем другому финалу.

Мисс Мерри и четыре девочки – сутуловатая Эллис, болтушки Берта и Фанни, тихая Изабель – присутствовали на семейном собрании в честь Гвендолин, благодаря которой реальная жизнь приобретала особый романтический оттенок. Вечер прошел в оживленной беседе: миссис Дэвилоу и ее сестра строили предположения, а пастор давал определенные ответы на все их вопросы. По его мнению, все хлопоты по организации свадьбы и дальнейшего обустройства следовало всецело доверить мистеру Грандкорту.

– Хотелось бы знать, что именно представляют собой поместья Райлендс и Гэдсмер, – призналась миссис Дэвилоу.

– Гэдсмер, кажется, довольно скромный уголок, – ответил мистер Гаскойн. – А вот Райлендс, насколько мне известно, – одно лучших поместий Англии. Парк там громадный, а леса состоят из ценных пород деревьев. Особняк построен не кем-нибудь, а самим Иниго Джонсом[34]34
  Джонс Иниго (1573–1652) – известный английский архитектор.


[Закрыть], а потолки в комнатах расписаны в итальянском стиле. Говорят, что имение приносит годовой доход в двенадцать тысяч фунтов. Быть может, на нем есть долги, но все же мистер Грандкорт – единственный сын. К тому же от него зависят два прихода.

– Было бы необычайно приятно, – вставила миссис Гаскойн, – если бы вдобавок ко всему прочему он стал и лордом Стэннери. Только представьте: он получил бы владения Грандкортов и Мэллинджеров, а еще титулы баронета и пэра. – Каждое из перечисленных достоинств она отмечала, загибая пальцы. – Говорят, правда, что титул пэра не принесет земли.

– На титул пэра не следует рассчитывать, – рассудительно возразил мистер Гаскойн. – Между нынешним пэром и мистером Грандкортом стоят два кузена. Вопрос о том, как из-за смерти близких и по другим причинам наследство порою сосредоточивается в руках одного человека, достоин серьезного размышления, однако излишества подобного рода скорее вредны, чем полезны. Стать сэром Мэллинджером Грандкортом Мэллинджером – полагаю, именно так будет звучать его титул – да еще с соответствующими владениями – честь для каждого, кто ее удостоится. Будем надеяться, что он оправдает возлагаемые на него надежды.

– А какое блестящее положение получит супруга! – воскликнула миссис Гаскойн. – И какую огромную ответственность! Но ты не должен терять время, Генри. Немедленно напиши миссис Момперт и отмени встречу. Хорошо, что поводом для отказа послужит помолвка, а не что-то другое. Иначе она могла бы почувствовать себя оскорбленной. Леди Момперт довольно высокомерна.

«Какое счастье, что я избавлена от этого ужаса!» – подумала Гвендолин, для которой имя леди Момперт стало воплощением темной стороны жизни.

Почти весь вечер она молчала, а ночью не могла сомкнуть глаз. Бессонница случалась у нее крайне редко, но еще реже ей приходилось скрывать беспокойство от матушки. Гвендолин оказалась в совершенно новом состоянии духа: привыкнув чувствовать уверенность в собственных силах и готовность повелевать другими, она только что решилась на такой шаг, который прежде делать не собиралась и, больше того считала для себя невозможным. Отступить она уже не могла. Многое из того, что ждало впереди, казалось прекрасным и заманчивым, в то время как в прошлом не оставалось ничего, о чем можно было жалеть. Однако непривычное чувство угрызения совести, казалось, не могли заглушить никакие утешительные ласки и подарки. Гвендолин была уже готова принять за норму легкомысленные слова, в отчаянии произнесенные ею после страшного разочарования, заставившего уехать в Лебронн: «Не имеет значения, как я поступаю и что делаю; главное – получать от жизни как можно больше радости». Однако необузданность и отказ от любой ответственности ради собственного оправдания внезапно вызвали страх, наполнив сердце ожиданием грядущих несчастий. Блестящее положение, о котором Гвендолин так мечтала; воображаемая свобода в браке; освобождение от унылой девичьей доли – перед ней открывался новый мир, и все же долгожданные радости казались запретным плодом, вкушать который дозволено только со страхом.

Лежа с открытыми глазами, «глядя в темноту, которую и слепой увидит», Гвендолин не могла избавиться от нахлынувшего на нее ужаса. Грандкорт и его отношения с миссис Глэшер неотступно повторялись в воображении, подобно упрямым воспоминаниям о позоре, и постепенно вытесняли все прочие мысли, оставляя лишь сознание, что эти образы никогда ее не покинут. К утру бессонница стала казаться бредом, и когда из-за шторы пробился слабый луч света, Гвендолин не вынесла мучения и крикнула:

– Мама!

– Да, дорогая, – тут же ответила миссис Дэвилоу вполне бодрым голосом.

– Позволь лечь с тобой.

На мамином плече она быстро уснула и проспала довольно долго, а когда открыла глаза, то увидела мать, стоящую возле кровати с маленьким пакетом в руке.

– Не хотела тебя будить, дорогая, но подумала, что лучше отдать это сразу. Посылку принес грум; он также привел Критериона и сказал, что останется здесь.

Гвендолин открыла пакет и обнаружила элегантную эмалевую шкатулку, в которой находилось великолепное, украшенное бриллиантом кольцо, а также письмо:

«Умоляю надеть это кольцо в знак нашего обручения, когда приеду в полдень. Прилагаю чек на имя мистера Гаскойна – на неотложные расходы. Конечно, миссис Дэвилоу останется в Оффендине – по крайнейе мере, на некоторое время. Надеюсь, что вы уже готовы озвучить тот день, когда станете всецело распоряжаться мной.

Преданный вам Х.М. Грандкорт».

Гвендолин передала письмо и чек на пятьсот фунтов матушке.

– Какое великодушие и деликатность! – с чувством воскликнула миссис Дэвилоу. – Но я бы решительно предпочла не зависеть от доброты зятя. Мы с девочками могли бы прожить и без его помощи.

– Мама, если еще раз скажешь что-нибудь подобное, я за него не выйду, – сердито пригрозила Гвендолин.

– Мое дорогое дитя, надеюсь, что ты собираешься замуж не только ради меня, – укоризненно возразила миссис Дэвилоу.

Гвендолин отвернулась, оставив кольцо нетронутым. Попытка отнять у нее уважительный мотив к браку вызвала недовольство, но, возможно, глубинная причина раздражения заключалась в сознании, что она действительно собиралась выйти замуж не только ради благополучия матери, что брак обладал и другими привлекательными сторонами. Пробуждение представило доказательства окончательной и бесповоротной помолвки, а все ночные видения, тревоги и аргументы при дневном свете померкли.

– Я мечтаю только о твоем счастье, дорогая, – умоляюще проговорила миссис Дэвилоу. – Не произнесу больше ни единого слова, способного тебя рассердить. Неужели ты не наденешь кольцо?

Несколько минут Гвендолин молчала, углубившись в раздумья, а потом приподнялась на локте с твердым намерением действовать так, как будто села на лошадь и помчалась галопом, не обращая внимания на тревожные мысли.

– Мне казалось, что жених сам надевает обручальное кольцо невесте, – со смехом проговорила она, украсив подарком изящный палец и очаровательно откинув голову, чтобы по достоинству оценить результат. – Понимаю, почему он его прислал.

– Почему же?

– Потому что ему легче заставить меня надеть кольцо, чем просить разрешения сделать это самому. Да-да! Он очень горд. Но и у меня тоже есть гордость, так что мы стоим друг друга. Я бы возненавидела мужчину, способного опуститься передо мной на колени. Грандкорт и в самом деле не отвратителен.

– Очень сдержанная похвала, Гвен.

– Для мужчины вполне подходящая, – весело отозвалась Гвендолин. – Но пора встать и одеться. Причеши меня, пожалуйста, – она прижалась к лицу матери щекой. – И больше никогда не капризничай и не говори, что собираешься жить в бедности. Придется потерпеть приличную жизнь, даже если она совсем тебе не нравится, тем более что мистер Грандкорт ведет себя безупречно, разве не так?

– Разумеется, так, – согласилась миссис Дэвилоу, с радостью удостоверившись, что, в конце концов, дочь прониклась любовью к жениху.

Сама она считала, что внимание мистера Грандкорта не могло оставить девушку равнодушной. Поклонников нередко оценивают по положению и значимости в светском обществе, поэтому неудивительно, что матушка волновалась не о характере Грандкорта, а об отношении к нему дочери.

Этим утром настроение Гвендолин перешло в новую фазу. Даже во время туалета она подбирала всевозможные аргументы для оправдания своего замужества. Чаще всего она останавливалась на мысли, что, став женой Грандкорта, непременно добьется от него великодушного отношения к детям миссис Глэшер.

«Какая ей польза от того, что я не выйду за него? Если бы он захотел, мог бы давно на ней жениться, но он не захотел. Возможно, она сама виновата. Я же почти ничего о ней не знаю. А он, должно быть, хорошо к ней относился, иначе она не стремилась бы его вернуть».

Но последний аргумент явно не выдерживал критики. Было абсолютно очевидно, что миссис Глэшер пыталась предотвратить появление законных наследников, способных встать между ее собственными детьми и Грандкортом. Понимая это чувство, Гвендолин нашла способ примирить претензии миссис Глэшер с собственными сомнениями.

«Вполне вероятно, что у нас не будет детей. Надеюсь, что не будет. И тогда ничто не помешает ему оставить наследство прелестному мальчику. Дядюшка сказал, что мистер Грандкорт сможет распорядиться состоянием по собственному усмотрению. А после смерти сэра Хьюго Мэллинджера богатства хватит на всех».

Это размышление убедило Гвендолин, насколько неразумна миссис Глэшер в своем желании видеть единственным наследником своего сына. Большое состояние гарантировало, что женитьба Грандкорта не принесет ей вреда, если его женой станет Гвендолин, так как мисс Харлет привыкла считать себя безукоризненной, а других винила во всем.

Поразительно, но, уступив доводу о своей невиновности перед миссис Глэшер, Гвендолин перестала воспринимать прошлое Грандкорта с отвращением. Ужас, испытанный ночью при мысли, что она совершит преступление, выйдя замуж за Гранкорта, постепенно исчез. Гвендолин думала о женихе, каким бы он ни был, только как о человеке, над которым она собиралась получить неограниченную власть. Поскольку вопрос о любви к нему никогда не возникал, всякое проявление внимания с его стороны уже казалось великим благом. Бедная Гвендолин не испытывала благоговейного ужаса перед непреодолимыми, повелительными силами брака и считала, что всегда сможет настоять на своем. И все-таки прошлое жениха породило новые сомнения: что, если он значительно отличается от других мужчин? В итоге Гвендолин придумала небольшую уловку, чтобы узнать, чего именно жена могла требовать от мужа.

Несмотря на все эти размышления, она сделала удобную для верховой езды прическу и спустилась в гостиную в амазонке, чтобы ни на минуту не задерживать приятную прогулку. Хотелось снова забыться в бешеной скачке и почувствовать прежнюю дерзость. Тяжкий груз уже покинул ее душу, поскольку при свете дня сомнения и опасения угнетали значительно меньше, чем ночью.

– Мама, оденься получше и не забудь кружевную накидку, – потребовала Гвендолин, прежде чем отправиться в гостиную. – Ты должна выглядеть настоящей аристократкой, а не бедной родственницей.

Когда Грандкорт бережно взял ее левую руку и посмотрел на кольцо, Гвендолин серьезно произнесла:

– Очень мило с вашей стороны обо всем позаботиться.

– Вы скажете, если я что-нибудь забуду? – спросил он, не выпуская ее руки. – Я исполню любое ваше желание.

– Но я крайне неблагоразумна в желаниях, – рассмеялась Гвендолин.

– Именно этого я и ожидаю. Все женщины неблагоразумны.

– В таком случае я буду чрезвычайно благоразумной, – заявила Гвендолин, вырвав руку и надменно вскинув голову. – Не потерплю, чтобы меня считали такой же, как все.

– Я этого не сказал, – возразил Грандкорт, глядя на нее с обычной торжественностью. – Вы совсем не такая, как другие.

– Какая же? – уточнила Гвендолин.

После обычной паузы Грандкорт ответил:

– Вы – та женщина, которую я люблю.

– О, какие прекрасные речи! – со смехом воскликнула Гвендолин. Мысль о той любви, которую он при странных обстоятельствах подарил другой женщине, уже стала привычной.

– Подарите прекрасную речь в ответ. Скажите, когда мы поженимся.

– Не сейчас. Сначала мы промчимся по холмам. Я так об этом мечтаю, что не могу думать ни о чем другом. Скорее бы открылся сезон охоты. Воскресенье – двадцатое и двадцать седьмое, потом еще понедельник и вторник. – Гвендолин считала на пальцах, глядя на Грандкорта и всякий раз очаровательно кивая, а потом наконец хлопнула в ладоши и радостно провозгласила: – Охота начнется через десять дней!

– Значит, давайте поженимся через десять дней, – заключил Грандкорт.

– Что в таком случае обычно говорят женщины? – лукаво осведомилась Гвендолин.

– Соглашаются, – ответил застигнутый врасплох жених.

– Тогда я не согласна! – заявила Гвендолин, натягивая перчатки и насмешливо глядя на Грандкорта.

Сцена импонировала обеим сторонам. Более примитивный и грубый поклонник уже перестал бы восхищаться остроумием и прелестью дамы сердца и перешел к физическим действиям, чем разрушил бы очарование момента. Грандкорт предпочитал драму, поэтому, чувствуя себя хозяйкой положения, Гвендолин с каждой минутой становилась все веселее и с удовольствием играла роль царицы. Возможно, если бы Клезмер увидел ее в эти минуты бессознательной игры, то оценил бы способности намного выше.

Когда же они помчались галопом, восторг подсказал поспешить со свадьбой – ведь тогда это восхитительное развлечение станет неотъемлемой частью жизни. Гвендолин больше не спорила с собой относительно того, что уже было решено в принципе, и согласилась назначить свадьбу через три недели, несмотря на трудности за такой короткий срок приготовить приданое.

Лаш хотя и не получил формального сообщения о помолвке, по множеству признаков без труда догадался о важном событии. Однако он хотел услышать от патрона хоть что-нибудь и после нескольких дней молчаливого ожидания потерял терпение, чувствуя, что грядущие изменения неминуемо затронут его лично, и желая узнать, в чем именно будут заключаться перемены. Прямо сопротивляться этому браку было уже не в его интересах. Лаш мог бы без труда доставить Грандкорту массу неприятностей, но тем самым навредил бы себе. Конечно, он не отказался бы немного расстроить мисс Харлет, но ведь неизвестно, что ждет впереди. Упрямое своеволие Грандкорта ничуть не удивило Лаша, и все же его причуда в отношении этой девушки представила патрона в новом свете – как личность обреченную, ведомую зловещим предопределением. Оставалось одно: пожалеть, что от рождения наделенный огромным богатством человек испортил собственную жизнь намного быстрее, чем это было необходимо. Возражая против брака, Лаш заранее представлял его негативные последствия.

Грандкорт не ленился сам писать письма и отдавать распоряжения, вместо того чтобы по обычаю поручать подобные дела Лашу, да и вообще демонстративно игнорировал его услужливость; даже завтракать предпочитал в одиночестве, в своей комнате, нарушив многолетнюю традицию. Однако трудно было избежать встречи с глазу на глаз, и однажды после обеда Лаш поспешил воспользоваться редкой возможностью и спросил:

– И когда же состоится свадьба?

Грандкорт устроился с сигарой в кресле возле камина, где дубовые поленья неистово пылали, покрываясь приятным глазу тонким налетом пепла. Обитое красно-коричневой бархатной парчой кресло создавало благородный фон для бледного лица с правильными чертами и тонких изящных рук. Если бы не сигара, его образ вполне мог бы появиться на портрете Морони[35]35
  Морони Джованни Баттиста (1525–1578) – итальянский живописец эпохи Позднего Возрождения.


[Закрыть] – так он был неподвижен и величественно-безмолвен. Однако на вопрос Лаша Грандкорт ответил без обычного промедления:

– Десятого.

– Полагаю, вы намерены остаться здесь.

– Ненадолго съездим в Райлендс и вернемся ради охоты.

Последние слова Грандкорт произнес нарочито протяжно, словно собирался сказать что-то еще. Лаш подождал несколько минут и уже собрался задать следующий вопрос, когда патрон мягко продолжил:

– Тебе стоит подыскать новое место.

– Что? Я должен уйти отсюда? – уточнил Лаш, решив продолжать разговор с невозмутимым спокойствием.

– Что-то в этом роде.

– Невеста возражает против моего присутствия. Надеюсь, ей удастся справиться со всем, что делаю я.

– Ничем не могу помочь, если ты чертовски неприятен женщинам, – ответил Грандкорт тоном утешительного извинения.

– Точнее, одной женщине.

– Это не имеет значения, так как речь идет именно о ней.

– Полагаю, после пятнадцати лет службы меня не выставят за дверь без приличной компенсации.

– Ты наверняка успел что-нибудь припрятать и скопить.

– Чертовски мало. Занимался тем, что припрятывал и копил для вас.

– Получишь триста фунтов годовых, но будешь обязан жить в городе и решать вопросы всякий раз, когда понадобишься. Я буду ограничен в средствах.

– Если вы не собираетесь проводить зиму в Райлендсе, я мог бы отправиться туда.

– Пожалуйста, если хочешь. Мне абсолютно все равно, где ты будешь, – лишь не маячь перед глазами.

– Премного благодарен, – поклонился Лаш, приняв отставку намного легче, чем ожидал, поскольку втайне надеялся, что Грандкорт не сможет без него обойтись.

– Постарайся собраться побыстрее, – предложил Грандкорт. – Должны приехать Торрингтоны, да и мисс Харлет почтит меня своим присутствием.

– С удовольствием. Может быть мне удастся принести пользу, отправившись в Гэдсмер?

– Нет. Я сам туда собираюсь.

– Что касается вашей ограниченности в средствах, вы не думали о том плане…

– Оставь меня в покое, будь добр, – едва слышно перебил его Грандкорт, бросил сигару в камин и вышел из комнаты.

Вечер он провел в тишине маленькой гостиной. И хотя на столе лежали различные новые издания, которыми джентльмены обычно окружают себя, но никогда не читают, Грандкорт в задумчивости сидел на диване, воздерживаясь от любой литературы, будь то политической, комической, циничной или романтической. Он был погружен в свои мысли, но не из любви к размышлению, а благодаря отвращению к какому бы то ни было усилию.

Этим вечером мысли Грандкорта напоминали круги на темной поверхности воды, исчезающие и вновь возникающие в результате скрытых от глаз импульсов. Главный импульс исходил от образа Гвендолин, однако рожденные им мысли не имели ничего общего с любовью. Характерно, что Грандкорт нисколько не тешил себя мыслью, что Гвендолин его любит, что любовь поборола ревнивое негодование, заставившее ее сбежать в Лебронн. Напротив, он считал, что мисс Харлет, несмотря на усердное внимание с его стороны, совсем его не любит. Если бы не постигшая семью внезапная бедность, скорее всего она бы ответила на предложение отказом. С самого начала он находил какую-то раздражающую прелесть в той игривой манере, с которой мисс Харлет ловко уворачивалась от его ухаживаний. Теперь же ей пришлось смириться, вопреки всему, и опуститься на колени, подобно вышколенной для выступлений на арене лошади, против своей воли. В целом понимание мотивов Гвендолин доставило Грандкорту больше удовольствия, чем завоевание девушки, с самого начала искренне к нему расположенной. И все же он не мог отрешиться от привычной уверенности в том, что ни одна избранная им женщина не могла остаться равнодушной к его чарам. Казалось вполне вероятным, что со временем Гвендолин полюбит его глубже, чем он ее. В любом случае ей придется подчиниться. Грандкорту нравилось думать о ней как о будущей жене, чья гордость и сила характера позволяли командовать всеми вокруг, кроме него самого. Его не привлекла бы женщина, полная нежной покорности, взволнованной заботы и преданного послушания. Он намеревался властвовать над женщиной, стремившейся властвовать над ним и, возможно, добившейся этого, если бы на его месте был другой мужчина.

Потерпев неудачу в разговоре с Грандкортом, Лаш решил обратиться к сэру Хьюго, чтобы тот дал ему работу: легкую, достойную джентльмена и прилично оплачиваемую, – поэтому написал следующее письмо, адресованное в Лондон, на Парк-лейн, где, как ему было известно, семейство обосновалось, приехав из Лебронна:

«Дорогой сэр Хьюго!

После нашего возвращения домой свадьба абсолютно решилась и должна состояться менее чем через три недели. Событие тем более опасное для Грандкорта, что недавно матушка мисс Харлет потеряла все свое состояние, и теперь ему придется изыскивать средства для содержания миссис Дэвилоу вместе с четырьмя дочерьми. Мне точно известно, что Грандкорт испытывает недостаток в деньгах и, если не появится новый план, найдет их каким-нибудь глупым способом. Я собираюсь немедленно покинуть Диплоу и ничего не смогу сделать. Осмелюсь посоветовать, чтобы мистер Деронда, пользующийся, насколько я могу судить, вашим полным доверием, приехал сюда с кратким визитом согласно приглашению (в доме должны собраться гости). Вы же, со своей стороны, подробно объясните ему, чего хотите и на какие условия готовы согласиться. Пусть мистер Деронда представит Грандкорту предложение исключительно как вашу личную инициативу, ни словом не упоминая об особой нужде в деньгах. Прежде я сообщил ему в форме догадки, что вы можете пожелать выплатить крупную сумму за его долю в Диплоу, но если мистер Деронда выступит с конкретным предложением, дело примет совсем иной оборот. Даю десять к одному, что в течение некоторого времени Грандкорт не проявит видимого интереса, однако предложение отложится в его сознании. Хотя в настоящее время он высоко ценит здешнюю охоту, но, думаю, вскоре проникнется отвращением и к соседям, и к окрестностям, тем более что мысль о деньгах будет постоянно тревожить его даже без дополнительных напоминаний. Готов держать пари на ваш несомненный успех. Поскольку меня не ссылают в Сибирь, а оставляют в пределах досягаемости, вполне вероятно, что со временем я смогу принести вам более конкретную пользу, однако в настоящее время не представляю посредника лучше мистера Деронды. Ничто не способно повергнуть Грандкорта в настроение более мрачное, чем стряпчие, без приглашения сующие под нос свои бумаги.

Надеясь, что поездка в Лебронн наполнила вас здоровьем на всю зиму, остаюсь, дорогой сэр Хьюго, искренне вам преданным.

Томас Крэнмер Лаш».

Сэр Хьюго получил письмо за завтраком и сразу передал Деронде, который, хотя и имел собственную квартиру в городе, почти всегда находился у баронета. В отсутствие молодого компаньона разговорчивый сэр Хьюго скучал, даже не имея особых причин любить его. Привязанность сэра Хьюго к Деронде ничуть не страдала от глубоких различий во взглядах и вкусах. Возможно, от этого она лишь крепла – точно так же, как, приобретая особую пикантность от разногласий, крепнет взаимная привязанность между мужчиной и женщиной. Сэр Хьюго никогда не думал о себе неодобрительно, однако на людей и общество смотрел как на зверинец, а потому гордился тем, что Деронда обладал иными взглядами и, если бы нашел благодарных слушателей, вполне мог сказать: «Вы видите этого прекрасного молодого человека. Такого встретишь не каждый день, правда? Некоторым образом он принадлежит мне. Я воспитал его с нежного возраста, но вам не удастся с легкостью отнести его к конкретному разряду. Он обладает собственными понятиями и так же далек от меня в его возрасте, как Северный полюс от Южного». Деронда эту привязанность поддерживал женской нежностью и уступчивостью в житейских мелочах, но в то же время обладал истинно мужской твердостью суждений и независимостью взглядов.

Прочитав письмо, Деронда молча вернул его, внутренне поморщившись от бесцеремонной манеры, с которой Лаш вмешивался в семейные дела.

– Что скажешь, Дэн? Думаю, поездка будет приятной. Ты уже много лет не видел Диплоу, а если отправишься туда на следущей неделе, сможешь славно поохотиться, – предложил сэр Хьюго.

– Не хотел бы ехать по такому поводу, – ответил Деронда, сосредоточенно размазывая масло по куску хлеба. Поездка в Диплоу означала для него лишь неприятную необходимость, и смириться с ней он мог только по просьбе сэра Хьюго.

– По-моему, Лаш правильно оценивает ситуацию. К тому же жалко упускать удобный случай.

– Если поездка кажется вам важной для достижения цели, то это меняет дело, – проговорил Деронда. Он понял, что баронету идея понравилась.

– Не удивлюсь, если ты встретишь там азартную красавицу, Диану из Лебронна, – весело предположил сэр Хьюго. – Когда они поженятся, придется пригласить ее в Аббатство, – добавил он, обращаясь к леди Мэллинджер, как будто супруга тоже прочитала письмо.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – призналась та, поскольку не прислушивалась к разговору, а наслаждалась первыми глотками кофе и думала о неудачных манжетах на рукавах платья и необходимости вести Терезу к дантисту.

– Я имею в виду, что Грандкорт собирается жениться на девушке, которую ты видела в Лебронне. Не помнишь? Мисс Харлет? Она играла в рулетку.

– Боже мой! Разве для него это хорошая партия?

– Смотря что понимать под словом «хорошая», – с улыбкой пояснил сэр Хьюго. – Правда состоит в том, что ни у нее самой, ни у семьи ровным счетом ничего нет, так что Грандкорту придется войти в расходы. Однако для меня это очень кстати, так как если я решусь выложить некую сумму, он может отказаться от наследования Диплоу. Тогда поместье останется нашим, и после моей смерти ты сможешь утешиться, отправившись туда, где тебе будет хорошо.