Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 51 страниц)

Глава IV

Пия де Толомеи, которую муж, испытывая глубокую обиду, увез в свой замок, чтобы избавиться от нее среди болотистых равнин Мареммы, являет собой одну из характерных фигур дантевского Чистилища, населенного раскаявшимися и жаждущими сострадания грешниками. Нам ничего не известно о причинах разногласий сиеннской пары, однако можно с уверенностью утверждать, что муж никогда не отличался милым нравом, а болота Мареммы послужили тем фоном, на котором его дурные манеры расцвели пышным цветом. Поэтому в стремлении как можно строже наказать жену он зашел так далеко, что, избавившись от нее, сделал избавление взаимным. Таким образом, не обижая бедную тосканскую даму, давным-давно обретшую освобождение, мы имеем право не питать к ней того острого сочувствия, какое выказываем более близкой нам Гвендолин. Вместо того чтобы быть освобожденной от грехов в Чистилище, миссис Грандкорт искупляла их на земле и окончательно запуталась в фатальной паутине лжи.

Взяв жену в морское путешествие, Грандкорт вовсе не собирался от нее отделаться. Напротив, он хотел быть уверенным в том, что она безраздельно принадлежит ему, и внушить это чувство и ей. Кроме того, он чрезвычайно любил ходить на яхте: мечтательное, не нарушаемое светскими обязанностями бездействие вполне соответствовало его нраву и ни в коей мере не казалось похожим на заточение в каменном замке. У Грандкорта имелись веские причины удалить жену из Лондона, однако вряд ли они носили жестокий, кровожадный характер. Он подозревал, что в Гвендолин растет дух сопротивления его воле, а то, что испытывал к Деронде, сам Грандкорт в отношении другого мужчины назвал бы ревностью. На самом деле он всего лишь хотел положить конец тем глупостям, которые могли бы произойти, если бы он не разгадал женскую хитрость и не прервал тайно организованный визит Деронды.

Грандкорт считал себя вправе позаботиться о том, чтобы жена исполняла принятые на себя обязательства. В его понимании брак представлял собой контракт, где все очевидные преимущества оставались на ее стороне, а муж использовал свою власть, чтобы оградить ее от недостойных отношений или неподобающего поведения. Грандкорт прекрасно понимал, что Гвендолин вышла замуж не из любви к нему лично и даже больше того: так и не смогла преодолеть отвращение к некоторым фактам его биографии. Он покорил ее положением в свете и роскошью – условиями, которые обещал и дал, выполнив свою часть контракта.

Нам известно, что Гвендолин ясно представляла ситуацию и не могла оправдаться тем, что в проекте ее контракта существовало одно тайное условие: она собиралась управлять мужем, всегда и во всем поступая по-своему. Однако, несмотря на стремление доминировать над всеми окружающими, Гвендолин не принадлежала к числу тех недалеких женщин, которые всю жизнь считают свои эгоистичные потребности правами, а в каждой претензии видят обиду. Ей было присуще чувство справедливости, и процесс искупления начался для нее еще на цветущей земле: она осознала, что была не права.

А теперь проникните в душу молодого существа, очутившегося среди голубых волн Средиземного моря, отрезанной от мира, на крохотной деревянной яхте – собственности мужа, которому она продалась и от которого получила условленную плату и даже больше, чем отважилась попросить для приличного существования матери.

Разве могла она на что-нибудь жаловаться? Яхта оказалась восхитительной. Каюта выглядела безупречно: аромат кедра, мягкие подушки, шелковые шторы, зеркала. Экипаж соответствовал образу этой элегантной игрушки: был даже один матрос с бронзовым загаром, белоснежной улыбкой и серьгой в ухе. Мистер Лаш отсутствовал: подготовив все необходимое, скромно вернулся в Англию. Больше того, поначалу путешествие очень нравилось Гвендолин. Морской болезнью она не страдала, а подготовление судна к выходу в море внесло разнообразие в серые будни и удовлетворило ее жажду повелевать. Стояла великолепная погода, и яхта шла вдоль южного берега, где даже размытая дождями и высушенная жарой глина походила на драгоценный камень. Гвендолин могла бесконечно витать в голубом пространстве и наяву мечтать о счастливом, свободном от печалей мире.

Но что может утолить сердечный голод, лишающий человека способности видеть красоту и превращающий всякое удовольствие в нестерпимую муку? Какой мусульманский рай способен погасить яростный огонь нравственного страдания и возмущенной совести? В то время как Гвендолин восседала на подушках, любуясь вечерним великолепием моря и неба, и надеялась, что шагавший взад-вперед по палубе Грандкорт не остановится рядом, не посмотрит в ее сторону и не заговорит, где-нибудь в отдаленном уголке мира какая-нибудь другая женщина, вынужденная думать о цене яиц к обеду, радостно прислушивалась к шагам возвращавшегося с работы мужа.

Догадывался ли Грандкорт, что происходит в душе жены? Да, он знал, что она его не любит. Но разве любовь необходима? Гвендолин находилась в его власти, а он не привык утешаться мыслью, в отличие от более жизнерадостных людей, что все окружающие его любят. Однако Грандкорт не представлял, что жена способна питать к нему особое отвращение. С какой стати? Сам он лучше всех знал, что такое личное отвращение. Знал, до чего безвкусны и фамильярны его знакомые мужчины и женщины; как глупо и самодовольно ухмыляются; как мерзко размахивают носовыми платками; как ужасно одеваются; как отвратительно пахнут лавандовой водой; как неприятно таращат глаза; как тупо докучают ненужными разговорами. До свадьбы такой уничтожающий взгляд на окружающих сближал Гвендолин и Грандкорта: нам известно, что его язвительные комментарии казались ей чрезвычайно привлекательными. Он даже понял ее неприязнь к Лашу. Но как он мог допустить неприязнь к самому себе – Хенли Грандкорту? Некоторые люди умудряются не только утверждать, но и верить, что внешнего мира не существует, а кое-кто даже считает себя достойным объектом молчаливой ненависти женщины. Однако Грандкорт не принадлежал ни к тем ни к другим. Всю жизнь он имел основание считать себя чрезвычайно привлекательным мужчиной, непохожим на человека, способного вызвать отвращение у обладающих тонким вкусом женщин. Он не имел понятия о нравственном отвращении и никогда не поверил бы, что презрение и осуждение могут сделать красоту более отвратительной, чем уродство.

Как же Грандкорт мог понять чувства Гвендолин?

Между собой оба вели себя безупречно и не вызывали подозрений даже у иностранной горничной и личного, чрезвычайно опытного лакея Грандкорта, а уж тем более у экипажа, видевшего в них образцовую великосветскую пару. Общение супругов заключалось главным образом в благовоспитанном молчании. Грандкорт не делал юмористических замечаний, в ответ на которые Гвендолин могла бы улыбнуться или не улыбнуться, да и вообще не отличался любовью к пустым разговорам. Он соблюдал безупречную вежливость: при необходимости укрывал жену шалью или подавал какую-нибудь нужную ей вещь, а Гвендолин не позволяла себе опускаться до вульгарности, отвергая или грубо принимая обыкновенную любезность.

Глядя в подзорную трубу на берег, Грандкорт сообщал:

– У подножия той горы растет сахарный тростник. Хочешь посмотреть?

– Да, с удовольствием, – отвечала Гвендолин, помня, что ей следует проявить интерес к сахарному тростнику как к любому первому попавшемуся предмету, выходящему за пределы личной сферы.

Затем Грандкорт долго мерил шагами палубу, время от времени останавливаясь, чтобы указать на белеющий на горизонте парус, и, наконец, садился напротив жены, не спуская с нее своего властного, оценивающего взгляда, словно она была украшением яхты, в то время как Гвендолин придумывала хитроумные способы не встречаться с ним глазами. За обедом он сообщал, что фрукты начинают портиться и надо будет зайти в ближайший порт, чтобы купить свежих. Или, заметив, что жена не пьет вино, интересовался, не хочет ли она какого-нибудь другого сорта. На подобные обращения леди должна была отвечать соответствующим образом. И даже если бы она пожелала затеять ссору по какому-нибудь важному вопросу, поссориться с Грандкортом было все равно что ссориться с ядовитой змеей, без приглашения свернувшейся в каюте. Да и какая гордая, наделенная достоинством женщина станет ссориться с мужем на яхте, бороздящей просторы Средиземного моря?

Подобный способ порабощения жены доставлял Грандкорту высшее удовлетворение: частная жизнь на виду у всех, по заранее установленному этикету, подходила к его холодному высокомерию. Каждый делал то, что от него ожидалось, а именно повиновался, а протест жены (разумеется, не выраженный) вносил в деспотизм нотку особой пикантности.

Гвендолин, даже во времена девичьей свободы встречавшая мало примеров героизма или возвышенных стремлений, теперь не видела никого, кроме мужа, и общалась только с ним. Самые близкие нам люди, будь то любимые или ненавистные, часто заключают в себе весь мир. Безалаберный джентльмен или легкомысленная леди, которых мы не считаем достойными представителями человечества, вполне могут послужить основанием для печальной теории жизни в умах тех, кто живет рядом с ними. Банальные замечания, мелочные взгляды, низкие подозрения, скука – все это превращает наше существование в вечную прогулку по пантеону, населенному безобразными идолами. Перед Гвендолин постоянно располагалось такое окно, сквозь которое приходилось смотреть не только на то, что находится близко, но и на то, что осталось вдалеке. Некоторые несчастные жены утешаются возможностью стать матерями, однако Гвендолин чувствовала, что желать ребенка значило бы согласиться на довершение того несчастья, которое она себе причинила, выйдя замуж, поэтому материнство вызывало у нее ужас. Избавление от несчастного существования виделось не в сладостном зарождении новой жизни, а в образе иного свойства.

Обострение ненависти порою столь же необъяснимо для окружающих, как и возникновение любви, и оно действительно не зависит от внешних причин. Страсть, как семя, находит питание в себе самой и, стремясь к превосходству, мало-помалу становится центром, притягивающим все жизненные силы. Самая жгучая ненависть произрастает из страха, который превращает любую вспышку ярости в молчаливую жажду мести ненавистному человеку. Подобные мрачные мысли рождались и в сознании Гвендолин, но не приносили утешения, а скорее порождали новый страх. Наряду с ужасом перед мужем рос страх и перед самой собой, и она гнала от себя преследовавшие ее роковые образы. Воспоминания о скверном поступке и его мрачных последствиях отбрасывали отвратительные отсветы на любой, самый дерзкий порыв к освобождению. Больше того, Гвендолин привыкла судить все свои поступки по тому впечатлению, которое они произвели бы на Деронду. Какое облегчение ни принесли бы они ей самой, главным всегда оставалось его суждение. Деронда казался ей строгим ангелом, от которого она ничего не могла скрыть: их отношения с самого начала были основаны на честности и полном доверии, ибо его власть над Гвендолин началась с возбуждения в ней недовольства собой. Однако теперь скрытность уже и не приносила особенной пользы. Она осознавала, что ей следовало более всего бояться какого-нибудь импульсивного поступка, совершенного словно во сне. Гвендолин боялась внезапно очнуться и ощутить вместо удовлетворенного чувства мести отчаяние вины за совершенное преступление; вместо свободы – новый ужас перед бледным мертвым лицом, преследовавшим ее повсюду. Она помнила постоянно повторяющиеся в сознании слова Деронды: «Обратите ваш страх в защиту, и избегнете лишних укоров совести. Этот страх будет постоянно сосредоточивать ваше внимание на возможных последствиях каждого поступка».

Так и было на самом деле. В сознании Гвендолин искушение и страх встретились, как бледные призраки, отражающиеся друг в друге, и она, обливаясь слезами, молилась об освобождении от них.

Напоминавшие плач, неопределенные молитвы часто звучали в абсолютной тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием мужа, мирным плеском волн и скрипом мачт. Но если Гвендолин и думала о настоящей помощи, то только в форме появления Деронды с его сочувствием и наставлениями, которые он мог дать. Иногда, после того как воображение в очередной раз рисовало призрака с белыми губами, полными ярости глазами и готовыми удушить пальцами, Гвендолин лежала с открытыми глазами, принимая слезы как благословение. В такие минуты она говорила себе: «Нет, удержусь от злодеяния».

Так проходили дни за днями: легкие ветры несли яхту вокруг Балеарских островов, в сторону Сардинии и Корсики, – однако это тихое, умиротворяющее существование превратилось для Гвендолин в сущий кошмар.

– Сколько еще продлится наше путешествие? – отважилась она спросить после швартовки в Аяччо, когда сама возможность постоять на твердой земле позволила освободиться от мрачных мыслей, отныне сопровождавших каждое покачивание судна, отравлявших воздух красной каюты и превращавших запах моря в невыносимую вонь.

– А что еще делать? – пожал плечами Грандкорт. – Мне не надоело. Не понимаю, почему нельзя путешествовать сколько душе угодно. В море не так скучно. Да и куда ехать? Заграницей я сыт по горло, а вернуться в Райлендс никогда не поздно. Или тебе хочется в Райлендс?

– Ничуть, – равнодушно ответила Гвендолин, поскольку в присутствии мужа ни одно место на земле не казалось ей привлекательным. – Просто хотела узнать, сколько еще ты собираешься болтаться по волнам.

– Жизнь на яхте привлекает меня больше всего остального, – снизошел до объяснения Грандкорт. – Тем более что в прошлом году я не выходил в море. Полагаю, тебе уже надоело. Женщины чертовски капризны: хотят, чтобы все вокруг им уступали.

– О боже, нет! – презрительно воскликнула Гвендолин. – Я вовсе не жду от тебя уступок.

– Да и с какой стати? – отозвался Грандкорт, словно разговаривая с самим собой.

После этого разговора Гвендолин приготовилась к бесконечному путешествию, однако на следующий день, после первого приступа морской болезни, вызванной ночным штормом, муж спустился в каюту и заявил:

– Ночью разыгралась дьявольская буря и повредила мачты. Шкипер говорит, что придется провести в Генуе целую неделю, чтобы все починить.

– Ты расстроен? – спросила белая как простыня Гвендолин.

– Пожалуй. Не хочется жариться в Генуе.

– Все-таки что-то новое, – возразила Гвендолин, из-за мучительной тошноты утратив осторожность.

– Я не хочу ничего нового, к тому же Генуя – невыносимое место. Но мы сможем плавать на лодке: я сам буду управлять, как делал это раньше. Так можно проводить несколько часов в день – вместо того чтобы мучиться в чертовом отеле.

На горизонте забрезжила надежда. Гвендолин представила долгие часы на свободе – Грандкорт не захочет брать ее с собой – и в восторге от неожиданного облегчения предалась безудержным фантазиям о том, как можно воспользоваться внезапно свалившимся на нее счастьем. Побег, который она считала еще бо́льшим злом, чем бесконечное терпение, теперь казался спасением от своих преступных мыслей. В конце концов, эта надежда, похожая на мечту узника о том, что ночной ветер разрушит тюремные стены и спасет от дальнейших мучений, вкралась в сознание и придала Гвендолин оживленный, жизнерадостный вид. Такая перемена настроения не утаилась от внимания мужа.

Следующим утром ее разбудил стук якоря, брошенного в порту Генуи. Гвендолин очнулась ото сна, в котором убегала через горный перевал Мон-Сени, а потом вдруг встретила Деронду, и он велел ей вернуться к мужу.

Примерно через час после пробуждения Гвендолин действительно встретила Деронду – на парадной лестнице отеля «Альберго дель Италия», по которой поднималась под руку с мужем.

Вздрогнув от неожиданности, Деронда слегка поклонился и прошел мимо. К более основательному приветствию момент не располагал, а обстоятельства последней встречи внушали серьезные сомнения относительно намерения Грандкорта продолжить знакомство.

И эти сомнения имели веские основания. Необъяснимое появление Деронды – и где, в Генуе! – заставило Грандкорта задуматься, каким образом жена сумела с ним договориться. Трезвый ум отказывался верить, что Гвендолин не только успела еще в Лондоне предупредить Деронду о морском путешествии, но и отправила тому письмо из Марселя или Барселоны с просьбой приехать в Геную. Для этого миссис Грандкорт должна была обладать даром предвидения, а Деронда – сверхспособностями с легкостью преодолевать большие пространства. Но, как бы там ни было, сейчас Деронда разгуливал по Генуе. И хотя Грандкорт не собирался ставить себя в дурацкое положение догадками, которые другие могли бы назвать абсурдными, в то же время он не находил сил признать, что присутствие Деронды в Генуе – результат случайного совпадения. Факт мерзкий, и этого достаточно. А жена, несомненно, очень довольна. Рассерженному мужчине не нужны доказательства, чтобы раскрыть вселенский заговор с участием всех и каждого. Первым делом он стегает лошадь, а потом пинает собаку. Грандкорт уже не сомневался – причем справедливо – что Гвендолин рассчитывает встретиться с Дерондой при первой же возможности – как только муж выйдет за дверь.

Сидя за чашкой кофе и наблюдая за женой, Грандкорт заметил в ее облике проявление тайного восторга: движения стали легкими, лицо приобрело особое выражение, в глазах появился блеск. Недавние переживания не повлияли на красоту Гвендолин – скорее наоборот, миссис Грандкорт стала еще очаровательнее, чем была до свадьбы. Теперь ее облик и манеры приобрели неуловимую грацию и женственность, которые часто делают замужнюю женщину более интересной, чем она была в девичестве.

Из-за длительного пребывания на море лицо Гвендолин посвежело и этим утром сияло как никогда. Встав из-за стола и по обыкновению обхватив шею унизанными драгоценностями пальцами, Гвендолин не сумела скрыть радостного ожидания и старалась казаться любезной. Точно так же глава семьи перед уходом из дома особенно приветливо обращается с домочадцами. В ожидании прогулки терьер, давно выучивший все добрые знаки и запомнивший их значение, внимательно следит, как оживленно говорит хозяин и даже как блестят его глаза, чтобы при малейшем движении в нужный момент оказаться возле двери. Обладая чутьем собаки, Грандкорт заметил настроение Гвендолин и решил действовать.

– Ээ… позвони, пожалуйста, Гиббсу и вели заказать для нас обед на три часа, – распорядился он, вставая из-за стола и закуривая сигару. – Хочу отправить Ангуса на поиски небольшой парусной лодки. В такой чудесный вечер трудно представить занятие более приятное, чем небольшая морская прогулка. Я буду управлять парусом, а ты возьмешься за румпель.

Гвендолин похолодела. Ее не просто постигло жестокое разочарование: стало совершенно ясно, что муж решил взять ее с собой, не желая оставлять без присмотра. Очевидно, прогулка привлекала его тем, что не могла понравиться ей. Но сейчас они стояли на твердой земле, а не на крошечном дощатом островке, и Гвендолин решила воспротивиться желанию мужа. Правда, сияние счастливого ожидания померкло, и Гвендолин изменилась, как меняется после заката солнца ледник.

– Я не хочу качаться в лодке. Возьми с собой кого-нибудь другого, – возразила она.

– Очень хорошо. Если остаешься ты, останусь и я, – заявил Грандкорт. – Будем задыхаться вместе, вот и все.

– У меня снова случится приступ морской болезни, – рассердилась Гвендолин.

– Неожиданная перемена, – презрительно усмехнулся Грандкорт. – Но если ты отказываешься, останемся в отеле.

Он положил шляпу на стол, снова зажег сигару и принялся ходить по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть в окно. Гвендолин решила не сдаваться. Теперь она отлично понимала, что без нее муж в море не выйдет. Однако, если уж ей и суждено терпеть его тиранию, она не позволит ему поступить именно так, как он задумал. Она заставит его остаться в отеле. Не произнеся больше ни слова, Гвендолин прошла в соседнюю спальню и в гневе бросилась в кресло. Волна злобы накатила с новой силой и положила конец короткой передышке.

Вскоре в комнату вошел Грандкорт, уселся напротив и медленно, высокомерно произнес:

– Одумалась? Или тебе нравится ссориться? Должен признаться, что такое поведение мне чрезвычайно приятно.

– Но почему ты делаешь все, что неприятно мне? – беспомощно спросила Гвендолин, не в силах сдержать слезы.

– Будь добра, объясни: чем ты недовольна? – глядя ей в глаза, спросил Грандкорт самым проникновенным голосом, на какой был способен. – Тем, что я остался в отеле с тобой?

Ответить Гвендолин не смогла. Объяснявшая гнев правда лежала за границами дозволенного. Разрываясь между отчаянием и унижением, она разрыдалась, и слезы ручьями потекли по щекам. Еще ни разу миссис Грандкорт не допускала проявления столь позорной слабости в присутствии мужа.

– Надеюсь, тебе станет легче, – заключил Грандкорт после недолгого молчания. – Должен сказать, что подобное поведение крайне неприятно. Не понимаю, какого черта женщины находят в этих гадких рыданиях. Несомненно, ты видишь что-то хорошее, если с такой готовностью впадаешь в истерику. А я вижу только то, что теперь, вместо того чтобы славно провести время под парусом, мы будем сидеть в четырех стенах.

– Тогда пойдем, – порывисто заявила Гвендолин. – Может быть, утонем! – И снова разрыдалась.

Странное поведение жены еще больше убедило Грандкорта в том, что дело очевидно, каким-то образом связано с Дерондой. Он придвинул стул почти вплотную к креслу Гвендолин и тихо приказал:

– Успокойся и слушай.

Непосредственная близость мужа оказала на Гвендолин магическое воздействие. Она перестала рыдать и теперь сидела, закрыв глаза и изо всех сил сжав руки.

– Давай постараемся понять друг друга, – продолжил Грандкорт тем же тоном. – Мне отлично известно, что значит весь этот абсурд. Если ты полагаешь, что я позволю себя дурачить, то немедленно выбрось эту мысль из головы. На что ты надеешься, если не можешь вести себя так, как положено моей жене? Нравится позориться? Ничего другого в этом нет. А что касается Деронды, то совершенно ясно, что он тебя сторонится.

– Лжешь! – в отчаянии воскликнула Гвендолин. – Ты понятия не имеешь о том, что происходит в моей голове. Я видела достаточно позора подобного рода, так что оставь меня в покое. С кем хочу, с тем и разговариваю. Так будет лучше для тебя!

– Позволь мне самому судить об этом, – парировал Грандкорт, отошел к окну и замер, теребя бакенбарды и словно чего-то ожидая.

Произнесенные Гвендолин слова обладали для нее таким определенным и грозным смыслом, что ей показалось, будто муж все понял, и стало страшно. Однако его душа не знала ни предчувствий, ни опасений. Он обладал мужеством и уверенностью властного человека, а в этот момент испытывал глубокое удовлетворение от того, что держал жену в узде. «К концу первого года брака она перестанет упрямиться», – думал Грандкорт, продолжая стоять у окна с равнодушным видом. Тем временем Гвендолин ощутила ставшее уже привычным удушающее состояние безысходности перед огромным неподвижным препятствием – так иногда в страшном сне появляется неведомая фигура, которая заслоняет путь.

– Какое решение ты приняла? – осведомился Грандкорт, глядя ей в глаза. – О чем мне распорядиться?

– О, пойдем, – слабым голосом отозвалась Гвендолин.

Стены давили, комната казалась тюремной камерой. Все бесполезно: пока этот человек дышит, власть останется за ним. Его слова жгли как раскаленные пыточные щипцы, а сопротивление ему напоминало поведение глупого, не умеющего оценить последствий животного.

Лодка была заказана, и незадолго до полудня Гвендолин вместе с мужем отправилась к причалу, чтобы посмотреть ее. Грандкорт совершенно успокоился и с презрительным удовлетворением принимал внимание моряков к английскому лорду – владельцу прекрасной яхты, зашедшей в порт для ремонта. Истинный англичанин, он свободно чувствовал себя в море и управлял парусом так же уверенно, как лошадью. Гвендолин ощущала в муже возбуждение, подобное тому, которое он заметил в ней утром. Морская прогулка действительно была важна для Грандкорта. Он обладал редкой физической выносливостью, любил опасность и гордился этими качествами. Кроме того, сумев настоять на своем, он победил в очередном противостоянии с Гвендолин.

Они снова появились на причале в пять часов. Красивая английская пара обратила на себя внимание всех собравшихся на берегу. Гордые, бледные и спокойные, без тени улыбки на лицах, супруги двигались подобно облеченным сверхъестественной миссией существам.

В толпе послышались разговоры о возможной перемене ветра и необходимости проявлять осторожность при разворотах, однако самоуверенная осанка Грандкорта говорила о том, что он все знает сам и в советах не нуждается.

Как только лодка вышла в море, Гвендолин погрузилась в тяжелые размышления. Больше всего она боялась не природных опасностей, а собственных дурных помыслов; боялась ненависти к мужу, в этот день достигшей крайнего напряжения. Сидела на виду у мужа и под его руководством управляя румпелем, она думала о Деронде и убеждала себя, что он не уедет, не увидевшись с ней, так как понимает, что ей нужна помощь. Ощущение его близкого присутствия не позволяло мыс-ленно совершить зло. И все же роковые образы быстро надвигались и обступали со всех сторон, напоминая о зловещих планах….

Лодка по воле мирного ветра направлялась на восток; легкие облака заволокли небо; день клонился к закату. Повсюду вокруг мелькали большие и малые паруса: то приближаясь, то удаляясь, они напоминали жизнерадостную, дружелюбную компанию. Великолепный город виделся сквозь дымку, а над ним в отрешенной неподвижности нависали горы. Внезапно Гвендолин выпустила из рук румпель и едва слышно пробормотала:

– Господи, помоги!

– Что случилось? – удивился Грандкорт, не разобрав слов.

– О, ничего особенного, – ответила Гвендолин, выйдя из задумчивости и снова взявшись за веревки.

– Разве тебе не нравится прогулка? – спросил Грандкорт.

– Очень нравится.

– Теперь ты согласна, что не может быть ничего приятнее?

– Согласна. Лучше не бывает. Давай останемся в море навсегда, как «Летучий голландец»! – горячо воскликнула Гвендолин.

Грандкорт пристально взглянул на нее и предложил:

– Если хочешь, завтра утром можем отправиться на лодке в Специю, а яхта придет за нами туда.

– Нет. Так лучше.

– Хорошо. Значит, завтра повторим прогулку. А сейчас пора возвращаться в порт. Пожалуй, буду менять галс.