Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 51 страниц)

Глава VI

Гвендолин радовалась, что переговорила с Клезмером до встречи с дядей и тетей, и теперь понимала, что впереди ее ждут только трудности, поэтому прониклась решимостью мужественно принять любое предложение, каким бы унизительным оно ни было.

В понедельник они с матерью отправились в дом священника и по дороге заглянули в коттедж Сойера, осмотрели узкие комнаты с голыми стенами и полами, маленький сад с оставшимися на грядках капустными черенками и пыльную, затянутую паутиной тисовую беседку. Все это производило тяжелое впечатление.

– Как ты сможешь это вынести, мама? – спросила Гвендолин. – Ты и четыре девочки в тесноте, с режущими глаза зелеными и желтыми обоями? Да еще без меня?

– Я найду утешение в том, дорогая, что хотя бы ты будешь от этого избавлена.

– Если бы не было необходимости зарабатывать, я предпочла бы жить здесь, чем идти в гувернантки.

– Не настраивайся так заранее, Гвендолин. Если ты попадешь в дом епископа, то будешь жить в роскоши. А ведь ты всегда об этом мечтала. Жизнь там не покажется тебе такой же утомительной, как здесь. Тебе не придется бегать взад-вперед по узким скрипучим лестницам, слушать грохот кухонной утвари и разговоры сестер.

– Все это напоминает страшный сон, – горячо отозвалась дочь. – Поверить не могу, что дядя позволил тебе жить в таком месте. Он был обязан принять какие-нибудь меры.

– Не будь неразумной, дитя мое. Что он мог сделать?

– Это его дело. Мир кажется невероятным, если люди нашего положения могут внезапно пасть так низко.

Высказаться столь резко Гвендолин побудил гордый характер. Об испытаниях в жизни других людей она говорила бы более пристойным образом. Однако в ее оправдание следует заметить, что высказывания Гвендолин всегда имели притязание на остроумие, а не на скромность и добродетель, а потому на словах мисс Харлет обычно казалась хуже, чем была на самом деле.

Несмотря на острое чувство несправедливости, Гвендолин все-таки испытала некоторое раскаяние, когда дядя и тетя встретили ее с большей добротой, чем прежде. Она не могла не поразиться той благородной жизнерадостности, с которой родственники рассуждали о необходимости жесткой экономии – как в образе жизни, так и в обучении мальчиков. Нравственные качества мистера Гаскойна, обычно слегка затененные светскими условностями – так же, как идеальная женская красота скрывается за уродливыми требованиями моды, – в минуту бедствия проявились особенно ярко. Быстрый и в то же время методичный, он не только решил продать экипаж, но и ограничил свой гардероб, отменил мясо на завтрак, отказался от периодических изданий, забрал Эдви из школы, в определенные часы начал сам учить всех мальчиков и организовал быт самым дешевым образом. Физически и нравственно здоровым людям экономия доставляет удовольствие, и примеру священника последовали все домочадцы. Миссис Гаскойн и Анна не заметили глобальных перемен в их образе жизни и совершенно искренне уверовали, что самая тяжелая доля общего семейного несчастья пришлась на миссис Дэвилоу и ее детей. Анна впервые нашла в себе силы не гневаться на Гвендолин из-за ее отказа Рексу, а миссис Гаскойн в глубине души надеялась, что неприятности подействуют на племянницу благотворно, и потому решила не усиливать горечь ее положения. Обе они были заняты тем, что пытались изыскать в домашних запасах шторы для коттеджа, однако при появлении Гвендолин деликатно оставили эти заботы и заговорили о ее путешествии и о том, каким огромным утешением стало для миссис Дэвилоу возвращение дочери.

Таким образом у Гвендолин не было поводов обратить свое недовольство на окружавших ее людей. Подчиняясь общему настроению, она внимательно слушала дядю, который твердым, но добрым голосом сообщил о тех усилиях, которые уже предпринял, чтобы найти для племянницы приличное место. Не забыл мистер Гаскойн и о Грандкорте, однако как человек здравомыс-лящий считал перспективу брака племянницы слишком туманной в сложившихся обстоятельствах.

– Я понял, Гвендолин, что медлить нельзя, ибо место в хорошей семье, где тебя ждет уважение, очень трудно найти с первой попытки. Больше того: сколько бы мы ни ждали, условия лучше, чем в доме епископа Момперта, ты вряд ли получишь. И он сам, и миссис Момперт меня знают – в этом заключается огромное преимущество, – однако меня ничуть не удивило, что, прежде чем принять окончательное решение, миссис Момперт пожелала с тобой побеседовать. Она планирует назначить тебе встречу в Вончестере, где задержится по пути в Лондон. Осмелюсь заметить, что разговор может показаться тебе неприятным, но еще есть немного времени, чтобы собраться с мыслями.

– Дядя, а вам известно, почему она хочет меня видеть? – спросила Гвендолин, быстро перебирая в уме все причины, которые могли бы показаться существенными воображаемой миссис Момперт, причем каждая из этих причин не сулила соискательнице ничего хорошего.

Священник улыбнулся.

– Не беспокойся, дорогая. Ей просто хочется получить о тебе более полное представление. Естественно и похвально, что мать щепетильно относится к выбору наставницы для дочерей. Я сообщил, что ты очень молода, однако она сама пристально следит за воспитанием девочек, потому возраст ее не волнует. Леди Момперт обладает не только тонким вкусом, но и строгими принципами, и не желает видеть в доме француженку. Не сомневаюсь, что твои манеры и образованность в полной мере удовлетворят ее запросам, а что касается религиозного и нравственного воспитания, то этим занимается сама миссис Момперт – несомненно, под наблюдением епископа.

Ответить Гвендолин не посмела, однако отвращение ко всему сказанному было столь велико, что необычайно яркий румянец залил не только лицо, но и шею, а через минуту пропал так же внезапно, как и появился. Чуткая добрая Анна взяла ее за руку, а мистер Гаскойн, понимая, как непросто Гвендолин смириться с необходимостью идти в гувернантки, и желая загладить неприятное впечатление, продолжил более жизнерадостным тоном:

– Место представляется мне настолько удачным, что я непременно устроил бы на него Анну, если бы она соответствовала требованиям миссис Момперт. Ты будешь чувствовать себя там как дома и никогда не вспомнишь, что гувернантка. Епископ относится ко мне с неизменным дружелюбием, хотя между нами и возникают небольшие разногласия в религиозных вопросах.

Далее мистер Гаскойн принялся разглагольствовать о взглядах епископа, наполняя рассказ лестным для себя смыслом и воображая, какое впечатление произведут его слова на племянницу. Однако Гвендолин, и без того напуганная открывающейся перспективой, восприняла красивые туманные фразы дядюшки как обжигающий жар расплавленного стекла, и начала отчаянно искать альтернативу.

– Кажется, мама говорила, что было еще какое-то место, – напомнила она с безупречным самообладанием.

– Да, – подтвердил священник откровенно уничижительным тоном. – Но это место в школе. Ты сама понимаешь, что там будет намного труднее и хуже во всех отношениях. К тому же шансы его получить не столь высоки.

– О господи, нет! – воскликнула миссис Гаскойн. – Этот вариант не подходит. Возможно, у тебя не будет даже своей спальни.

Вспомнив о положении гувернанток в школе, где она воспитывалась, Гвендолин была вынуждена признать, что альтернатива еще хуже.

– Когда миссис Момперт намерена со мной встретиться? – уточнила она у дяди.

– Пока неизвестно, но она обещала не рассматривать другие предложения, пока не побеседует с тобой. Твое положение вызвало у нее глубокое сочувствие. Возможно, она будет в Вончестере недели через две. Ну, мне пора идти. Я намерен на чрезвычайно выгодных условиях сдать в аренду часть своей земли.

Пастор вышел из комнаты, нисколько не сомневаясь, что Гвендолин поступит как разумная девушка и смирится с обстоятельствами. Должным образом все объяснив, он вполне логично предполагал должный результат. Пользуясь безусловной властью как дома, так и в приходе, святой отец привык к частым просьбам «поговорить» с упрямыми земляками. Подразумевалось, что слова пастора обладают непреодолимой силой морального воздействия.

– Генри – надежная опора для всех нас, – заключила миссис Гаскойн, как только супруг покинул комнату.

– Так и есть, – сердечно поддержала миссис Дэвилоу. – На мой взгляд, жизнерадостность – великое благо. Как жаль, что я лишена этого качества.

– И Рекс точно такой же, – продолжила миссис Гаскойн. – Какое утешение всем нам доставило его последнее письмо. Я прочитаю небольшой отрывок, – добавила она, доставая из кармана листок, что не на шутку испугало Анну – возможно потому, что она взяла за правило не упоминать о брате в присутствии Гвендолин.

Гордая матушка пробежала глазами письмо, выбирая строки для чтения вслух, однако, судя по всему, обнаружила более прозрачные намеки на недавнее прошлое, чем ей хотелось бы, и убрала его обратно в карман, ограничившись кратким пересказом:

– Рекс пишет, что семейные неприятности заставили его повзрослеть и стать мужчиной; он решил работать как можно упорнее, чтобы получить ученую степень, взять учеников, заняться образованием одного из братьев и добиться всевозможных успехов. Письмо полно шуток – это так на него похоже. Вот например: «Пусть мама припомнит, как дала объявление, что ищет доброго трудолюбивого сына, в то время когда я хотел эмигрировать; теперь я предлагаю на это место себя». С того дня, когда Рекс родился, я ни разу не видела мужа таким растроганным. Да, мальчик помог нам пережить потерю состояния.

Гвендолин отнеслась к известию дружелюбно, улыбнулась Анне и даже фамильярно ущипнула кузину за подбородок, словно говоря: «Ну, теперь-то с тобой все в порядке, правда?» Вообще мисс Харлет не отличалась беспричинной грубостью и не находила эгоистичного удовольствия в оскорблении мужчин, а всего лишь терпеть не могла, когда другие причиняли ей несчастья.

Однако, когда разговор перешел на мебель для коттеджа, Гвендолин не сочла нужным проявить к теме хотя бы вялый интерес. Она решила, что сегодня утром честно выполнила все, что от нее ожидали, и чувствовала себя настоящей героиней, сумев скрыть мучительную внутреннюю борьбу. Отвращение к единственному пути, открывавшемуся перед нею, оказалось намного сильнее, чем она представляла до разговора с дядей. Мысль о необходимости предстать перед миссис Момперт, чтобы получить ее одобрение или неодобрение, жестоко бередила и без того болезненную рану. Оказалось, что даже ради места гувернантки необходимо пройти унизительную проверку и, возможно, услышать отказ, при том что ей грозило каждую минуту находиться под контролем епископа и его жены. Не исключено, что епископ решит проэкзаменовать юную красавицу, привыкшую к тому, что ее оживленную болтовню окружающие принимали как свидетельство необыкновенного ума. Еще шесть недель назад Гвендолин скорее жалела бы скучного епископа, чем боялась, и вот теперь жизнь обещала едва ли не тюремное заключение в стенах его дома. В голову пришла дикая, но такая соблазнительная мысль убежать и, вопреки мнению Клезмера, стать актрисой, однако слова музыканта по-прежнему тяготили душу, к тому же она смутно представляла себя в толпе вульгарных людей, обращающихся с ней оскорбительно-фамильярно.

Несмотря на смелость, Гвендолин не имела ничего общего с авантюризмом и всегда желала лишь одного – чтобы ее принимали за чистокровную аристократку. И даже упустив удачу возле игорного стола, она считала, что никто не смеет смотреть на нее с иронией, как Деронда. Защита и ласка, постоянное внимание к чувствам и желаниям казались Гвендолин такими же необходимыми сторонами жизни, как еда и одежда, поэтому неудивительно, что даже без предупреждения Клезмера епископская тюрьма выглядела менее отталкивающей, чем призрачная свобода театра. Сопротивление тяжкой участи, выпавшей именно на ее долю, с каждым часом не ослабевало, а, наоборот, укреплялось. Гвендолин подумала, что все вокруг переносили семейные неприятности легче, чем она, – даже бедная мама, не привыкшая или давно отвыкшая радоваться. После всего, что случилось, глупо было надеяться на лучшее будущее. По-видимому, ее таланты никогда не будут признаны выдающимися, а горький опыт недавнего прошлого показал, что напрасно мечтать о несбыточном. Это только в романах даже внешне заурядные гувернантки оказываются в центре внимания и удачно выходят замуж. Она ощущала глубочайшее отвращение к миру и не видела убедительного стимула продолжать жить. Можно было взглянуть на испытания как на Божье наказание, однако все разговоры о бедах, смирении и прочих высоких материях Гвендолин считала пустой болтовней, а во всех своих несчастьях винила других людей. Что же касается радости труда и осознания исполненного долга, интереса к новым жизненным открытиям и высокого призвания педагога – все эти понятия, даже изложенные самым красноречивым оратором, оставались для нее не более чем слабо понятыми теоретическими фразами. Гвендолин точно знала одну-единственную, не подлежащую сомнению истину: стать гувернанткой – «принять ситуацию» – для молодой леди означало потерпеть поражение в жизни и смириться в лучшем случае с сочувственным покровительством. Бедняжка никогда не представляла счастья без личного превосходства и блеска. Как только забрезжила опасность потерять эти необходимые преимущества, жизнь показалась ей ненужной, и в этом Гвендолин Харлет ничем не отличалась от нас, зачастую враждебно воспринимающих окружающую действительность, если дело касается лично нас, и равнодушных к тому, что другие люди сочли бы более важным. Поэтому вступившая в лабиринт жизни без карты и путеводной нити молодая особа была достойна глубокого сожаления – тем более если неверие в себя и в свою счастливую судьбу пришло к ней неожиданно, как бездна, разверзшаяся на дороге, по которой она шагала весело и беззаботно.

Несмотря на крепкое здоровье, борьба между внутренним «я» и внешними обстоятельствами подействовала на Гвендолин даже физически: впав в странное оцепенение, она ничем не могла себя занять; малейшее усилие над собой вызывало раздражение – даже есть было в тягость. Разговоры с окружающими на любую тему казались бессмысленными, так как не учитывали ее чувств и оттого сердили. Мысли о самоубийстве, к которым склонны разочарованные молодые люди, были ей не свойственны. Единственное, что занимало и раздражало Гвендолин, – это необходимость вести ненавистный ей образ жизни. В доме пастора она больше не появлялась и даже сказывалась больной, когда к ней приходила Анна, чтобы не вести себя так, как того желали родственники. «Наверное, со временем я научусь притворяться, но зачем это делать сейчас?» – думала она.

Матушка наблюдала за дочерью с молчаливым страданием и обращалась со снисходительной нежностью.

Однажды, сидя в спальне с матерью, которая приводила в порядок ее одежду, Гвендолин внезапно встала и подошла к шкатулке с украшениями.

– Мама, – произнесла она, подняв крышку, – я совсем забыла об этих вещах. Почему же ты не напомнила? Позаботься о том, чтобы их продать. Ведь тебе не жалко с ними расстаться, тем более что давным-давно ты подарила их мне.

– Дорогая, я предпочла бы сохранить драгоценности для тебя, – отозвалась миссис Дэвилоу, испытав глубокое облегчение оттого, что Гвендолин хоть о чем-то заговорила. Обычные отношения между ними изменились: теперь мать старалась подбодрить дочь. – А зачем ты положила сюда этот носовой платок?

Это был тот самый платок с оторванным уголком, который Гвендолин бросила в шкатулку вместе с бирюзовым ожерельем.

– Я торопилась и, видимо, случайно сунула его сюда, – ответила Гвендолин, спрятав платок в карман. – Не продавай это ожерелье, мама, – добавила она, внезапно испытав новое чувство, прежде казавшееся оскорбительным.

– Нет-нет, дорогая. Оно сделано из цепочки твоего дорогого отца. Да и все остальное не хочется продавать. Ни одна из этих безделушек не стоит больших денег. Все лучшие украшения давно утеряны. – Вспомнив о втором муже, который продал бо́льшую часть ее драгоценностей, миссис Дэвилоу покраснела. – Оценивая предстоящие расходы, на эту шкатулку мы не рассчитывали, так что возьми ее с собой.

– Зачем они мне? – холодно возразила Гвендолин. – Гувернантки не носят украшений. Лучше купи мне серое шерстяное платье и соломенную шляпку, в каких ходят девочки из приюта тетушки.

– Милая, не надо так себя настраивать. Я не сомневаюсь, что твоя красота и элегантность очаруют Момпертов.

– Понятия не имею, какой Момперты захотят меня видеть. Достаточно и того, что придется выглядеть так, как им захочется, – горько ответила Гвендолин.

– Если вместо работы в доме епископа ты желаешь чего-то другого, то скажи, Гвендолин. Открой свое сердце. Я постараюсь выполнить любое твое желание, – умоляюще проговорила матушка. – Не прячь от меня сокровенные мысли. Позволь разделить твое горе.

– О, мама, мне нечего сказать. Все равно ничего лучше я сделать не сумею. Так что сочту за счастье, если Момперты возьмут меня на службу. Во всяком случае, я заработаю немного денег, а это главное, о чем надо думать. Целый год я не буду ни в чем нуждаться, так что ты получишь все восемьдесят фунтов. Не знаю, на сколько этого хватит, но тебе не придется до крови колоть бедные пальцы и портить зрение.

Произнося эти теплые слова, Гвендолин не приласкала мать, как обычно, и даже не взглянула на нее, нервно наматывая на пальцы бирюзовое ожерелье.

– Благослови тебя Господь за доброту, моя дорогая! – со слезами на глазах воскликнула миссис Дэвилоу. – Не отчаивайся. Ты так молода: впереди тебя может ожидать огромное счастье.

– Не вижу причин в это верить, – резко возразила Гвендолин.

Миссис Дэвилоу промолчала и уже в который раз спросила себя: «Что же произошло между дочерью и мистером Грандкортом?»

– Это ожерелье я оставлю себе, мама, – решила Гвендолин, откладывая украшение в сторону и закрывая шкатулку. – А все остальное продай, даже если не получишь крупной суммы. Спроси дядю, как это лучше сделать. Я все равно их носить не буду. Хочу постричься в монахини. Интересно, все ли несчастные послушницы чувствуют себя так же ужасно, как я?

– Не преувеличивай, дорогая.

– Разве кто-то может знать, что я преувеличиваю, если говорю о собственных переживаниях, а не о чужих?

Она достала из кармана платок с оторванным уголком и бережно завернула в него ожерелье. Миссис Дэвилоу наблюдала за действиями дочери с некоторым удивлением, однако тон Гвендолин не допускал расспросов.

Впрочем, и сама Гвендолин вряд ли смогла бы объяснить, почему внезапно решила сохранить ожерелье. В основе этого решения лежало суеверие, свойственное многим людям, несмотря на их ум и образование, а именно страх и надежда, которые зачастую оказываются сильнее любых доводов. Гвендолин не понимала, почему не захотела расстаться с ожерельем, как не понимала, почему иногда пугалась, оказавшись одна в поле. При воспоминании о Деронде она испытывала непонятные чувства: то ли уязвленную презрением гордость, то ли благоговейный страх и особое доверие. Нечто туманное и в то же время странное заставило ее поступить с ожерельем именно так. Иногда для объяснения наших бурных порывов необходимо принимать во внимание огромную, не нанесенную на карты страну нашего ума и сердца.

Глава VII

Властители сообщают о своих намерениях и получают желаемое, не тратя лишних слов. Точно так же Грандкорт, узнав, что Гвендолин уехала из Лебронна, мимоходом назвал этот курорт грязной дырой, еще худшей, чем Баден. Мистер Лаш тотчас пришел к выводу, что патрон готов немедленно вернуться в Диплоу. Исполнение этого плана, разумеется, заняло больше времени, чем намерение: весь следующий день Грандкорт слонялся без дела, так и не дав четких распоряжений относительно отъезда, – возможно потому, что Лаш их ожидал. Он медлил с туалетом, после которого всегда имел благородно-бледный вид абсолютной исключительности; рядом с ним свежий цвет лица и наполненные живой кровью руки выглядели проявлением грубой вульгарности. Он медлил на террасе, в игровом зале, в читальной комнате, не обращая внимания ни на кого и ни на что вокруг, однако при встрече с леди Мэллинджер с некоторым усилием приподнял шляпу и выслушал ее рекомендацию о целебной силе минеральной воды.

– Да, – ответил он, – кто-то справедливо заметил, что в игорных местах всегда бьют целебные источники.

– О, это наверняка была шутка, – возразила простодушная леди Мэллинджер, сбитая с толку серьезным тоном Грандкорта.

– Ах, возможно, – допустил тот, не меняя тона.

Леди Мэллинджер сочла диалог достойным внимания сэра Хьюго, на что тот ответил:

– О, дорогая, мистер Грандкорт вовсе не дурак и способен понять шутку. Он не хуже каждого из нас разыграет свои карты.

– Он никогда не казался мне очень благоразумным человеком, – заметила леди Мэллинджер в собственное оправдание.

Она не любила встречаться с Грандкортом, который являлся для нее постоянным напоминанием о том, что она не смогла подарить сэру Хьюго сына. Она всегда думала о том, что муж, должно быть, справедливо сожалеет о своей женитьбе, и не будь сэр Хьюго таким добрым, он мог бы вследствие этого относиться к жене с некоторой жесткостью.

Деронда также удостоился внимания со стороны Грандкорта и постарался отвечать на все его вопросы с безупречной любезностью. Понимая, что, если бы не его темное происхождение, наследство сэра Хьюго по праву принадлежали бы ему, Даниэлю, он никогда не давал повода такому человеку, как Грандкорт, заподозрить его в зависти. Он знал, как легко скатиться до примитивной безрассудной злобы и злорадства по поводу чужих несчастий. Твердо решив не попасть в безобразную яму, Деронда повернулся к ней спиной и постарался опереться на благородные чувства. Гордость, несомненно, сослужила ему отличную службу, научив не замечать те препятствия на своем пути, которые вульгарные умы склонны преувеличивать. Впрочем, Грандкорт полагал, что бедняга Деронда – несомненный кузен по отцовской линии – питает к нему зависть и страдает из-за своей сравнительной неполноценности. Эта мысль тешила его самолюбие и делала присутствие Деронды гораздо приятнее, чем можно было предположить. Поэтому, встретив Деронду на террасе, Грандкорт нашел в себе силы обменяться с ним несколькими словами относительно охоты в Диплоу и даже пригласил к себе в поместье.

Лаш был вовсе не огорчен отсрочкой их возвращения в Англию и прекрасно развлекался, сплетничая с сэром Хьюго о деспотичном хозяине. Сэр Хьюго охотно слушал про него скандальные рассказы, которые называл «очерками нравов», однако заботливо оберегал полученные сведения от тех, кто мог отнестись к ним чересчур серьезно, поэтому, о каких бы секретах племянника ни узнавал, никогда не рассказывал об этом Деронде.

– Надеюсь, вы сообщите, как будут развиваться события, – заключил сэр Хьюго. – Состоится ли, в конце концов, эта свадьба или произойдет что-то другое, для чего срочно потребуются деньги. Мой план обеспечит Грандкорта куда надежнее, чем обременительные поля и леса.

– Вы правы, – согласился Лаш. – Только нельзя навязывать ему этот вариант. Грандкорт не тот человек, который всегда руководствуется собственными интересами, особенно если дать понять, что вы тоже заинтересованы в сделке. Я, конечно, предан ему всей душой и помогаю в житейских делах вот уже пятнадцать лет, с тех пор как ему исполнилось двадцать. Найти кого-то на мое место будет нелегко. Хенли Грандкорт – своеобразный человек, и с годами особенностей становится все больше. И все же я к нему привязан, и если вдруг меня не окажется рядом, ему будет плохо.

Сэр Хьюго не счел нужным выразить сочувствие или хотя бы согласие. Возможно, Лаш и не ждал этого: ему достался благосклонный слушатель, и он продолжал сам себя восхвалять.

Следующим утром Грандкорт встретил Лаша вопросом:

– Ты все приготовил для отъезда в Париж ближайшим поездом?

– Я не знал, что вы собираетесь покинуть Лебронн, – ответил Лаш, почти не удивившись.

– Мог бы догадаться, – глядя на кончик сигары, проворчал Грандкорт едва слышно, как делал всякий раз, когда хотел выразить высокомерное осуждение. – Подготовь все, что надо, и проследи, чтобы ни одна скотина не проникла в наше купе. А еще не забудь оставить у Мэллинджеров мою визитную карточку.

Таким образом, уже на следующий день они оказались в Париже, и Лаш, к своему удовольствию, получил приказ немедленно отправиться дальше, в Диплоу, и навести в доме порядок, в то время как сам Грандкорт и лакей оставались в столице Франции. Прошло несколько дней, прежде чем пришла телеграмма с требованием прислать экипаж на станцию Вончестер.

Все это время Лаш не только исполнял приказы патрона относительно конюшни и особняка, но и постарался как можно больше разузнать о мисс Харлет и о положении дел в Оффендине. Как известие о несчастьях ее семьи подействует на упрямого Грандкорта, он не отваживался предсказать. Внезапная бедность могла заставить девушку забыть о жеманстве и принять предложение Грандкорта, избавив того от страха получить отказ. С другой стороны, уверенность в успехе могла усилить его безволие. Много лет подряд Лаш пристально наблюдал за хозяином и знал его лучше, чем кто-либо, поэтому и не мог предугадать, как тот поступит в данном случае. Грандкорт мог проявить необычайное благородство и уподобиться герою современной французской драмы, чье внезапное восхождение на вершину великодушия после долгого прозябания во лжи и подлости оставляет зрителей в недоумении относительно его поведения после закрытия занавеса. Действительно, есть ли решение, более достойное финальной сцены, чем отказ от женитьбы на богатой наследнице ради денег и стремление соединиться с привлекательной, но бедной девушкой? И все же Грандкорт был менее всего склонен к благородным поступкам. Таким образом, Лаш пребывал в недоумении относительно возможного развития отношений между мисс Харлет и Грандкортом. Он с удовольствием принял бы женитьбу Грандкорта на богатой наследнице мисс Эрроупойнт или на миссис Глэшер. В первом случае его благополучное существование было бы обеспечено на долгие годы, во втором – он мог рассчитывать на благодарность миссис Глэшер, ибо всегда оказывал ей дружеское содействие. А то обстоятельство, что Лидия никогда не будет принята обществом, никак не влияло на его личный комфорт. Лаш не стал бы возражать, если бы Грандкорт остался холостым, но чувствовал себя вправе сделать все возможное, чтобы помешать патрону жениться на девушке, не способной принести мужу ничего, кроме неприятностей. Не следовало забывать и о серьезном ущербе, который дерзкая мисс Харлет могла нанести давнему компаньону мужа, а мистер Лаш считал, что заслуживает щедрой компенсации за свою собачью жизнь, хотя собака эта всегда могла насладиться лакомым куском и всеми возможными благами. В первый день пребывания в Диплоу Грандкорт много времени провел в конюшне, так что Лаш не имел возможности рассказать ему о случившемся в Оффендине. На следующее утро он был решимости сообщить кое-какие интересные факты о мисс Харлет и ее семье, если Грандкорт сохранит вчерашнее благодушное настроение и пожелает вступить в беседу. Однако патрон был нем как рыба. Прочитав письма и отдав соответствующие указания, он повернулся к Лашу боком и уставился в газету, но когда тот встал и собрался покинуть комнату, Грандкорт вдруг лениво произнес:

– О…

– В чем дело? – нетерпеливо спросил Лаш, который, следует отдать ему должное, умел ответить соответствующим тоном.

– Будь добр, закрой дверь. Я не могу кричать на весь коридор.

Лаш плотно закрыл дверьи вернулся за стол.

После небольшой паузы Грандкорт осведомился:

– Мисс Харлет сейчас в Оффендине?

Он не сомневался, что Лаш счел своим долгом разузнать о Гвендолин все, что можно, и испытывал удовольствие от мысли, что этот вопрос ему неприятен.

– Право, даже не знаю, – небрежно ответил Лаш. – Ее семейство попало в отчаянные обстоятельства. Из-за какого-то бесстыдного банковского мошенничества они и Гаскойны потеряли все деньги. Похоже, у бедной мамаши не осталось ни единого су и она вместе с дочерьми вынуждена переехать в крошечный коттедж.

– Не лги мне, пожалуйста, – произнес Грандкорт едва слышно. – Ничего забавного в этом нет да и ни к чему не приведет.

– Что вы имеете в виду? – уточнил Лаш, уязвленный больше обычного.

– Просто скажи правду, будь добр.

– Я ничего не придумал. Я слышал эту новость от нескольких людей, в том числе от агента лорда Брэкеншо. Он ищет для Оффендина нового арендатора.

– Я не об этом спрашиваю. Мисс Харлет там или нет? – повторил Грандкорт прежним тоном.

– Честное слово, не знаю, – угрюмо ответил Лаш. – Не исключено, что вчера она уехала. Я слышал, что мисс Харлет получила место гувернантки и, возможно, отправилась к месту работы. Но если вы захотите с ней встретиться, матушка, без сомнения, сразу ее вернет. – Колкость сорвалась с языка почти невольно.

– Отправь Хатчинса. Пусть узнает, будет ли она дома завтра.

Лаш не пошевелился. Подобно многим людям, привыкшим заранее обдумывать, что скажут в том или ином случае, в момент раздражения он произнес заготовленные слова прежде, чем подходящий случай представился. Грандкорт собирался сделать неверный шаг, чреватый самыми печальными последствиями, и Лаш вознамерился отговорить его. Сознавая собственное значение для патрона, он с неожиданной смелостью заявил:

– Было бы неплохо помнить, Грандкорт, что сейчас вы играете с огнем. В данных обстоятельствах обычный флирт совершенно неуместен и снова волочиться за ней в течение шести недель не получится. Вы должны твердо решить, хотите ли получить ее согласие и готовы ли перенести отказ.

Грандкорт молча положил газету на колени и зажег новую сигару. Лаш принял это за готовность слушать дальше и решил выяснить, что более пугало патрона – возможное согласие или возможный отказ.

– Сейчас ситуация куда серьезнее, чем раньше. Нельзя позволить матери жены прозябать в нищете, а значит, вам предстоит содержать всю семью. Дело окажется чертовски затруднительным. Женитьба свяжет вас по рукам и ногам и припрет к стене – к чему вы абсолютно не привыкли, да и в смысле денег особенной свободой не располагаете. Чего вы добьетесь в конечном итоге? Сейчас вы – владелец своих поместий, настоящих и будущих. Жаль отягощать их лишними расходами из-за мимолетной прихоти, о которой вы уже через год скорее всего пожалеете. Мне будет горько видеть, как ваша жизнь летит в пропасть. Другое дело, если бы этот брак обещал какие-то весомые преимущества.

В попытке дружеского увещевания тон Лаша становился все более и более елейным; он почти забыл о той опасности, которой подвергался в азартной игре убеждения. Когда же он наконец умолк, Грандкорт вынул изо рта сигару и, поправляя кончиками пальцев золотую фольгу, произнес: