Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 51 страниц)

Глава IX

Прощаясь с Гвендолин, Деронда не посмел сказать: «Я уезжаю, и мы долго не увидимся», – чтобы Грандкорт не подумал, что его отъезд имеет для нее какое-то значение.

Даниэль действительно собрался в путь при обстоятельствах столь значимых, что, отправляясь к Гвендолин с намерением исполнить обещание, находился в глубочайшем волнении. Утром сэр Хьюго отправил к нему на квартиру посыльного с запиской: «Явись сейчас же. Произошло нечто важное».

Войдя в кабинет, Деронда испытал глубокое облегчение: баронет встретил его с искренней нежностью, а не с печалью, как он в тревоге предположил.

– Ничто не расстроило вас, сэр? – проговорил Деронда скорее утвердительно, чем вопросительно, крепко пожав предложенную руку.

Глухим от волнения голосом сэр Хьюго ответил:

– Нет, Дэн, нет. Садись. Я должен сказать тебе нечто важное. – Проявление столь глубокого чувства было не свойственно баронету. – Мой мальчик, причин для огорчения нет. Во всяком случае, если ничто не расстроит тебя сверх меры. Но я не предполагал, что это – именно это – когда-нибудь произойдет, и потому не подготовил тебя к известию. Я никогда не рассказывал тебе о твоем рождении, но, как мог, старался, чтобы это обстоятельство не причинило тебе страданий.

Сэр Хьюго умолк, однако Деронда не мог произнести ни слова. Он боялся положиться на собственный голос, поскольку лучше всех осознавал, как много зависело от того момента, когда тайна перестанет быть тайной. Никогда еще сэр Хьюго не видел прекрасное молодое лицо таким бледным, а губы – сжатыми, словно в момент острой боли. Он заговорил еще осторожнее и мягче, как будто боялся ранить:

– Я исполнял желание твоей матери: она требовала сохранения тайны, – однако теперь изменила мнение и страстно хочет тебя видеть. Я отдаю в твои руки письмо, чтобы ты прочитал его в одиночестве. Здесь подробно описано, что тебе следует сделать, чтобы ее найти.

Сэр Хьюго протянул Даниэлю написанное на заграничной бумаге письмо, и Деронда тут же спрятал его в нагрудный карман, радуясь, что не придется его читать здесь и сейчас. Отразившиеся на лице Даниэля чувства не просто тронули баронета, а заметно нарушили его обычное самообладание. Сэр Хьюго не находил сил сказать что-нибудь еще, а душу Деронды переполнял вопрос, задать который было труднее всего на свете. И все же откладывать дальше он не мог. Настал сакраментальный миг. Если его упустить, то больше никогда не удастся восстановить атмосферу, позволяющую произнести самые важные слова и выдержать ответ. Несколько мгновений Деронда сидел неподвижно, потупив взгляд, и обоим казалось, что мысли витают в воздухе. Но вот он посмотрел на сэра Хьюго и с трепетным почтением, опасаясь даже косвенно выразить много лет скрываемый упрек, спросил:

– А мой отец тоже жив?

Ответ последовал немедленно:

– Нет.

В буре чувств, вызванной коротким словом, невозможно было отличить радость от боли.

Между тем сэр Хьюго также увидел прошлое в новом свете. После долгого молчания, во время которого Деронда чувствовал себя человеком, чья вера рухнула прежде, чем он принял другую религию, баронет проговорил, словно исповедуясь:

– Возможно, Дэн, я был не прав, сделав то, что сделал. Возможно, мне слишком нравилось обладать тобой единолично. Но если ты испытывал страдания, от которых я мог бы тебя избавить, то прошу прощения.

– Прощение давно с вами, сэр, – ответил Деронда. – Главное страдание всегда касалось другого человека, которого я никогда не знал, но теперь должен узнать. Оно не мешало мне испытывать к вам искреннюю привязанность, наполнявшую всю мою жизнь, сколько себя помню.

В едином порыве мужчины сомкнули ладони в долгом, горячем рукопожатии.

Часть седьмая. Мать и сын

Глава I

Вот то письмо, которое сэр Хьюго передал Деронде:

«Моему сыну, Даниэлю Деронде.

Наш с тобой добрый друг, сэр Хьюго Мэллинджер, уже сказал тебе, что я мечтаю о встрече. Здоровье мое слабеет, а потому я хочу успеть сказать тебе то, о чем так долго молчала. Пусть ничто не помешает тебе оказаться в Генуе, в отеле «Альберго дель Италия», к четырнадцатому числу этого месяца. Дождись меня там. Пока точно не знаю, когда я смогу приехать туда из Специи. Это зависит от ряда причин. Дождись меня, княгиню Хальм-Эберштейн. Привези с собой кольцо, которое подарил тебе сэр Хьюго. Я хочу снова его увидеть.

Твоя неизвестная тебе мать Леонора Хальм-Эберштейн».

Сдержанное, сухое письмо не подсказало Деронде, что его ждет. Однако он не мог поступить иначе, кроме как принять сдержанность сэра Хьюго, словно не желавшего предвосхитить откровения матери. Больше того: выяснив, что все догадки насчет отцовства оказались ошибочными, Деронда опасался строить новые предположения, а решил мужественно принять правду, какой бы сложной она ни оказалась.

В подобном настроении он не хотел никому объяснять причину своего отъезда, особенно Мордекаю, на которого открытие тайны подействовало бы столь же драматично, как на самого Даниэля, хотя и несколько иначе. Если бы Деронда заявил: «Я еду, чтобы узнать правду о своем рождении», – Мордекай воспылал бы надеждой, способной причинить ему опасное волнение. Чтобы исключить предположения, Деронда объяснил поездку желанием сэра Хьюго и постарался говорить как можно равнодушнее, сообщив лишь, что не знает, когда вернется. Возможно, совсем скоро.

– Я попрошу, чтобы со мной побыл маленький Джейкоб, – печально проговорил Мордекай, пытаясь найти утешение.

– А я съезжу к Коэнам и договорюсь, чтобы мальчика отпустили к нам, – предложила Майра.

– Старуха ни в чем вам не откажет, – заверил ее Деронда и добавил, улыбнувшись Мордекаю: – Я рад, что вы ошиблись так же, как и я. Помните, как вы решили, что старшей миссис Коэн будет слишком тяжело видеть Майру?

– Я недооценил ее сердце, – согласился Мордекай. – Оказалось, что она способна радоваться цветению чужого сада, когда ее собственный засох.

– О, Коэны добрые, хорошие люди. Мне кажется, что все мы очень близки, – с улыбкой заметила Майра.

– А что бы вы почувствовали, если бы вашим братом оказался тот Эзра? – лукаво поинтересовался Деронда, слегка удивленный, что девушка так быстро и легко привязалась к людям, поначалу вызвавшим у него столько сомнений.

Майра посмотрела на него с легким удивлением, на миг задумалась и ответила:

– Мистер Коэн вовсе не плохой человек. Думаю, он бы никогда и никого не бросил.

Едва произнеся эти слова, она густо покраснела и, робко взглянув на Мордекая, тут же отвернулась. Майра вспомнила об отце: эта тема оставалась больной. Мысль, что он может их разыскать, часто ее мучила, превращая залитую солнцем улицу в темный лес, где из-за каждого куста выглядывало воображаемое привидение.

Деронда догадался, в чем заключалась невольная аллюзия, и понял причину смущения. Разве мог он не разделять чувств, которые сейчас стали ему ближе, чем прежде? Слова из письма матери подразумевали, что их встреча не будет утешительной. Наверное, именно поэтому письмо, приблизившее мать как живую реальность, одновременно отдалило ее от сыновней любви. Нежная тоска по той, чья жизнь могла нуждаться в его помощи и заботе; образ лишенной почтения и сострадания матери давно таился в его наблюдении за женщинами, рядом с которыми Даниэлю доводилось оказаться. Однако сейчас выяснилось, что образ матери мог соответствовать правде ничуть не больше, чем прежнее представление о сэре Хьюго. Удивительно, но, читая холодные строки матери, он неожиданно стал чувствовать к ней полное равнодушие. Туманная фигура с загадочной речью оттеснила образ, который, несмотря на неопределенность, постепенно стал для Деронды объектом нежности и тоски. Так что, когда он отправился в Геную, его мысли стремились не столько к матери, сколько к Мордекаю и Майре.

– Да благословит тебя Бог, Дэн! – сказал на прощание сэр Хьюго. – Какие бы перемены ни ожидали тебя, я все равно останусь твоим старым любящим другом. Я не смог бы любить тебя больше, даже если бы ты был моим сыном. Вот только с большей радостью я думал бы о тебе как о будущем хозяине Аббатства, а не как о прекрасном племяннике. Тогда бы ты понял, что необходимо заняться политикой. Однако ничего не поделаешь: жизнь идет так, как идет.

Когда Деронда приехал в Геную, в отель «Альберго дель Италия», княгини Хальм-Эберштейн там не оказалось, однако на следующий день пришло письмо, сообщившее, что она может появиться в ближайшие дни, а может задержаться на две недели или больше. Обстоятельства не позволяли определить время точнее, а потому она просила проявить терпение и подождать.

Оставшись в беспокойной неизвестности, Деронда стал отыскивать для себя такое занятие, которое успокоило бы его волнение. Он уже бывал в этом великолепном городе, но лишь проездом, а потому вознамерился многое узнать за пределами предписанного туристического маршрута: неторопливо, внимательно прогуляться по улицам, пройтись по набережной, познакомиться с окрестностями, нанять лодку и полюбоваться великолепным видом на гавань. Однако, о чем бы он ни думал, не исключая предстоящей встречи с матерью, все его мысли вращались вокруг Мордекая и Майры. Покачиваясь в лодке на волнах и созерцая величественную гавань, Деронда думал о многочисленных испанских евреях, несколько веков назад изгнанных из своих домов. Вот переполненные корабли пристали к генуэзскому причалу, и набережную заполнили голодные, больные, страждущие люди: умирающие матери; умирающие у материнской груди дети; отцы и сыновья, теряющие силы на глазах друг у друга, под палящими лучами полуденного солнца. Туманные размышления о собственном происхождении переплелись с воспоминаниями об исторических фактах, благодаря Майре получивших новый интерес, а теперь, после знакомства с Мордекаем, ставших особенно значительными. Если бы мог, Деронда с радостью прогнал бы подобные мысли. До сих пор он так и не признался даже самому себе, что мечтает, чтобы надежды Мордекая исполнились, но постоянно повторял, что в данном вопросе выбора нет, а любое желание нелепо. Больше того, в вопросе происхождения желать одного исхода предпочтительно перед другим было своего рода подлым отречением от родства. Единственное, что ему оставалось, это принять свершившийся факт, а теперь, после ошибки в отношении сэра Хьюго, на сколько-нибудь серьезные предположения, кто были его родители, он не осмеливался. Покров тайны лишал надежности любое умозаключение, и даже само его имя могло оказаться ненастоящим. Что, если Мордекай ошибался? Что если он, так называемый Даниэль Деронда, по воле рождения находился в стороне от курса, обозначенного мудрецом в пылу возвышенной надежды? Он не осмеливался произнести: «Я желаю», – но в то же время не мог не чувствовать, к чему стремится душа.

Помимо этих причиняющих беспокойство мыслей, которым Даниэль старался сопротивляться настолько, насколько это возможно для человека, переживающего неопределенность ожидания, постоянно присутствовала тревога, которую он не пытался подавить, а, напротив, переживал с печалью. Тревога эта относилась к Гвендолин, надежды которой он не смог оправдать. В удивительном богатстве нашей внутренней природы присутствует чувство, непохожее на ту исключительно страстную любовь, которой наделены некоторые мужчины и женщины (ни в коем случае не все). И все же это не дружба и не благосклонное внимание, будь то восхищенное или сочувственное. Мужчина – ибо в данном случае речь идет о мужчине – определяет для себя подобное чувство к женщине словами: «Я любил бы ее, если бы…» За этим «если бы» скрывается или ранее пробудившаяся привязанность к другой, или некоторые обстоятельства, воздвигшие препятствие на пути готовых выйти из-под контроля чувств. В случае Деронды это «если бы» относилось и к тому и к другому, и все же он постоянно ощущал, что их отношения с Гвендолин носили опасный характер не только для нее, но и для него. Он боялся вспышки импульсивного чувства – боялся, что мгновенный порыв заменит избранное сердцем вечное блаженство.

Проходили дни. В воздухе Италии витало ощущение войны между Пруссией и Австрией, а время поспешно маршировало навстречу судьбоносной битве возле городка Садова. В Генуе становилось все жарче, вдали от центра дороги покрывались толстым слоем белой пыли, расставленные возле домов олеандры в кадках все больше напоминали утомленных туристов. Город спасали лишь прохладные вечера: они выманивали из домов тех, кого зной загнал в убежища, и наполняли улицы веселой жизнью до тех пор, пока яркие краски не таяли в потоке лунного света. С заходом луны все вокруг погружалось в ночной мрак и тишину. Внизу, в черноте моря, горели огни огромного генуэзского порта, а в черноте неба сияли звезды. Замкнутый, в состоянии напряженного ожидания, Деронда наблюдал за сменой дней и ночей, как мог бы наблюдать за удивительными часами, где торжественный бой сопровождался приближением и отступлением причудливой процессии старинных фигур. В то же время уши его ждали другого сигнала, также не лишенного торжественности: он начал уставать от впечатлений и обнаружил, что воспринимает все происходящее с равнодушием узника, ожидающего освобождения. В письмах Мордекаю и Гансу он избегал рассказов о себе, однако уже приближался к тому состоянию, когда все темы становятся личными.

Много ночей Деронда провел без сна, стоя у распахнутого окна и глядя во тьму моря и неба. Неизвестность собственного положения, которому Мордекай придавал такую значительность, угнетала и настраивала на мрачный скептицизм.

И вот наконец однажды утром, на третьей неделе ожидания, в дверь постучали не так, как обычно стучали служащие отеля. В номер вошел слуга в охотничьей ливрее и по-французски сообщил, что княгиня Хальм-Эберштейн прибыла, но собирается весь день отдыхать и будет признательна, если месье освободится к семи часам, когда она сможет его принять.

Глава II

Подойдя к двери занимаемых матушкой апартаментов, Деронда снова ощутил себя мальчиком, преисполненным волнений и надежд. Две служанки в передней взглянули на него с особым интересом, удивленные тем, что доктор, для консультаций с которым госпожа приехала в Геную, оказался поразительно красивым молодым джентльменом, чья внешность придавала живость даже строгим линиям вечернего костюма. Однако сам Деронда ничего не замечал до тех пор, пока не вошел во вторую комнату, в дальнем конце которой застыла высокая женская фигура, ожидавшая, очевидно, его.

С ног до головы она была окутана черными кружевами, ниспадавшими с седеющих волос и плавно переходящими в длинный трен. Обнаженные до локтей руки – если не считать дорогих браслетов – были изящно сложены, а гордая осанка делала даму красивее, чем она была на самом деле. Однако Деронда не позволил себе роскоши созерцания, а быстро подошел, принял поданную руку и поднес к губам. Дама пристально смотрела на него, причем ее взгляд и лицо так быстро менялись, что каждую минуту она казалась совсем другой. Деронда не смел пошевелиться, не знал, как себя вести, однако чувствовал, что краснеет как девушка. Воображаемые встречи с матерью казались более реальными, чем эта! Он даже не мог представить, на каком языке она заговорит. Вряд ли по-английски. Внезапно дама положила руки ему на плечи, а лицо ее осветилось восхищением.

– До чего же ты красив! – проговорила она по-английски тихим мелодичным голосом, с приятным акцентом. – Я знала, что так и будет.

Она расцеловала сына в обе щеки, и он поцеловал ее в ответ. И все же это приветствие напоминало встречу не матери и сына, а королевских особ.

– Я твоя мать, но любить меня ты не можешь, – продолжила дама более холодным тоном.

– Я думал о вас больше, чем о ком-либо другом, – ответил Деронда дрожащим от волнения голосом.

– Я не такая, какой ты меня представлял? – решительно проговорила княгиня, убрала руки с его плеч и скрестила на груди, словно приглашая себя рассмотреть.

Деронда всегда представлял ее лицо похожим на свое, и сейчас заметил сходство, но незначительное. Мать представляла собой удивительное создание. Что же внушало сыну болезненное ощущение отчужденности? Остывшая красота несла в себе странные черты, словно перед ним стояла не земная женщина, а Мелузина[78]78
  Мелузина – фея из кельтских и средневековых легенд.


[Закрыть], связанная с иным, сверхъестественным миром.

– Я думал о том, что вы, возможно, страдаете, – признался Деронда, больше всего на свете боясь ее обидеть, – и мечтал принести вам утешение.

– Я действительно страдаю, но утешить меня ты не сможешь, – резко ответила княгиня и, опустившись на диван с заботливо уложенными подушками, указала на место рядом. – Садись. – Заметив в лице сына печаль, она добавила мягче: – Сейчас я не страдаю. Мне легче. Я даже могу говорить.

Деронда сел, молча ожидая продолжения. Казалось, перед ним появился таинственный Фатум, а не долгожданная мать. Он начал с интересом наблюдать за ней с того духовного расстояния, на которое она его отбросила.

– Я позвала тебя не ради утешения, – снова заговорила княгиня. – Я не могла знать заранее, да и сейчас не знаю, какие чувства живут в твоем сердце. Глупо ожидать, что ты сможешь полюбить меня просто за то, что я твоя мать, хотя ни разу в жизни меня не видел и ничего обо мне не знал. Но мне казалось, что я выбрала для сына лучшую долю, чем остаться со мной. Я никогда не думала, что лишила тебя чего-то важного.

– Вряд ли вы хотите заставить меня поверить, что материнская любовь не важна, – заметил Деронда, когда княгиня замолчала, словно ожидая ответа.

– Не хочется себя осуждать, – с гордой запальчивостью возразила она, – но особой любви я не могла тебе дать. И никогда не желала любви, она меня душила. Мне хотелось прожить широкую жизнь, не стесненную обязательствами. Тебе, наверное, интересно, кем я была. Вовсе не княгиней.

Дама порывисто встала, и Деронда тоже немедленно поднялся; волнение мешало ему дышать.

– Это сейчас я княгиня и веду унылую одинокую жизнь, а тогда была великой певицей и играла на сцене так же хорошо, как пела. Никто не мог со мной сравниться: все казались бездарными. Поклонники преданно следовали за мной из одной страны в другую. Я проживала тысячи жизней и не хотела ребенка.

В ее голосе звучала страстная попытка оправдаться. Казалось, мать пыталась предупредить укор сына, в то время как сыну не оставалось ничего иного, кроме как стоять и слушать. Деронда судорожно вцепился в воротник сюртука, словно пытаясь не дать себе утонуть. Кровь бешено стучала в висках, как будто он присутствовал при странном религиозном обряде, призванном придать преступлению священный характер.

– Я не хотела вступать в брак, – продолжила княгиня с прежней энергией, и бледное лицо ее светилось страстью. – Выйти замуж за твоего отца меня заставил мой отец. К тому же это был единственный способ получить относительную свободу. Можно было управлять мужем, но никак не отцом. Я имела право на свободу! Имела право избавиться от зависимости, которую ненавидела!

Княгиня снова опустилась на диван. Деронда по-прежнему стоял неподвижно, а спустя пару мгновений мать посмотрела на него с мольбой и проговорила:

– Мне хотелось уберечь тебя от ненавистных пут. Разве самая любящая мать могла поступить лучше? Я освободила тебя от несчастья быть евреем.

– Значит, я еврей? – воскликнул Деронда так пылко, что княгиня изумленно откинулась на подушки. – Мой отец был евреем, и вы тоже еврейка?

– Да, твой отец доводился мне кузеном, – ответила княгиня, наблюдая за сыном и замечая в нем нечто внушающее страх.

– Я чрезвычайно этому рад! – горячо воскликнул Деронда охрипшим от возбуждения голосом.

Он не мог даже представить, что наступит минута, когда скажет нечто подобное. Даниэль переживал горькую обиду на мать, родившую его против воли, намеренно отстранившуюся и вот теперь – должно быть, тоже в силу обстоятельств – вернувшуюся в его жизнь. Княгиня тоже испытала потрясение, не смогла его скрыть, и задрожав, с широко распахнутыми глазами спросила почти яростно:

– Как можно этому радоваться? Ты – английский джентльмен. Я обеспечила тебе высокую привилегию.

– Вы не знали, что именно мне обеспечили. Разве можно было выбирать за ребенка право рождения? – возразил Деронда.

Почти неосознанно он сел на стул боком, не желая смотреть на мать. Пылая неведомой прежде нетерпимостью, он, однако, всеми силами старался обуздать чувства и не наговорить лишнего. После долгого молчания княгиня заговорила снова, и теперь в ее голосе звучала решимость:

– Я выбрала тебе такую судьбу, какую выбрала бы для себя. Откуда мне было знать, что в тебе возродится дух моего отца? Откуда мне было знать, что ты полюбишь то, что я ненавидела, если ты действительно рад быть евреем? – Последние слова прозвучали с такой неприкрытой горечью, что всякий, кому довелось бы их услышать, решил, что мать и сын ненавидят друг друга.

Однако Деронда уже овладел собой. Перед ним сидела женщина, многое пережившая и выстрадавшая. Объективная точка зрения, с которой он привык смотреть на окружающих, помогла даже сейчас. Деронда молча повернулся и посмотрел на мать с прежним мудрым спокойствием. И все же ее этот взгляд взволновал: на лице княгини отразился не умиротворенный материнский восторг, а необычное восхищение.

– Простите, если я говорю поспешно, – серьезно произнес Деронда, – но почему вы решили именно сейчас открыть то, что много лет старательно скрывали?

– О! Причины наших поступков! – саркастически отозвалась княгиня. – Когда человеку столько лет, сколько мне, непросто ответить на вопрос, почему я что-то сделала так, а не иначе. Каждая женщина, видимо, обязана поступать так, как поступают другие, иначе превращается в чудовище. Но я не чудовище, хотя не всегда чувствую то же, что чувствуют другие женщины. Например, я не питала к тебе тех чувств, которые питают матери к детям, – во всяком случае, если верить их словам. Я была рада освободиться от ребенка, но позаботилась о нем и отдала ему немалый капитал отца. Почему сейчас все изменилось? На то есть свои причины. Последнее время меня терзает смертельная болезнь. Вряд ли я проживу еще год. Я не собираюсь отказываться от всего, что совершила. Не хочу притворяться, что люблю, если не люблю. Но если я поступила несправедливо к памяти мертвых, то у меня осталось немного времени, чтобы сделать то, что я не успела или не захотела сделать прежде.

Богатство интонаций, звучавших в ее голосе, свидетельствовало о безупречном актерском мастерстве. В натуре этой женщины все чувства – тем более трагические – принимали драматическую форму. Ее игра отличалась редким совершенством мимики, экспрессии и жестов, однако Деронда об этом не думал, сосредоточившись на словах. Голос и чудесное лицо княгини незаметно проникли в его душу. Единственное, о чем он с благоговейным страхом мечтал, это как можно больше узнать о странном психологическом конфликте его матери, который сопровождал его появление на свет. Чуткая натура не могла пропустить страдание и искренность последних слов, а потому, когда княгиня умолкла и отвернулась, устремив взор в пространство, Деронда не осмелился произнести ни слова. Следовало дождаться, пока она снова заговорит. Случилось это внезапно: княгиня быстро повернулась к сыну и продолжила с новой энергией:

– Сэр Хьюго много писал о тебе, рассказывал о твоем удивительном уме. По его словам, ты понимаешь все куда глубже, чем он в свои шестьдесят лет. Настоящий мудрец. Ты сказал, что рад узнать о своем еврейском происхождении. Я не стану кривить душой и уверять, что изменила свое мнение о еврейской расе. Твои чувства прямо противоположны моим. Ты не благодаришь меня за то, что я сделала. Сможешь ли ты понять мои действия или продолжишь их осуждать?

– Я стремлюсь понять вас всеми силами ума и сердца, – ответил Деронда, твердо встретив острый вопросительный взгляд. – Таков горький противовес моему желанию осудить ваши действия. Вот уже пятнадцать лет я стараюсь понять тех, кто расходится во мнениях со мной.

– В этом ты совсем не похож на своего деда, хотя внешне представляешь его точную копию – конечно, в молодости. Он никогда меня не понимал и думал только о том, как подчинить своей воле. Под страхом отцовского проклятия мне предстояло стать той, кого он называл «еврейской женщиной». Я должна была чувствовать то, чего не чувствовала, и верить в то, во что не верила: испытывать благоговейный страх перед куском пергамента в мезузе над дверью; строго следить, чтобы кусочек масла не попал в мясное блюдо; восторгаться тем, что мужчины надевают тфилин, а женщины нет. Иными словами, видеть мудрость в древних законах, казавшихся мне нелепыми. Следовало любить бесконечные молитвы в безобразной синагоге, соблюдать ужасные посты и постоянно слушать вечные рассказы о нашем народе. Надо было вечно думать о прошлом Израиля, хотя меня это прошлое ничуть не интересовало. Меня привлекал огромный мир: хотелось найти в нем свое место. Жизнь в тени отцовских запретов и предписаний не вызывала ничего, кроме ненависти. Нескончаемые наставления – «такой ты должна быть, такой не должна быть» – с каждым годом давили все отчаяннее. Хотелось жить свободной жизнью, делать то, что делают все, не заботясь о последствиях! А ты рад, что родился евреем! – Голос княгини наполнился горькой язвительностью. – Но это лишь оттого, что тебя не воспитывали в иудейской традиции и ты не знаешь, от чего я спасла тебя.

– Решившись на этот шаг, вы подразумевали, что я никогда не узнаю о своем происхождении? – не удержавшись, спросил Деронда. – Почему же вы изменили свое мнение?

– Да, именно об этом я думала, на этом настаивала. Несправедливо утверждать, что я изменила мнение. Обстоятельства изменились независимо от меня. Я по-прежнему все та же Леонора. – Она коснулась груди. – Здесь прежнее желание, прежняя воля, прежний выбор. Но… – Княгиня плотно сжала губы и продолжила глухо, почти скороговоркой: – Обстоятельства наступают подобно злобному колдовству! Мысли, чувства, ночные видения – это и есть обстоятельства. Разве не так? Я не согласна, но подчиняюсь деспотичной силе. Добровольно мы подчиняемся только любви. Я смиряюсь с неизбежностью увядания, боли, медленной смерти. Могу ли я любить все это? Но я вынуждена выполнить волю покойного отца. Я вынуждена сказать тебе, что ты еврей, и передать то, что он велел.

– Умоляю открыть, что побудило вас в молодости избрать тот путь, по которому вы пошли, – попросил Деронда. – Насколько я понял, дед возражал против вашего стремления стать артисткой. У меня нет подобного опыта, но я прекрасно понимаю тяготы вашей борьбы и могу представить, насколько болезненно вынужденное отречение.

– Нет, – возразила княгиня, покачав головой и решительно скрестив руки. – Ты не женщина и при всем желании никогда не поймешь, что значит чувствовать в себе талант мужчины и в то же время нести узы рабства девушки. «Ты должна соответствовать понятию «еврейская женщина» – только в этом твое назначение. Женское сердце должно обладать раз и навсегда установленным размером, а если оно оказалось больше, то будет сжато подобно ступням китайских девочек. Счастье, как пирог, возможно только по одному рецепту». Так говорил мой отец. Он хотел, чтобы родился сын, а потому видел во мне лишь связующее звено поколений. Сердце его пылало иудаизмом. Он не мог смириться с тем, что христианский мир видит в еврейских женщинах некий материал для изготовления певиц и актрис. Как будто это не делает нас еще более достойными восхищения и зависти! Таков наш шанс освободиться от многовекового рабства.

– Дед был образованным человеком? – спросил Деронда, желая узнать подробности, о которых мать могла не вспомнить.

– О да! – ответила она, нетерпеливо махнув рукой. – Он был уважаемым врачом и хорошим человеком. Не могу этого отрицать. На сцене он выглядел бы великолепно – величественный, с железной волей. Напоминал старого Фоскари из оперы Верди – до того, как тот просит прощения. Но такие мужчины в жизни превращают жен и дочерей в рабынь. Они хотят править миром, но поскольку это невозможно, обрушивают всю тяжесть собственной тирании на души женщин. Однако иногда природа противостоит им: у моего отца не было других детей, кроме единственной дочери, да и та унаследовала его железный характер.

Княгиня приняла величественную позу, словно готовилась отразить очередную попытку посягнуть на ее свободу.

– Твой отец был другим. Он совсем не походил на меня: нежный, любящий. Я сразу поняла, что смогу им управлять, так что, прежде чем выйти замуж, тайно заставила его пообещать не препятствовать моему стремлению стать артисткой. Во время свадьбы отец уже стоял на краю могилы, но давно решил выдать меня замуж за кузена Эфраима. А когда воля женщины так же сильна, как воля обладающего властью мужчины, то приходится прибегать к хитрости. Я знала, что, в конце концов, поступлю по-своему, но для этого надо было изобразить повиновение. Я испытывала благоговейный страх перед отцом – всегда, с раннего детства, и перебороть его было невозможно. Но в то же время я ненавидела свой страх и мечтала открыто проявить волю, однако никогда не могла это сделать. Я не могла даже представить, что отважусь выступить против отца и одержу победу. А рисковать я никогда не умела.

Последние слова прозвучали с трагическим пафосом, после чего княгиня умолкла, как будто сонм воспоминаний помешал продолжить рассказ.

Деронда слушал ее со смешанными чувствами. Сначала откровенная холодность матери оттолкнула его, а ее слова вызвали негодование. Затем он стал смотреть на нее с состраданием и уважением к необыкновенной силе ее характера, как если бы сейчас перед ним сидела не мать, а взывающая к сочувствию посторонняя женщина. И все же сохранить хладнокровие оказалось невозможно: Деронда дрожал при мысли, что последующие слова могут вызвать еще большее отвращение. Очень хотелось попросить, чтобы она ограничилась лишь необходимыми сведениями. А потом пришли восхищение и желание внимательно ее слушать.

– Где жил мой дед? – спросил Деронда, желая навести мать на интересовавшие его подробности.

– Здесь, в Генуе: его предки искони жили в этом городе, – но он побывал во многих странах. Здесь я вышла замуж.

– А вы наверняка жили в Англии?

– Моя мать была англичанкой. Точнее, жившей в Англии еврейкой португальского происхождения. Там отец на ней женился. Определенные обстоятельства этого брака решительно повлияли на мою жизнь: ради женитьбы отец изменил собственные планы. Сестра матери была певицей, но впоследствии вышла замуж за английского купца, партнера генуэзского торгового дома, и переехала сюда. Мама умерла, когда мне было восемь лет, и отец позволял мне подолгу жить у тети и учиться под ее присмотром. Казалось, в то время его вовсе не пугало, что она поощряет мое желание тоже стать певицей. Но в этом проявлялась характерная черта отцовского характера, с которой я потом сталкивалась снова и снова: он никогда не опасался последствий, так как не сомневался, что при желании сможет их предотвратить. Прежде чем тетя уехала из Генуи, я успела получить достаточное образование, чтобы природное дарование певицы и актрисы раскрылось в полной мере. Отец до конца не понимал, что произошло, хотя знал, что меня учили музыке и пению, причем успешно. Это обстоятельство не значило для него ровным счетом ничего: он не сомневался, что я беспрекословно покорюсь его воле. А воля отца требовала выйти замуж за Эфраима – единственного представителя его семейства. Я не хотела выходить замуж. Придумывала всевозможные планы спасения, но, в конце концов, обнаружила, что смогу управлять мужем, и согласилась. Отец умер через три недели после свадьбы, и уже никто не мог мне помешать! – Эти слова княгиня произнесла с воодушевлением, однако после короткой паузы с горечью добавила: – Впрочем, теперь он торжествует. – Она задумчиво посмотрела на сына и заключила: – Ты очень похож на деда, только мягче, но есть в тебе и черты отца. Он посвятил всю жизнь мне: чтобы прислуживать мне, свернул банковское дело и закрыл ломбард, ради меня пошел против собственной совести. Он любил меня так, как я любила искусство. Позволь взглянуть на твою руку. Это кольцо твоего отца.