Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 51 страниц)

Деронда придвинул стул ближе и протянул руку, которая очень походила на миниатюрную руку княгини. Ощутив прикосновение маленькой ладони, увидев рядом лицо, так похожее на его собственное, Деронда дал волю почтительной нежности, возобладавшей над всеми остальными чувствами, и пылко воскликнул:

– Матушка! Допустите в свое сердце всех нас – и живых, и мертвых. Простите каждую обиду прошлого. Примите мою любовь.

Княгиня посмотрела на него скорее с восхищением, чем с нежностью, а потом поцеловала в лоб и печально произнесла:

– Я не отвергаю твоей любви, но сама уже не могу ничего дать.

Она выпустила его руку и вновь откинулась на подушки. Деронда побледнел от осознания, что его любовь отвергнута. Княгиня заметила это и грустно произнесла:

– Так будет лучше. Скоро нам предстоит вновь расстаться, и ты ничего мне не должен. Я не хотела, чтобы ты родился. Я рассталась с тобой по доброй воле. После смерти твоего отца я решила, что не свяжу себя иными узами, кроме тех, от которых смогу легко освободиться. Я была той самой Алькаризи, о которой ты наверняка слышал. Мое имя повсюду пользовалось магической славой. Мужчины наперебой ухаживали за мной. Сэр Хьюго Мэллинджер был одним из тех, кто желал на мне жениться. Он был безумно в меня влюблен. Однажды я спросила его: «Живет ли на свете мужчина, способный из любви ко мне исполнить мое желание и ничего не попросить взамен?» – «Что именно надо сделать?» – уточнил он, и я ответила: «Забрать моего сына, воспитать английским джентльменом и никогда не рассказывать ему о родителях». Тебе тогда исполнилось два года, и ты сидел у него на коленях. Сэр Хьюго ответил, что за такого мальчика готов дорого заплатить. Поначалу он решил, что это шутка, но я убедила его в искренности намерения, и он согласился, что ничего лучше для тебя и твоего будущего невозможно представить. Великая певица и актриса, конечно, королева, однако она не передаст сыну свой титул. Впоследствии я сделала сэра Хьюго опекуном твоего состояния. Да, так я поступила и радовалась удачному исходу. Отец превратил меня в рабыню. Его больше заботило рождение внука, чем мое собственное существование: я для него ничего не значила. Тебе предстояло стать таким же несгибаемым евреем, каким был он; исполнить его желание. Но ты был моим сыном, и пришло мое время решать твою судьбу. И я сказала, что ты не должен знать, что родился евреем.

– Обстоятельства последних месяцев заставили меня с радостью принять новость, что я родился евреем, – возразил Даниэль, снова поддавшись духу сопротивления. – Я чувствовал бы себя лучше, если бы с самого начала знал правду. Я всегда страдал от неизвестности, считая ее постыдной. Но нет позора в том, что твои родители – евреи. Позорно от них отречься.

– По-твоему, я должна стыдиться, что скрыла от тебя твое происхождение? – гневно воскликнула княгиня. – Но мне не стыдно, потому что причин для стыда нет. Я избавилась от еврейских лохмотьев и тарабарщины, заставлявших людей отворачиваться от нас как от прокаженных. Я спасла тебя от яростного презрения, преследовавшего еврейскую обособленность. Я не стыжусь, что сделала это, и до сих пор уверена, что поступила правильно.

– В таком случае зачем сейчас вы нарушили тайну? Последствия вашего поступка никогда не изгладятся. Зачем вы призвали сына и сообщили, что он еврей? – Казалось, откровения матери разбудили в Деронде дремавшее упрямство, свойственное евреям.

– Зачем? Ах, зачем?

Княгиня быстро встала, прошлась по комнате и остановилась перед сыном, который поднялся вслед за ней. Голос ее звучал глухо:

– Я не могу этого объяснить. Я могу только рассказать о том, что есть. Сейчас я люблю религию отца ничуть не больше, чем в молодости. Прежде чем выйти замуж во второй раз, я приняла крещение, чтобы стать такой же, как те люди, среди которых живу. Я имела право это сделать, поскольку не считала себя дикаркой, обреченной скитаться со своим племенем. Я никогда в этом не раскаивалась и сейчас не раскаиваюсь. И все же… – Она подошла к сыну ближе, а потом сделала шаг назад и застыла, словно решившись не поддаваться какому-то благоговейному страху, овладевшему ею. – Во всем виновата болезнь. Я не сомневаюсь, что именно из-за нее мои мысли постоянно переносятся в прошлое. Началось это больше года назад. У меня появились морщины, седые волосы – все пришло быстро. Порою боль напоминает агонию; думаю, так случится и сегодня ночью. Тогда кажется, что вся жизнь, которую я для себя выбрала, вся воля, все мысли покинули меня, оставив наедине с воспоминаниями. Уйти невозможно: боль вцепляется крепко. Детство, юность, день свадьбы, день смерти отца – дальше ничего нет. Потом меня охватывает ужас. Что мне известно о жизни и смерти? Что, если те понятия, которые отец считал «правильными», держат меня с непреодолимой силой? И даже сейчас сжимают горло. Что ж, я поступлю так, как он требовал. Я не могу сойти в могилу, не исполнив его приказа. Я хотела сжечь то, что он мне вручил, но не сожгла. Слава богу, не сожгла!

Заметно устав, она снова откинулась на подушки. Глубоко потрясенный страданиями матери, чтобы думать о чем-то другом, Деронда наклонился к ней и умоляюще произнес:

– Может быть, вам лучше отдохнуть? Давайте продолжим беседу завтра.

– Нет, – твердо отказалась княгиня. – Нельзя останавливаться на половине пути. Часто, когда болезнь дает передышку, я становлюсь прежней, но знаю, что вскоре это исчезнет. Я люблю сопротивляться – и сопротивляюсь, когда есть силы, – но как только силы уходят, какая-то другая правда хватает меня железной рукой, и даже в минуты облегчения, при свете дня, появляются мрачные видения. Сейчас ты сделал мое положение еще хуже, – заявила княгиня с неожиданно вернувшимся пылом. – Но я все тебе скажу. Джозеф Калонимус осудил меня, вменив в вину, что ты вырос гордым англичанином, который презирает евреев. Если бы так!

– Кто такой Джозеф Калонимус? – спросил Деронда, хотя внезапно, с поразительной ясностью вспомнил того патриархального вида иудея, что положил руку ему на плечо во франкфуртской синагоге.

– Какая-то мстительная сила вернула его с Востока специально для того, чтобы он увидел тебя и принялся меня терзать. Он был другом отца и знал и о твоем рождении, и о смерти моего мужа. Двадцать лет назад, вернувшись из Леванта, он пришел расспросить о тебе. Я сказала, что ты умер. Если бы я ответила, что ты жив, он бы взял на себя роль отца и нарушил мои планы. Что мне оставалось, кроме как заявить о смерти сына? Если бы я призналась, скандал оказался бы неизбежным – и все ради того, чтобы покорить ту, которая отказывалась покориться. Тогда я была сильной и могла отстаивать свою волю даже вопреки враждебным нападкам, но я нашла выход без борьбы. Калонимус поверил мне и попросил отдать шкатулку, которую мой отец оставил нам с мужем для старшего сына – его долгожданного внука. Я знала, что в сундуке хранятся вещи, о которых слышала с тех пор, как начала что-то понимать, и которые должна была считать священными. Однажды, уже после смерти мужа, я собиралась сжечь эту шкатулку. Однако мне стало стыдно предавать огню вместилище мудрости, и я передала ее Джозефу Калонимусу. Он удалился в печали, сказав на прощание: «Если ты снова выйдешь замуж и у тебя родится еще один сын – внук моего покойного друга – я непременно передам ему сокровище». Я ответила молчаливым поклоном. Выходить замуж я не собиралась – как и не собиралась становиться той развалиной, в которую превратилась сейчас.

Княгиня замолчала и, откинув голову на подушку, в глубокой задумчивости уставилась в пространство. Мысли блуждали в прошлом, и когда она снова заговорила, ее голос зазвучал с приглушенной печалью:

– И вот несколько месяцев назад Калонимус увидел тебя во Франкфурте, в синагоге. Проследил, как ты вошел в отель, и выяснил твое имя. На свете нет ни одного человека, кроме Калонимуса, которому эта фамилия могла бы напомнить обо мне.

– Это не мое настоящее имя? – спросил Деронда, не скрывая неприязни.

– О, такое же настоящее, как всякое другое, – равнодушно ответила мать. – Евреи испокон веку меняют имена. Семья моего отца приняла фамилию Каризи; мой муж тоже был Каризи. Выйдя на сцену, я стала Алькаризи. Однако существовала одна ветвь нашей семьи по фамилии Деронда. Когда я задумалась, как тебя назвать, сэр Хьюго посоветовал взять какую-нибудь иностранную фамилию, и я остановила выбор на Деронде. Джозеф Калонимус слышал от отца об этих родственниках и фамилия вызвала у него подозрение. Он начал догадываться, что произошло, – словно кто-то нашептал ему правду, – разыскал меня в России, уже сраженную болезнью, и стал гневно упрекать за неисполнение воли отца и лишение сына наследства. Он обвинил меня в том, что я скрыла твое истинное происхождение и дала тебе воспитание английского джентльмена. Что же, все это было правдой, и двадцать лет назад я сочла бы, что поступила правильно, но сейчас уже ни в чем не уверена. Должно быть, Бог стоит на стороне отца. Слова этого человека вонзились в меня, как зубы льва, а угрозы отца разъедали душу и тело. Если я все расскажу, если все отдам, что же еще можно будет от меня потребовать? Я все равно не смогу заставить себя полюбить тех людей, которых никогда не любила. Разве не достаточно того, что я теряла жизнь, которой наслаждалась?

Княгиня, едва сдерживая рыдания, протянула вперед руки, словно взывая к пощаде. Душа Деронды наполнилась болью. Он забыл, что однажды она оттолкнула его, и, опустившись на колени и сжав ее ладонь, проникновенно воскликнул:

– Матушка, позвольте вас утешить!

Княгиня не отвергла его, а лишь смахнула набежавшие слезы и прижалась щекой ко лбу сына.

– Можно ли мне часто встречаться с вами, чтобы поддерживать и успокаивать? – спросил Деронда.

– Нет, нельзя, – ответила княгиня, подняв голову и освобождая свою руку из руки сына. – Я замужем, и у меня пятеро детей. Никто из них не знает о твоем существовании.

Деронда молча встал и отошел на почтительное расстояние.

– Должно быть, мое замужество тебя удивляет, – продолжила княгиня. – Я не собиралась снова вступать в брак. Хотела всегда оставаться свободной и жить ради искусства. Девять лет я чувствовала себя королевой и наслаждалась жизнью, о которой мечтала, но внезапно начались приступы забывчивости и я стала петь фальшиво. Пыталась это скрыть, но публика все равно заметила. Другая артистка стремилась занять мое место. Перспектива провала выглядела ужасной. Терпеть унижение я не могла. Именно страх подтолкнул меня к замужеству. Пришлось притвориться, что я предпочитаю быть женой русского аристократа, а не величайшей певицей Европы. Да, я сыграла роль, потому что почувствовала, что величие покидает меня, и решила не ждать, пока публика скажет: «Ей пора уйти». Но скоро я пожалела о том, что сделала. Решение было принято в минуту отчаяния. Фальшивое пение прошло, как приступ болезни, и голос вернулся ко мне, но было уже поздно. Возвращение на сцену оказалось невозможным: обстоятельства не позволяли. – Она умолкла, глядя на вечернее небо. На лице ее отразилась усталость.

Однако Даниэль больше не предлагал отложить разговор на завтра, понимая, что эта исповедь приносит матери глубокое облегчение. После долгого молчания княгиня повернулась к сыну и проговорила:

– Я больше не могу говорить. Боль становится нестерпимой. – Она подала ему руку, но тут же отдернула и достала из ридикюля конверт. – Подожди. Как знать, увидимся ли мы снова? Вот письмо Калонимоса. Оно адресовано в банк в Майнце, куда тебе придется отправиться за шкатулкой деда. Если ты не застанешь там самого Калонимоса, то его распоряжение будет немедленно исполнено.

Деронда взял конверт, а мать с усилием, но мягче, чем прежде, попросила:

– Опустись опять на колени и позволь тебя поцеловать.

Он подчинился. Обеими руками сжав голову сына, княгиня поцеловала его в лоб.

– Видишь, у меня не осталось жизни, чтобы тебя любить, – пробормотала она тихо. – Но тебя ждет еще одно наследство – состояние твоего духа. Сэр Хьюго держал его в запасе. Так что меня не упрекнут по крайней мере в том, что я тебя обокрала.

– Если бы вы в чем-нибудь нуждались, я мог бы работать для вас, – ответил Деронда в порыве острого разочарования, чувствуя, что все его розовые мечты в эту минуту оборвались.

– Мне ничего не нужно, – ответила княгиня, по-прежнему сжимая темную кудрявую голову и внимательно глядя в лицо Даниэлю. – Но теперь, когда я исполнила волю отца, возможно, вместо него мне будешь мерещиться ты – молодой, красивый, любящий сын.

– Мы увидимся снова? – с тревогой спросил Деронда.

– Да… может быть. Подожди, не уезжай. А сейчас оставь меня.

Глава II

Следующим утром, разбирая корреспонденцию, Деронда обнаружил письмо от Ганса Мейрика, написанное мелким безупречным почерком, свойственным всей семье:

«Мой дорогой Деронда!

Во время твоего отсутствия я сижу с нашим иудейским пророком и делаю наброски его головы. Я пытаюсь произвести на него впечатление молодого образованного христианина, который мог бы быть иудеем, для чего соглашаюсь с его главным принципом: все лучшее по определению является еврейским. Я никогда не считал способность мыслить своей сильной стороной, однако начал понимать, что если А – все лучшее, а Б при этом случайно становится лучшим, то Б должно превратиться в А, каким бы невероятным это ни казалось. Придерживаясь этого принципа, я только сейчас понял справедливость однажды прочитанного труда, где доказывалось, что протестантское искусство выше всего. Однако наш пророк оказался чрезвычайно интересным натурщиком – лучше того, с которого Рембрандт писал своего раввина, – и я ни разу не ушел от него без какого-нибудь нового открытия. Во-первых, я не перестаю удивляться тому, что при всем страстном поклонении собственному народу и его традициям, Мордекай вовсе не относится к косным, непримиримым иудеям. Он не плюется при слове «христианин» и не радуется тому, что неблагочестивый рот будет напрасно истекать слюной, мечтая о кусочке жареного Левиафана[79]79
  Левиафан – морское чудовище.


[Закрыть], в то время как сыны Израиля протянут тарелки за добавкой ad libitum[80]80
  По желанию (лат.).


[Закрыть]. Как видишь, я не зря учился и знаю, чего можно ожидать от ортодоксального иудея. Признаюсь, что я всегда несерьезно относился к твоим рассказам о Мордекае, полагая, что ты пытаешься его защитить и готов согласиться с допотопной точкой зрения, чтобы только не проявить несправедливость к мегатерию. Однако теперь, внимательно его слушая, я обнаружил глубоко верующего философа, в то же время обладающего острым диалектическим умом, так что любой красноречивый болтун в его присутствии быстренько заткнется. Насколько мне известно, подобная экстравагантная смесь представляет собой одну из еврейских прерогатив. Я никогда с ним не спорю и вполне согласен с утверждением Мордекая, что целый христианин равняется трем четвертям иудея и что с александрийских времен самые глубокие мыслители были евреями. Я даже собираюсь доказать Майре, что если не брать во внимание арабский язык и прочие мелочи жизни, то между мной и Маймонидом нет существенной разницы. Однако в последнее время я все яснее понимаю, что не могу скрывать свои чувства. Если бы Майра держалась не так невозмутимо, а беседовать с ней и смотреть на нее было бы не столь восхитительно, я бы уже давно бросился к ее ногам и попросил ответить без обиняков, желает ли она, чтобы я в отчаянии выбил себе мозги. В сердце моем теплится искра надежды – столь же полезная, как поместье, предназначенное к возвращению первоначальному владельцу. Жаль только, что попытка обратить эту искру в уверенность может все испортить. Надежда моя бродит по цветущему саду и ни в чем не сомневается, пока не столкнется с действительностью, чудовищной, как двуликий бог Янус. Ты, наделенный высшей рассудительностью, способностью к самоограничению и умением готовиться к худшему, ничего не знаешь о надежде. Эту бессмертную восхитительную деву, благосклонно принимающую все ухаживания, глупцы часто называют лживой, словно именно надежда подносит нам чашу разочарования. На самом деле акт коварства совершает ее злейший враг – действительность, от которой надежда спасается единственным способом: маскировкой. (Замечаешь мой новый аллегорический стиль?) Если же говорить серьезно, то я убежден, что правда восторжествует, предубеждения растают, и соединение необыкновенных дум наконец осуществится (другими словами – та иудейка, которую выбрал я, предпочтет меня всем мужчинам).

В меньшей степени я уверен в том, что мое общество способно скрасить Мордекаю твое отсутствие, однако время от времени появляется утешение в виде Джейкоба Коэна. Стоит посмотреть на выражение лица нашего пророка, когда он держит на коленях этого замечательного сына Израиля и с возвышенным меланхолическим терпением и благочестием изрекает семитские идеи. Иногда Джейкобу приходит в голову, что иврит станет более поучительным, если, закрыв уши ладонями, повторять священные звуки так, как они слышатся сквозь препятствие. Когда же Мордекай бережно убирает маленькие ладошки и крепко их держит, лицо мальчика преображается. Кажется, он идет по зоопарку и пытается передразнить каждое животное по очереди. Особенно похожими получаются сова и пекарь. Впрочем, нечто подобное ты наверняка видел и сам. Со мной он обращается фамильярно, считая подержанным христианским товаром, подлежащим уценке, а на мои недостатки указывает с такой прямотой, как будто рассматривает возможность покупки. Приятно отметить, впрочем, что все меняется, если в комнату входит Майра. В ее присутствии парнишка становится похожим на воспитанную женщиной и подчиняющуюся только женщине собаку. И все же Мордекая щенок тоже любит и даже приносит изюм, чтобы его угостить, хотя до оказа набивает собственный рот, оставляя другу лишь малую часть. Глядя на шестилетнего Джейкоба, я не перестаю удивляться: как случилось, что его народ давным-давно не скупил нас всех и не прикарманил наиболее слабых из нас в виде акций и облигаций, чтобы превратить в рабов. Лично я готов стать рабом одной еврейки. Жаль только, что Майра заметно погрустнела, хотя и пытается это скрыть. Конечно, ее можно понять: тяжело наблюдать медленную смерть брата, которому она поклоняется с такой преданной любовью, что я готов оказаться на его месте.

В остальном мы живем немного веселее, чем обычно. Рекс Гаскойн, упорный парень, изучающий юриспруденцию – должно быть, ты помнишь его портрет, который тебе особенно понравился, – снял квартиру неподалеку от нас. Пару недель назад к нему приехала хорошенькая сестрица, тоже знающая себе цену. Я познакомил обоих с мамой и девочками, и те узнали от мисс Гаскойн, что та доводится кузиной не кому-нибудь, а твоей вандейковской герцогине! Восклицательный знак передает удивление, испытанное моим слабым разумом при этой новости. Впрочем, крепко задумавшись, я пришел к выводу, что поводов для удивления не существует, если не решить заранее, что никто не может быть ничьим кузеном без моего на то согласия. Очевидно, готовность удивляться всему подряд зависит от живости характера при полном отсутствии мозгов. В Риме я познакомился с парнем, впадавшим в экстаз изумления от самой простой новости. Скажи ему что угодно – например, что тебе нравятся короткие сапоги, – и он воскликнет с энергией, достойной лучшего применения: «Не может быть! Ты серьезно?»

Как бы там ни было, а родство с герцогиней всплыло однажды, когда Майра гостила у нас и дамы разговаривали о Мэллинджерах. Кстати, я становлюсь настолько важной фигурой, что даже получил несколько приглашений. Гаскойн хочет, чтобы в августе я поехал с ним к его отцу священнику и восхитился красотой природы, однако, думаю, что вполне понятный интерес направит меня в Аббатство-Топинг, поскольку сэр Хьюго предложил отправиться к нему и – да благословит Господь его опрометчивость – заказал портреты своих дочерей в стиле Гейнсборо[81]81
  Гейнсборо Томас (1727–1788) – английский живописец и рисовальщик.


[Закрыть]. Его доброта ко мне кажется еще милее, ибо вытекает из любви к тебе, старик. А болтовня сэра Хьюго необыкновенно меня забавляет. Среди прочего он поведал, что твоя герцогиня вместе с мужем отправилась на яхте в путешествие по Средиземному морю. Полагаю, что можно как сойти с яхты на берег, так и подняться на борт с берега. Не желаешь ли ты продолжить свои теологические споры с прекрасной супралапсарианкой[82]82
  Супралапсарианство – учение, согласно которому еще до грехопадения Бог предопределил одних людей к избранничеству, других – к вечному осуждению.


[Закрыть]? Кажется, ты говорил, что она исповедует подобную доктрину? А герцог Альфонсо тоже теолог? Должно быть, приверженец арианства, отрицающего тройственность Бога. (Сценическая ремарка: в то время как Деронда читает эти строки, на лице его отражается все более глубокое презрение. Наконец он бросает письмо, в гневе сжимает собственный воротник, замирает в величественной позе и с устрашающим видом произносит монолог: «О ночь, о тьма…», и так далее.)

Как было бы замечательно, если бы ты появился в Аббатстве, когда там буду я! Я собираюсь вести себя в высшей степени скромно и заслужить безупречные рекомендации. Правда, я намерен время от времени уезжать в город, чтобы хоть одним глазком заглянуть в Ган Эден[83]83
  В иудаизме – общепринятое обозначение рая.


[Закрыть]. Отметь, как далеко я продвинулся в изучении иврита: почти догнал милорда Болинброка, который, как известно, по-древнееврейски не разумел, но «понимал эту науку и то, что о ней написано». Если Майра прикажет, я готов нырнуть в темные глубины мудрости. Кажется, мне уже безразлично, что постигать. Подозреваю, однако, что, пока жизнь ее брата теплится, она не услышит воззваний влюбленного, даже такого, чьи «волосы подобны стаду коз на горе Галаад». Льщу себя надеждой, что мало голов выдержат столь требовательное сравнение лучше, чем моя, а потому остаюсь с надеждой в цветущем саду.

Преданный тебе Ганс Мейрик».

Еще несколько месяцев назад подобное письмо вызвало бы у Даниэля крайнее раздражение: романтические рассуждения о Майре показались бы ему настолько неприятными, что не помогло бы даже сочувствие к другу, которого ожидало вероятное разочарование. Однако сейчас все обстояло иначе: Майра переехала к брату, а в жизни Деронды произошли перемены, увенчавшиеся откровением о его происхождении. Отныне будущее неизбежно представало в новом свете и влияло на восприятие прошлого и настоящего, поэтому разговоры Ганса о надежде показались Даниэлю не позорным абсурдом, вызывающим негодование, а исключительно экстравагантным птичьим танцем. Он мог бы испытать сожаление по поводу предстоящих страданий друга, если бы верил в страдание как возможный исход. Однако Ганс Мейрик не относился к числу людей, в чьем сердце любовь могла пустить корни настолько глубокие, чтобы обратить разочарование в горе. Натура его отличалась беспокойством, готовностью ко всему новому и живостью воображения, способного нарядить печаль в карнавальный костюм. «Он уже начинает играть в любовь; начинает воспринимать роман как комедию, – подумал Деронда. – Он прекрасно понимает, что шансов у него нет. Вполне в его духе не думать о том, что мне могут быть неприятны его излияния о любви к Майре. Бедный Ганс! Если бы нам с ним довелось вместе оказаться в огненной стихии, он начал бы стонать и кричать, как древний грек; ему и в голову не пришло бы, что мне так же плохо и страшно. И все-таки он добросердечен и нежен, но никогда не заботится о других, а занят исключительно собой».

Думая подобным образом, Даниэль охладил душевный пыл, вызванный наивной экспансивностью Ганса. Что же касается отъезда Гвендолин с мужем за границу, он решил, что это, возможно, последствия их странного и неловкого прощания с ней. Однако одна фраза в письме друга вызвала острую тревогу, а именно таинственная грусть Майры, которую та пыталась скрыть. Объяснение Ганса не убедило Деронду, и он начал искать другие причины. Не случилось ли что-нибудь во время его отсутствия? Не испытывала ли Майра страх перед некими угрожающими ей в будущем обстоятельствами? А может, вопреки своей обычной сдержанности, Мордекай поведал сестре об особых надеждах на Деронду? И восприимчивая, чуткая Майра испугалась, что Даниэль относится к брату не с искренним уважением, а скорее с унизительной жалостью?

В своих рассуждениях Деронда не ошибся в главном: Майра всегда, хотя и тайно, протестовала против покровительственного обращения с нею людей во все моменты жизни – до встречи с ним. И даже искренняя благодарность, которую она старалась выражать, при всяком удобном случае восторженно отзываясь о великодушии своего благодетеля, питалась прежде всего сравнением его обращения с нею с обращением других людей. Способность к тонким чувствам позволяла Деронде проникать в подобные секреты. Однако, предположив, что Мордекай нарушил обычную сдержанность, он ошибся. Никто, кроме самого Деронды, не услышал от старика ни слова об истории их отношений и о возлагаемых им надеждах. С одной стороны, Мордекай не считал возможным без особых причин рассуждать на эти неприкосновенные темы, а с другой – чувствовал, как Деронда боится любых разговоров о своем рождении.

– Эзра, почему мне все время хочется разговаривать с мистером Дерондой так, как будто он еврей? – спросила однажды Майра.

Мордекай ответил с улыбкой:

– Думаю, дело в том, что он относится к нам по-братски. Он очень не любит, когда речь заходит о различии вероисповеданий.

– Мистер Ганс говорит, что он никогда не жил со своими родителями, – продолжила Майра, для которой этот факт биографии Деронды представлял особую важность.

– Не пытайся выяснять подобные вопросы у мистера Ганса, – посоветовал Мордекай. – Даниэль Деронда сам поведает все, что нам нужно о нем знать.

Майра получила такую же отповедь, как когда-то Деронда, пытавшийся выяснить семейную тайну Коэнов, однако подобным упреком со стороны Мордекая только гордилась.

– Я не знаю ни одного человека, способного сравниться с моим братом, – призналась она миссис Мейрик, заглянув однажды в Челси по пути домой и, к радости, застав ее одну. – Трудно представить, что он принадлежит к тому же миру, что и люди, среди которых мне пришлось жить прежде. То мое существование напоминало сумасшедший дом, а жизнь Эзры кажется наполненной добром, хотя он и много страдал. Мне стыдно, что я хотела умереть от временного и незначительного горя. Его душа огромна, и потому он не может желать смерти, как желала ее я. Он дарит то же чувство, какое я испытала вчера, когда, усталая, возвращалась домой по парку. Только что прошел небольшой дождь, и сразу вышло солнце, осветив траву и цветы. Все в небе и под небом выглядело таким чистым и прекрасным, что утомление и неприятности показались ничтожной мелочью, и я ощутила спокойствие и надежду.

Грусть в ее голосе заставила миссис Мейрик взглянуть на Майру с особым вниманием. Сняв шляпу и усталым жестом пригладив локоны, та сидела напротив старшей подруги в своей обычной позе: скромно сложив руки на коленях и скрестив ноги, – однако проницательная миссис Мейрик заметила на ее лице следы скрытого страдания.

– Появилась ли в твоей душе новая тревога, милая? – спросила миссис Мейрик, отложив работу.

После недолгого колебания Майра ответила:

– Наверное, я слишком часто говорю о тревогах. Думаю, несправедливо беспокоить других без крайней необходимости. К тому же я слишком труслива.

– Ах, милая, матери созданы для того, чтобы принимать на себя трудности и переживания детей. Может быть, дело в том, что уроков пения немного, да и те к концу сезона иссякнут? Успех в подобных начинаниях не приходит быстро.

Миссис Мейрик не верила, что затрагивает истинную причину печали, однако надеялась, что ее догадка подтолкнет девушку на откровенность.

– Нет, вовсе нет. – Майра слегка покачала головой. – Конечно, я разочарована тем, что многие леди заявили о намерении пригласить меня, чтобы учить их самих или дочерей, но не сдержали слова. Возможно, после каникул я начну преподавать в нескольких школах. К тому же теперь я богата, как принцесса. Я еще не притронулась к подаренным миссис Клезмер ста фунтам. А Эзра никогда не останется без опеки и помощи мистера Деронды, который сказал: «Сочту высшей честью, если ваш брат разделит со мной все, что имею». О нет! О таких вещах, как пища и одежда, нам с Эзрой незачем беспокоиться.

– И все же что-то тебя гнетет, – прозорливо заметила миссис Мейрик. – Очевидно, ты опасаешься за ваше душевное спокойствие. Не предвосхищай зла, дитя мое, если не можешь его предотвратить. Тревога бесполезна, если нельзя превратить ее в защиту. К сожалению, есть на свете события, от которых защититься невозможно. Готова ли ты признать, что сейчас поводов для тревоги больше, чем месяц назад?

– Да, готова, – ответила Майра. – Эзре я ничего не сказала. Не решилась. Простите за то, что чувствую необходимость признаться вам. Я абсолютно уверена, что видела отца.

Миссис Мейрик покачала головой и крепко сжала руки, чтобы удержаться от худших эпитетов в адрес этого человека.

– За последний год он заметно изменился, – продолжила Майра. – Помните, я рассказывала, что он часто плакал и всегда казался возбужденным? Я повторила Эзре все, что говорила вам, и он сделал вывод, что отец пристрастился к азартным играм. Именно от этого люди легко впадают в отчаяние. Я видела отца лишь мельком – его лицо стало совсем изможденным, а одежда потрепанной. Рядом с ним шел человек еще более неприглядного вида и что-то держал в руках. Оба спешили на дилижанс.

– Надеюсь, он тебя не заметил?

– Нет. Я только вышла из дома миссис Рэймонд и стояла под аркой. Это был ужасный миг. Вся прежняя жизнь словно вернулась. То, что он скрылся из виду, так и не заметив меня, стало большим облегчением. Но это чувство ранило душу, мне стало больно, что я отвернулась от отца. Куда он направлялся? Что могло с ним случиться? А вдруг я могла предотвратить беду? Самые противоположные чувства терзали меня, и не помню, как я оказалась дома. Но я сразу подумала, что нельзя говорить об этой встрече Эзре. Он не должен знать, что отец в Лондоне.

– Ты боишься его расстроить? – спросила миссис Мейрик.

– Да. И кое-что еще, – ответила Майра задумчиво – Я хочу признаться вам, потому что не могу признаться никому другому. Мне стыдно за отца, и это, возможно, странно. Но перед Эзрой стыд сильнее, чем перед любым другим человеком в мире. Он хотел, чтобы я рассказала о своей жизни все, и я послушалась. Но теперь мне нестерпимо больно, что Эзра знает правду об отце. И – можете ли поверить? – мне невыносима мысль, что когда-нибудь он явится и будет вынужден слушать упреки сына. Такова правда. Не знаю, насколько простительно это чувство, однако мне кажется, что скорее я готова скрывать присутствие отца и испытывать муки совести, чем позволить ему встретиться с братом.