Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 51 страниц)

– Я и раньше знал, что ты имеешь возражения против моей женитьбы на мисс Харлет, но никогда не считал их весомой причиной этого не делать.

– Я на это и не рассчитывал, – сухо возразил Лаш. – Осмелюсь думать, что одна из причин – учитывая весь ваш опыт – заключается в том, что вы готовы выступить в нелепой роли героя баллады и оказаться в самом нелепом положении. И все ради чего? Вы не могли принять решение раньше. Не может быть, чтобы мисс Харлет вызвала у вас глубокое чувство. А судя по сплетням, которые вы слышали в Лебронне, можно представить, на какие выходки она способна. И все-таки я хочу донести до вашего сознания главное: никакие сомнения и колебания более невозможны.

– Великолепно, – ответил Грандкорт, глядя на Лаша в упор. – Я и не намерен сомневаться и колебаться. Полагаю, тебе это неприятно, но если думаешь, что твое мнение что-то для меня значат, то колоссально заблуждаешься.

– Что ж… – проговорил Лаш, встав и засунув руки в карманы. Сейчас им руководила скрытая злость. – Если решение принято, отлично! Но есть еще один аспект. Все это время я говорил, исходя из предположения, что мисс Харлет непременно примет предложение, поскольку нужда не оставляет ей выбора, но совершенно не уверен, что на эту молодую леди можно положиться. Мне она кажется абсолютно непредсказуемой. Вероятно, у нее были веские причины сбежать в Лебронн.

Лаш сделал пару шагов и остановился почти напротив патрона, не опасаясь возможных последствий, поскольку сознавал собственную незаменимость. Он предвидел, что, едва войдя в дом, мисс Харлет первым делом избавится от него, и решился на открытую ссору, уверенный, что хозяин рано или поздно его вернет.

– У нее были веские причины сбежать в Лебронн, – повторил Лаш более значительно.

– Я знал это и без тебя, – заметил Грандкорт с презрительной иронией.

– Да, но вам неизвестны эти причины.

– А тебе, очевидно, известны, – усмехнулся Грандкорт, не выдавая своего интереса.

– Да, известны. И вам тоже полезно узнать, чтобы вы могли судить о своем влиянии на нее, если она все-таки примет ваше предложение, хотя я в этом сомневаюсь. Так вот, мисс Харлет встретилась с Лидией в Карделл-Чейсе и услышала всю вашу историю.

Грандкорт молча курил. И молчание это продолжалось долго, но Лаш не спешил уходить, не увидев результатов своего дерзкого шага. Он ожидал, что патрон обвинит его в интриганстве, и был готов признать этот факт. Он стремился добиться главного: ошеломить Грандкорта известием, что придется сделать предложение девушке, которая знает о темной стороне его жизни и испытывает страх, если не отвращение. Наконец Грандкорт взглянул на него и презрительно произнес:

– Что же из этого следует?

В ответ на объявленный Лашем шах этим кратким вопросом был поставлен мат. Лаш пожал плечами и собрался уйти, когда Грандкорт повернулся к столу и невозмутимо, словно ничего не произошло, произнес:

– Сделай одолжение, принеси перо и бумагу.

Ни один громогласный властитель не обладал такой магической силой над своими подданными, как медлительный, вялый Грандкорт над окружающими. Почему, вместо того чтобы послать его к черту, все выполняли его приказы? На этот вопрос не было ответа даже у тех, кто ему повиновался.

Перо и бумага мгновенно появились на столе.

– Дождись письма, – произнес Грандкорт, что-то быстро написал и, сложив листок, оттолкнул от себя. – Пусть Хатчинс немедленно отвезет, – распорядился он.

Как и предполагал Лаш, письмо было адресовано в Оффендин, мисс Харлет. Едва раздражение немного улеглось, он обрадовался, что громкой ссоры не случилось. Однако не оставалось сомнений, что этот выпад не пройдет для него даром: так или иначе, а платить за дерзость придется. Ясно было и то, что его слова только укрепили намерения Грандкорта. Но что из этого выйдет, Лаш мог только гадать.

Глава VIII

Однажды утром мистер Гаскойн явился в Оффендин с хорошей, по его мнению, новостью: миссис Момперт назначила Гвендолин встречу на следующей неделе, во вторник, в Вончестере. Он ни словом не обмолвился о том, что случайно услышал о возвращении мистера Грандкорта в Диплоу; он не больше племянницы знал о поездке поклонника в Лебронн и чувствовал, что в эту горькую минуту упоминать об упущенных блестящих возможностях было бы жестоко. В глубине души Гаскойн осуждал Гвендолин за каприз, хотя и признавал, что Грандкорт вел себя весьма странно – внезапно сбежал в самый ответственный момент, когда ухаживания приближались к торжественной развязке. Здравый смысл подсказывал пастору, что теперь его долг перед племянницей заключался в убедительном наставлении примириться с судьбой, поскольку изменений к лучшему ничто не предвещало.

– Новый опыт покажется тебе интересным, дорогая. Не сомневаюсь, что, претерпев посланные свыше испытания, ты станешь еще более достойной восхищения.

– Не могу делать вид, что будущее меня радует, – ответила Гвендолин, впервые проявив раздражение в разговоре с дядей. – Но я в полной мере сознаю, что должна его принять. – Говоря это, она не забыла, как недавно дядя также увещевал ее решиться на совершенно другой шаг.

– Благоразумие научит тебя держаться должным образом, – продолжил мистер Гаскойн еще более возвышенным тоном. – Уверен, что миссис Момперт составит о тебе благоприятное впечатление. Ты сразу поймешь, как вести себя с дамой, обладающей превосходством во всех отношениях. Испытания настигли тебя в ранней молодости, и потому тебе будет легче их переносить, легче с ними смириться.

Именно этого Гвендолин никак не могла сделать, и, как только дядя ушел, горькие слезы медленно потекли по ее щекам. Сидя в одиночестве, она дала волю чувствам. Сердце отказывалось верить, что испытания легче пережить в молодости. Когда же ждать счастья, если не в лучшие годы? Мечты о безоблачном счастье исчезли, однако разочарование в жизни, в самой себе, в собственном превосходстве лишь обострило чувство безысходности. Она переживала первый кризис страстного юношеского бунта против ощущения, не точно названного болью, а скорее являющегося отсутствием радости. Наученные опытом жизни, мы воспринимаем нелепыми эти сетования на тоску, на мучительную попытку понять, почему страдаю именно я, а не кто-то другой. И все же каждого из нас собственная жгучая боль в свое время повергала в гневное изумление. Разве важно, что похожие неприятности настигали и других девушек? Всю свою жизнь Гвендолин училась понимать только то, что происходило с ней. Важным было только то, что чувствовала она. Представьте, что какое-нибудь высшее существо, привыкшее верить в свое божественное величие, вдруг лишилось не только всякого поклонения, но и способности восстановить свой авторитет. Нечто подобное настигло и бедное избалованное дитя с прелестными губами, чудесными глазами и великолепной фигурой, которые больше не таили очарования.

Гвендолин долго сидела, погруженная в грустные мысли, но наконец встала и принялась бесцельно ходить по гостиной, не замечая струящихся по щекам слез. «С раннего детства я чувствовала, что мама несчастна, и вот теперь должна признать, что буду еще несчастнее».

Перед мысленным взором предстала грустная картина: она увидела себя поблекшей старой девой, а матушку – совсем старой и седой, грустно повторяющей: «Бедная Гвен тоже увяла и стала печальной». Здесь Гвендолин впервые разрыдалась, но не от гнева, а от жалости к самой себе.

В эту минуту в гостиную вошла миссис Дэвилоу, и Гвендолин торопливо прижала к глазам платок. Мать обняла ее, а Гвендолин, не в силах совладать с собой, прижалась щекой к ее щеке и снова зарыдала.

Впрочем, Гвендолин всегда считала слезы недостойной слабостью, которой следовало по возможности избегать, а потому спустя мгновение глубоко вздохнула и взглянула на бледную дрожащую матушку.

– Ничего особенного, мама, – заговорила она, думая, что та встревожилась из-за ее состояния. – Уже все прошло.

Тут Гвендолин заметила в руке матери письмо и с горечью спросила:

– Что это? Опять дурные вести?

– Не знаю, как ты воспримешь, – ответила миссис Дэвилоу, не торопясь отдавать письмо. – Ты ни за что не догадаешься, откуда оно пришло.

– Только не проси ничего отгадывать, – нетерпеливо возразила Гвендолин.

– Адресовано тебе, дорогая.

Гвендолин едва заметно вскинула голову.

– Из Диплоу, – наконец сообщила мама, отдавая письмо.

Гвендолин узнала неразборчивый почерк Грандкорта и густо покраснела, однако, по мере того как читала письмо, лицо так же внезапно покрыла мертвенная бледность. Молча Гвендолин повернула письмо так, чтобы мать смогла ознакомиться с его содержанием.

«Мистер Грандкорт выражает мисс Харлет свое почтение и просит сообщить, позволено ли ему приехать в Оффендин завтра после двух и встретиться с ней наедине. Мистер Грандкорт только что вернулся из Лебронна, где надеялся найти мисс Харлет».

Прочитав, миссис Дэвилоу вопросительно взглянула на дочь. Гвендолин бросила письмо на пол и отвернулась.

– Нужно ответить, дорогая, – робко проговорила миссис Дэвилоу. – Посыльный ждет.

Гвендолин опустилась на канапе и уставилась в пространство перед собой. Сейчас она выглядела так, словно испугалась громкого звука и теперь недоумевала, откуда он и что означает. Внезапное изменение ситуации привело ее в замешательство. Еще несколько минут назад перед ней расстилался неизбежный, отвратительно однообразный путь, на который она взирала с беспомощной грустью. И вдруг совершенно неожиданно ей представился выбор. Но какое чувство преобладало – торжество или страх?

Гвендолин не могла не торжествовать, получив признание собственной силы, в которой уже начала сомневаться; казалось, она снова обретала власть над жизнью. Но как эту власть использовать? В этом и заключался источник страха. Быстро-быстро, как картинки в торопливо пролистанной книге, в памяти воскресло все, что ей пришлось пережить в отношениях с Грандкортом: обольщение, сомнение, решимость принять его предложение и, наконец, отвращение. Оскорбленное лицо темноглазой женщины с прелестным мальчиком; собственное обещание не выходить за Грандкорта замуж (но давала ли она это обещание?); горькое разочарование в мужчинах и бегство. Все это слилось в единую картину, вызвавшую неодолимый первородный страх.

Принесет ли вновь представившийся выбор что-нибудь хорошее? Чего она хотела? Чего-то другого? Нет! И все-таки в темной глубине сознания медленно, но настойчиво прорастало новое желание: «Лучше бы я этого не знала!» Она мечтала, чтобы появилось нечто спасительное, избавляющее от ужаса встречи с Грандкортом.

– Тебе необходимо ответить, дорогая, – после непродолжительного молчания повторила миссис Дэвилоу. – Или, если хочешь, продиктуй, и я напишу за тебя.

– Нет, мама, – глубоко вздохнув, ответила Гвендолин. – Дай, пожалуйста, бумагу и перо.

На раздумье оставалось несколько минут. Отклонить визит Грандкорта, даже не узнав, что произойдет? Однако пламенная натура пересилила страх, и Гвендолин захотелось, воспользовавшись случаем, разыграть свою старую роль.

– Вовсе незачем так беспокоиться о том, что посыльному придется несколько минут подождать, – укоризненно проговорила она, когда миссис Дэвилоу принесла письменные принадлежности и вопросительно посмотрела на дочь. – Ожидание входит в обязанности слуг. Никто не требует от меня немедленного ответа.

– Конечно, дорогая, – кротко отозвалась миссис Дэвилоу, сев на диван и взяв в руки лежавшее неподалеку рукоделие. – Если хочешь, человек может подождать еще четверть часа.

Слова прозвучали очень просто, но скорее всего в них заключался тонкий расчет. В глубине души Гвендолин желала, чтобы ее торопили, ведь спешка избавляла от необходимости продуманного выбора.

– Я вовсе не собираюсь заставлять его ждать, пока ты закончишь вышивку, – заявила она.

– Но что делать, если ты не готова принять решение? – сочувственно подсказала миссис Дэвилоу.

– Я должна решиться, – твердо заключила Гвендолин и села за письменный стол.

Все это время она не переставала лихорадочно думать о своем, как человек, который ведет диалог и в то же время пытается побыстрее уйти. Почему не позволить Грандкорту приехать? Встреча ни к чему не обязывала. Он ездил за ней в Лебронн – значит, наверняка собирался возобновить сватовство, которое прежде лишь подразумевалось. И что тогда? Можно отвергнуть его предложение. Зачем отказывать себе в том, что хочется?

– Если мистер Грандкорт только что вернулся из Лебронна, – проговорила миссис Дэвилоу, видя, что Гвендолин взяла перо и откинулась на спинку кресла, – то успел ли он услышать о нашем несчастье?

– Для человека в его положении это не имеет значения, – презрительно ответила Гвендолин.

– Некоторым мужчинам это важно, – продолжила миссис Дэвилоу. – Не всякий захочет жениться на девушке, чья семья едва ли не нищенствует, как наша. Да, пока мы живем в Оффендине, в этом огромном доме, но только представь, что было бы, если бы он обнаружил нас в коттедже Сойера? Большинство мужчин боятся забот и лишних трат, связанных с семьей жены. Если мистеру Грандкорту известно о постигших нас лишениях, это доказывает его привязанность к тебе.

Миссис Дэвилоу говорила с необычной настойчивостью: она впервые отважилась произнести слова, которые могли быть истолкованы исключительно в пользу Грандкорта. Обычно ей казалось, что любое высказывание по этому поводу будет бесполезным, если не вредным. Сейчас эффект от ее слов оказался сильнее, чем она могла вообразить. В сознании Гвендолин появилась совершенно новая мысль: что может сделать Грандкорт для матушки, если сама она поступит так, как не собиралась. Она ощутила потребность как можно скорее завершить начатое дело: письмо должно быть немедленно написано, откладывать нельзя. В результате Гвендолин действовала в спешке, как того и хотела, тем самым откладывая окончательное решение и оставляя открытыми многие неудобные вопросы.

Она написала:

«Мисс Харлет приветствует мистера Грандкорта и сообщает, что завтра, после двух, будет дома».

Когда письмо было отправлено в Диплоу, Гвендолин встала из-за стола, потянулась и с явным облегчением выдохнула.

– Что ты ответила, Гвен? – осмелилась спросить миссис Дэвилоу.

– Написала, что буду дома, – надменно сообщила Гвендолин и после паузы добавила: – Только не жди, мама, что если мистер Грандкорт приедет, то обязательно что-нибудь произойдет.

– Я и не жду ничего, дорогая. Хочу только одного: чтобы ты следовала собственным чувствам. Ведь я до сих пор не знаю, что между вами произошло.

– Какой смысл о чем-то рассказывать? – пожала плечами Гвендолин, услышав в справедливом замечании упрек. – Как только появится что-нибудь приятное, можешь не сомневаться: сразу сообщу.

– Но мистер Грандкорт решит, что, позволив ему приехать, ты тем самым даешь согласие выйти за него замуж. Из его письма достаточно явственно следует, что он собирается сделать предложение.

– Очень хорошо. А я желаю получить удовольствие, отказав ему.

Миссис Дэвилоу вопросительно взглянула на дочь, однако Гвендолин ясно дала понять, что не намерена продолжать разговор, и настойчиво потребовала:

– Брось эту мерзкую работу! Давай прогуляемся по аллее. Здесь так душно!

Глава IX

Пока Грандкорт на прекрасном черном жеребце Ярико, в сопровождении конюха на Критерионе, ехал из Диплоу в Оффендин, Гвендолин сидела перед зеркалом, а матушка расчесывала ее длинные светло-каштановые волосы.

– Приподними свободно, сверни жгутом и заколи, – распорядилась Гвендолин.

– Позволь принести какие-нибудь серьги, – попросила миссис Дэвилоу, когда прическа была готова.

Обе посмотрели в зеркало. Не составляло труда заметить, что глаза Гвендолин казались ярче, чем в последнее время, да и вообще с лица исчезла тень печали, вернув чертам безмятежную молодость. Матушка сделала некоторые выводы, придавшие голосу жизнерадостность.

– Нет, мама. Не нужно ничего лишнего. Я надену черное шелковое платье. Черный – единственный цвет, в котором можно отвергнуть предложение жениха, – ответила Гвендолин и улыбнулась, совсем как прежде.

– Возможно, предложение вообще не прозвучит, – не без тайного умысла заметила миссис Дэвилоу.

– Только потому, что я заранее ему откажу, – ответила Гвендолин, гордо вскинув голову. – Это то же самое.

Когда она спустилась в гостиную в длинном черном платье, ее облик поражал уверенностью и благородным изяществом. «Она снова стала собой, – подумала матушка. – Радуется его приходу. Неужели действительно собирается отказать?»

Если бы Гвендолин услышала это замечание, то непременно бы рассердилась, тем более что в течение последних двадцати часов, с коротким перерывом на сон, в ее голове происходила постоянная борьба между за и против брака с Грандкортом, так что заранее принятое решение успело утратить силу. Ни одно решение уже не казалось непреложным. Как и прежде, Гвендолин думала об отказе, но теперь от него осталась одна лишь оболочка, словно тело без души. Она не планировала принять предложение Грандкорта, готовясь отказать с момента получения письма, однако чем дольше смотрела в лицо причинам, побудившим ее к отказу, тем они казались ей менее грозными. Точно так же воображение, постоянно работая, изменяло ее восприятие этих причин. Если долго смотреть на неопределенный объект, при творческом воображении ему можно придать двадцать различных форм. Туманные основания, которые удерживали Гвендолин от этого брака до встречи с Лидией Глэшер у Шепчущих камней, теперь уже ровным счетом ничего не значили. Теперь Гвендолин осознавала, что, если бы не роковое свидание в Карделл-Чейсе, ничто не помешало бы ей выйти замуж за Грандкорта. С тех пор она больше не рассуждала и не колебалась, а поступала под впечатлением не только оскорбленной гордости и ревности, не только ужаса перед бедствиями другой женщины, но и от страха поступить дурно – достаточно смутного и далекого от реальности жизни, однако оттого не менее сильного. Условности, принятые обществом как обязательные для леди, вовсе не беспокоили Гвендолин, однако она гордо и в то же время испуганно отворачивалась от всего, что считалось позорным, неправильным и достойным порицания. Больше того, чувство справедливости побуждало ее расценивать любое сознательно причиненное другому человеку зло как тяжкую вину.

Но разве она знала подробности истории миссис Глэшер и ее детей? Да, она дала своего рода обещание: «Не стану мешать исполнению вашего желания», – но разве другая женщина, выйдя замуж за Грандкорта, воспрепятствовала бы желаниям миссис Глэшер и причинила бы ей и ее мальчику серьезное зло? Не лучше ли было бы, если бы Грандкорт женился? Чего не смогла бы достичь замужняя женщина, умея утвердить себя и свои права? Так рассуждала Гвендолин, основываясь лишь на одном воображении, ибо знала о браке, то есть о взаимном влиянии, требованиях и обязанностях супругов, столько же, сколько о магнитных токах и законе бурь.

«Мама не смогла правильно себя поставить» – так Гвендолин объясняла печальный опыт миссис Дэвилоу, не сомневаясь, что сама сможет организовать жизнь совсем по-другому. Семейные трудности занимали последнее место в списке тем, которые меланхоличная вдова считала нужным обсуждать с дочерью.

«Интересно, что сказали бы мама и дядя, если бы узнали о миссис Глэшер? – думала Гвендолин, хотя вовсе не собиралась ничего им говорить. – Что сказали бы все вокруг, узнав, что мистер Грандкорт состоял в связи с другой женщиной и она растит его детей?» Когда мы начинаем размышлять о мнении «всех вокруг», очевидно, наши собственные суждения или поколебались, или никогда не играли решающую роль. Вспоминая обо всем, что слышала, Гвендолин пришла к выводу, что «все вокруг» порицали прежде всего незаконных детей, а вовсе не незаконных отцов, и, значит, у Гвендолин не было причин испытывать чувство вины перед миссис Глэшер и ее детьми.

Но мысли о них вызывали беспокойство в ином отношении. Мнение света не могло уничтожить чувство отвращения соединить свою жизнь с сомнительной личностью. Действительно, перед ней никогда не вставал вопрос о любви к Грандкорту. Желательность брака всегда зависела для нее от других чувств, влюбленность оставалась привилегией мужчины, который делал предложение. Гвендолин не считала влюбленность Грандкорта предосудительной, пока не заглянула в его прошлое и не обнаружила там поступков, которые приняла как личное оскорбление.

Отвращение и гнев глубоко засели в ее душе, и хотя последние несколько недель другие тревожные переживания притупили страсти, именно их отголоски привели к твердой решимости не принимать предложение Грандкорта. Сосредоточившись на конкретных словах, которые следовало произнести, Гвендолин даже не думала о том, чтобы изменить намерение. Единственное, что могло вызвать сомнения, это возможность облегчить жизнь «бедной мамы» – искушение, по мнению Гвендолин, весьма серьезное. Но нет! Даже столь веский аргумент не мог повлиять на незыблемость решения. И в то же время мысль, что Грандкорт приедет, чтобы получить отказ, воодушевляла и возвращала утраченные силы. Руки снова крепко сжимали золотые поводья, тело наполнялось живительной энергией, а сознание возвращалось из безысходного уныния, порожденного безжалостным приговором Клезмера. Сейчас Гвендолин Харлет не собиралась выслушивать мнение о своих прелестях, а намеревалась воспользоваться своей неограниченной властью.

Под влиянием этого чувства или какого-либо другого, но сердце неприятно забилось, едва послышался стук копыт по гравию. Спустя минуту мисс Мерри вошла в комнату и объявила, что мистер Грандкорт ждет в гостиной. Долгие часы подготовки и мысленного торжества над ситуацией оказались напрасными: с тем же успехом Грандкорт мог бы застать ее врасплох в минуту полного упадка духа. Направляясь в гостиную, Гвендолин призвала на помощь все самообладание. Встретившись с Грандкортом, она с видом степенной любезности подала ему руку и тихо, медленно ответила на приветствие. Мгновение спустя оба сели в кресла друг напротив друга: Гвендолин – прямо, с опущенным взором, а Грандкорт – в упор глядя на нее. Любой увидевший их пришел бы к выводу, что оба пребывают в состоянии любовного томления. Любовное томление действительно присутствовало: Гвендолин с первой минуты прониклась ухаживанием молчаливого человека, сидевшего на почтительном расстоянии и источавшего легчайший аромат розового масла; Грандкорт также считал, что ухаживает, поскольку придерживался мнения, что его присутствие не может остаться без последствий.

– Не обнаружив вас в Лебронне, я испытал разочарование, – начал он характерным ленивым голосом, в котором сейчас присутствовал тонкий оттенок чувственного волнения. – Без вас это место казалось невыносимым. Настоящая дыра. Вы так не думаете?

– Не могу судить, каким стал Лебронн без меня, – ответила Гвендолин, взглянув на него с некоторой долей озорства. – А со мной он понравился мне настолько, что, если бы смогла, задержалась там дольше, но пришлось срочно уехать из-за семейных неприятностей.

– С вашей стороны было очень жестоко внезапно умчаться в Лебронн, – продолжил Грандкорт, оставив без внимания слова Гвендолин, которой почему-то сразу хотелось ясности. – Вы же знали, что ваш отъезд все испортит: ведь вы были сердцем и душой всего происходящего в Диплоу. Я вам совершенно безразличен?

Было невозможно серьезным тоном ответить «да» и так же невозможно ответить «нет». Но что еще могла сказать Гвендолин? В затруднении она снова опустила глаза и залилась краской. Грандкорт впервые увидел мисс Харлет в таком состоянии и принял смущение за проявление сердечной склонности, однако решил добиться более прямого признания.

– Может быть, вы интересуетесь кем-то другим? Некое влечение или помолвка… Вам следовало бы честно мне рассказать. Стоит ли между нами другой мужчина?

В мыслях мгновенно родился ответ: «Нет, между нами стоит другая женщина». Но как произнести такие слова? Даже если бы Гвендолин не пообещала миссис Глэшер сохранить тайну, обсуждать болезненную тему с Грандкортом не смогла бы. Допустимо ли прервать сватовство, заговорив невозмутимым тоном: «Ваше намерение чрезвычайно лестно для меня, но…» – и так далее? Рыба, получившая предложение быть пойманной и съеденной, могла бы просто отказаться, но что делать, если она уже попала в сеть? К тому же разве хватило бы у нее смелости сразу произнести решительные слова? А потому Гвендолин просто молчала.

– Должен ли я понять, что предпочтение отдано кому-то другому? – уточнил Грандкорт после продолжительной паузы Гвендолин пересилила собственную растерянность и, посмотрев на собеседника, твердо произнесла:

– Нет, – желая, чтобы он понял ответ следующим образом: «Но что из того? Это еще не значит, что я готова принять ваше предложение».

Ко всему, что касалось его самолюбия, Грандкорт был чрезвычайно чуток.

– Я не питаю надежды добиться вас, взяв измором и окончательно надоев, – медленно произнес он. – Поэтому, если мне не на что рассчитывать, скажите об этом здесь и сейчас: я сразу уеду – неважно куда.

При мысли о немедленном отъезде Грандкорта Гвендолин, к собственному изумлению, ощутила внезапную тревогу. Что тогда ей останется? Ничего, кроме прежней тоски. Ей нравилось, что он сидит рядом, а потому пришлось ухватиться за тему, способную оттянуть решающий миг.

– Боюсь, вы не знаете, какая катастрофа нас постигла. В последнее время мне пришлось так много думать о проблемах матери, что все остальные вопросы отошли на задний план. Она потеряла все состояние, и скоро нам придется покинуть этот дом. Я должна попросить у вас прощения за озабоченный вид и излишнюю рассеянность.

Уклонившись от прямого ответа, Гвендолин восстановила самообладание. Она говорила с достоинством и смотрела прямо на Грандкорта, чьи узкие непроницаемые глаза таинственным образом приковывали к себе. Таинственным потому, что многообразная драма между мужчиной и женщиной порою не может быть выражена в определенных словах. Всесильное слово «любовь» не выразит разнообразные оттенки взаимного влечения, так же как слово «мысль» не может объяснить, что происходит в голове вашего соседа. Трудно сказать, на чьей стороне – Гвендолин или Грандкорта – мотивы поведения оказались более запутанными. В этот момент он больше всего желал абсолютной власти над этим удивительным созданием, соединявшим в себе девственную невинность и кокетливое озорство. Осознание того, что избраннице известны факты его прошлого, заставившие сбежать от него, только побуждало Грандкорта победить ее антипатию: он твердо верил в собственное торже-ство, – а Гвендолин – ах, достойное сожаления равенство в стремлении властвовать! – подобно жаждущему воды страннику в пустыне поддалась неодолимому предчувствию, что в любви этого человека единственное избавление от беспомощной покорности безжалостной судьбе.

Все это время они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Наконец Грандкорт лениво, словно вопрос не имел значения, поскольку все остальное уже решено, произнес:

– Надеюсь, что финансовая катастрофа миссис Дэвилоу больше не станет вас тревожить и вы дадите мне право избавить ее от трудностей.

Эти слова были произнесены так медленно, что Гвендолин на время погрузилась в мечты о будущей жизни. Проникнув в сознание, слова подействовали на нее как глоток хорошего вина, которое убирает с пути все препятствия, делает желания дозволенными, а людей в целом менее неприятными. Она ощутила воображаемую любовь к человеку, который сумел так хорошо подобрать слова и стал истинным воплощением деликатного почтения. Отвращение, страх, сомнение – теперь эти чувства стали такими же далекими, как воспоминание о боли; от осознания своей беспомощности она почувствовала только облегчение. Гвендолин представила, как вновь весело заигрывает с матушкой, и все же, едва Грандкорт закончил свою короткую речь, осознала, что стоит на распутье.

– Вы очень щедры, – произнесла она нежно, не отводя от Грандкорта глаз.

– Вы согласны на то, что даст мне это право? – спросил Грандкорт с внезапной энергией. – Вы согласны стать моей женой?

Гвендолин побледнела. Что-то необъяснимое заставило ее встать и пройтись по комнате. Потом она повернулась к Грандкорту, сжала руки и замерла в молчании.

Грандкорт тоже немедленно поднялся. Явная нерешительность девушки перед блестящим предложением, способным раз и навсегда устранить все проблемы, возбудила такой жгучий интерес, какого он не знал много лет, тем более что он знал причину этой нерешительности. Сохраняя выжидательную позу, он уточнил:

– Значит ли это, что вы приказываете мне уйти?

Трудно представить более эффектные слова.

– Нет, – ответила Гвендолин.

Она не могла позволить ему уйти: любое проявление грубости казалось недопустимым. Она понимала, что дрейфует в сторону грандиозного решения, но если паруса заранее подняты, дрейф зависит не только от течения.

– Вы готовы принять мою преданность? – спросил Грандкорт, глядя ей прямо в глаза и сохраняя полную неподвижность.

Наступило молчание, но сколько мучительных сомнений пережила бы Гвендолин, если бы позволила себе молчать! Ради чего она его задерживала? Все равно он исключил любую возможность объясниться.

– Да, – произнесла Гвендолин так серьезно, как будто отвечала в суде.

Грандкорт принял согласие так же серьезно, и некоторое время они продолжали смотреть друг другу в глаза. Доводилось ли кому-нибудь прежде так принимать дарующий блаженство ответ? Грандкорту нравилось стоять на почтительном расстоянии и чувствовать себя во власти неопределимого, но провозглашенного манерой Гвендолин запрета.

Наконец он подошел к ней, взял за руку и прикоснулся губами к тыльной стороне ладони. Гвендолин сочла такое поведение безупречным и ощутила свободу. В ее глазах согласие означало спасение от Момпертов и от переезда матушки в коттедж Сойера. Со счастливой улыбкой она осведомилась:

– Не желаете встретиться с мамой? Я ее приведу.

– Давайте немного подождем, – ответил Гранд-корт, стоя рядом в своей любимой позе: засунув левую руку в жилетный карман, а правой теребя бакенбарды. Он смотрел на невесту с видом джентльмена, который только что пришел на званый вечер и совершил приятное знакомство.

– Хотите что-то еще мне сказать? – поинтересовалась Гвендолин.

– Да. Хотя знаю, что разговоры наводят на вас скуку, – сочувственно ответил Грандкорт.

– Если они мне приятны, то ничего подобного.

– Утомит ли вас вопрос, как скоро мы сможем обвенчаться?

– Думаю, сегодня утомит. – Гвендолин игриво вскинула голову.

– В таком случае можете ответить завтра. Я думаю, церемонию можно провести через две-три недели – как можно скорее.