Текст книги "Даниэль Деронда"
Автор книги: Джордж Элиот
Жанры:
Зарубежная классика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 51 страниц)
Глава IV
А что же Гвендолин? Она вспоминала о Деронде значительно чаще, чем он о ней, и непрестанно задавалась вопросом, что он думает о том или ином предмете и вообще как проводит свое время.
Несмотря на осознание его превосходства, Гвендолин воображала, что занимает больше места в его мыслях, чем это было на самом деле. Только старые и мудрые люди не склонны видеть собственные тревоги и восторги отраженными в чужом сознании. Так что Гвендолин, при ее молодости и внутреннем одиночестве, заслуживает оправдания в стремлении придавать излишнюю важность тому интересу, которые проявил к ней единственный человек, подчинивший ее своему влиянию.
Гвендолин старательно обдумывала каждое его слово, каждый совет: «Он сказал, что мне следует больше интересоваться другимим людьми, расширять свои познания и думать о возвышенном. Но с чего же начать?» Она пыталась понять, какие книги Деронда посоветовал бы перенести в свою комнату, вспоминала знаменитых писателей, чьи творения или вообще обошла вниманием, или сочла абсолютно непригодными для чтения, и с улыбкой воображала, как лукаво спрашивает, не те ли это книги, которые называли лекарством для ума. Впрочем, Гвендолин очень скоро раскаялась в собственной легкомысленности и, убедившись, что никто ее не видит, перенесла из библиотеки в свою комнату сочинения Декарта, Бэкона, Локка, Батлера, Берка и Гизо. Как всякая умная, образованная молодая леди, миссис Грандкорт знала, что именно эти авторы считаются украшением человечества. К тому же она была уверена, что Деронда читал их труды, и надеялась, обогатившись их мыслями, приобрести взгляды, близкие взглядам ее кумира.
Однако поразительно, как мало времени оставалось для освоения этих обширных интеллектуальных пространств! Ей постоянно приходилось выступать в роли миссис Грандкорт, ощущая на себе оценивающий взгляд мужа, который постоянно находил способ поупражняться в превосходстве, чтобы довести свой брак до воображаемого совершенства. Однако чем более законченным становился образ супруги, тем яснее он различал в ее поведении волю к сопротивлению. А сама она, как бы ни восставала в душе, не могла отважиться нарушить светские условности. До сих пор она не решилась ни действием, ни словом, ни взглядом обнаружить перед миром свою тайну и больше всего боялась внезапного мощного импульса, который вырвал бы невольное откровение. Именно это стремление молчать толкнуло ее на искренние беседы с Дерондой, к которому ум ее постоянно обращался за помощью в борьбе против самой себя. В прогулках верхом, на охоте, на светских визитах она заменяла живой интерес и искреннюю радость искусной пародией, так что в первые недели нового года все, кто жил неподалеку от Диплоу, пришли к единому мнению, что миссис Грандкорт держится с необыкновенным достоинством.
– Она умело маскирует триумф, делая вид, что все вокруг – нечто само собой разумеющееся, – заметила миссис Эрроупойнт. – Незнакомый человек может предположить, что она не возвысилась благодаря браку, а скорее снизошла до Грандкорта.
Особенно старательно Гвендолин разыгрывала полное счастье перед матушкой, и бедная миссис Дэвилоу пребывала в столь глубоком заблуждении, что воспринимала некоторое отчуждение от нее молодой четы исключительно равнодушием дочери, нашедшей в замужестве новые интересы. Время от времени ее привозили на ленч или на обед вместе с Гаскойнами, чтобы уже утром, сразу после завтрака, отвезти обратно; иногда Гвендолин наносила короткие визиты в Оффендин, причем супруг ждал у ворот на лошади или в экипаже. На этом общение миссис Дэвилоу с дочерью заканчивалось.
Правда, однако, заключалась в следующем: когда Гвендолин во второй раз предложила пригласить матушку вместе с мистером и миссис Гаскойн, Грандкорт долго молчал, а потом лениво протянул:
– Мы не можем постоянно держать у себя этих людей. Гаскойн слишком много говорит. Сельские священники всегда страшно скучны.
Гвендолин восприняла ответ как дурное предзнаменование. То обстоятельство, что муж причислил миссис Дэвилоу к «этим людям», подтвердило мысль не допускать мать до излишне близкого знакомства с ее новой жизнью. Конечно, Гвендолин не могла открыть правду, не могла сказать матушке: «Мистер Грандкорт желает как можно меньше тебя замечать. К тому же, если мы будем чаще встречаться, ты сразу поймешь, как я несчастна», – поэтому ловко избегала любых намеков на эту тему, а когда миссис Дэвилоу в очередной раз упомянула о возможности поселиться неподалеку от Райлендса, дочь ответила:
– Там тебе не будет так же хорошо, как здесь, рядом с тетей и дядей. Возможно, мы будем проводить в Райлендсе мало времени, и ты начнешь скучать.
Презрительный запрет мужа на общение с близкими не прошел даром. Гордость не позволила Гвендолин превратить их в докучных нахлебников, однако тем глубже и теплее стало родственное чувство. Никогда еще она не относилась к дяде с такой искренней симпатией, никогда не ценила так высоко его жизнерадостную, деятельную доброту – пусть иногда ошибочную, но куда более человечную, чем высокомерное, холодное безразличие, с которым приходилось сталкиваться изо дня в день. Возможно, в разговорах с мистером Гаскойном племянница бессознательно расширяла свой умственный горизонт, чего не могла достигнуть, читая глубокомысленных авторов: вместо того чтобы принять участие в ее повседневных заботах, признанные авторитеты требовали полного отречения от мирской жизни.
Поэтому появление Гвендолин в Оффендине без мужа, в сопровождении грума, стало приятным сюрпризом для всех обитателей дома и случайно зашедших туда мистера и миссис Гаскойн. Все, включая четырех девочек и мисс Мерри, сидели в столовой за ленчем и с восторгом наблюдали за прекрасным явлением.
Дядя вышел на крыльцо, чтобы подать руку, и Гвендолин спрыгнула с лошади с легкостью, способной убедить всех в ее безоблачном счастье. Сегодня она твердо вознамерилась успокоить сердце матери, а необычное ощущение свободы помогло на время отстраниться от давления все новых и новых болезненных фактов. Семь родственных поцелуев показались не столь утомительными, как прежде.
– Мистер Грандкорт отлучился, поэтому я решила воспользоваться случаем и навестить тебя, мамочка, – пояснила Гвендолин, сняв шляпу и сев возле матушки, и с шутливой укоризной добавила: – Это тебе наказание за то, что надела старый чепчик. Ты, конечно, не думала, что я приеду и застану тебя на месте преступления, ужасно безразличная к себе мама!
– Ругай меня, дорогая, – зардевшись от счастья, отозвалась миссис Дэвилоу. – Вот только если бы ты могла что-нибудь съесть после верховой прогулки – вместо этих жалких остатков. Пусть Джокоза приготовит чашку шоколада: когда-то ты его любила.
Мисс Мерри немедленно встала и вышла, хотя Гвендолин отказалась:
– О нет. Только маленький кусочек хлеба или сухое печенье. Не могу думать о еде. Я приехала проститься.
– Как! Снова в Райлендс? – воскликнул мистер Гаскойн.
– Нет, мы уезжаем в город, – ответила Гвендолин, разломив кусок хлеба, но не положив в рот ни крошки.
– Возвращаться в город еще рано, – заметила миссис Гаскойн, – тем более что мистер Грандкорт не заседает в парламенте.
– Остался всего один день охоты, а у Хенли, кажется, есть какие-то важные дела с юристами, – пояснила Гвендолин. – Я очень рада и с удовольствием отправлюсь в Лондон.
– И наконец-то увидишь свой великолепный дом на Гросвенор-сквер, – вставила миссис Дэвилоу.
И она, и девочки пожирали глазами готовую исчезнуть богиню.
– Да, – подтвердила Гвендолин. – В городе нужно столько всего посмотреть и сделать.
– Хотелось бы, моя дорогая Гвендолин, – сердечно заговорил мистер Гаскойн, – чтобы ты воспользовалась своим влиянием на мистера Грандкорта и убедила мужа вступить в парламент. Человеку его положения следует проявиться в политике. Знатоки уверены, что министры обратятся к стране по вопросу продолжения реформы, и мистер Грандкорт должен подготовиться к новым возможностям. Я не совсем уверен, что его взгляды в точности совпадают с моими: не слышал, чтобы он излагал их во всей полноте, – однако это неважно. Я думаю о месте твоего мужа в государстве. К тому же он вступил в тот этап жизни, когда человек его склада должен заняться общественными делами. Жена обладает огромным влиянием на мужа. Используй свое влияние в этом направлении, дорогая.
Священник чувствовал, что исполняет важный долг и одновременно придает браку племянницы значение общественного благодеяния. Гвендолин, однако, восприняла его слова как горькую насмешку. В ином случае она непременно рассмеялась бы над дядиным замечанием, что он не слышал рассуждений Грандкорта о политике. А чего стоило огромное влияние жены на мужа! Гвендолин и сама когда-то верила в свое могущество и способность управлять… неизвестно чем. Но сейчас ей следовало дать приличный ответ.
– Я была бы рада последовать твоему совету, дядя, однако, думаю, мистеру Грандкорту неприятны беспокойства, предшествующие выборам, особенно если не обойдется без публичных выступлений. Кажется, кандидаты всегда произносят какие-то речи.
– Не обязательно, – возразил мистер Гаскойн. – Человек с положением и весом вполне может обойтись без длинных речей. Представитель графства не должен беспокоиться на этот счет: и в парламенте, и за пределами обеих палат его будут любить тем больше, чем меньше речей он произнесет. Передай мои слова мистеру Грандкорту.
– Вот наконец и Джокоза с моим шоколадом! – воскликнула Гвендолин, уклонившись от обещания передать слова дяди Грандкорту, который наверняка бы их воспринял неприемлемым для пастора образом.
Мистер Гаскойн уже успел прийти к заключению, что Грандкорт очень горд и высокомерен, однако нисколько не думал о нем хуже, чем если бы видел с его стороны любезную предупредительность. Пастор считал, что представитель старинного рода не может быть близок со всеми, но миссис Гаскойн обижалась за мужа и винила Гвендолин в надменном обращении Грандкорта.
– Твой дядя и Анна скорее всего приедут в город на Пасху, – заметила она недовольным тоном. – Наш дорогой Рекс надеется окончить колледж с отличием и получить должность при университете, а потому хочет, чтобы отец и сестра разделили с ним радость и, как он пишет, повеселились. Не удивлюсь, если лорд Брэкеншо пригласит их к себе: после возвращения в поместье он так добр!
– Надеюсь, дядя позволит Анне остановиться на Гросвенор-сквер, – предположила Гвендолин, рискнув на приглашение ради приличия, однако на самом деле мечтая, чтобы члены семьи больше никогда не приближались к Грандкорту. – Я очень рада успехам Рекса.
– Не следует опережать события и ликовать заранее, – предупредил пастор, – даже несмотря на то что я состою в переписке с непредвзятыми судьями, которые возлагают на моего сына высочайшие надежды как на чрезвычайно разумного молодого человека. А в отношении его прекрасного характера и принципов у меня имеются неоспоримые свидетельства.
– Со временем он станет великим юристом, – добавила миссис Гаскойн.
– До чего приятно! – отозвалась Гвендолин со скрытым скепсисом.
– Кстати о доброте лорда Брэкеншо, – вступила в разговор миссис Дэвилоу. – Ты не представляешь, до чего он восхитителен. Предложили мне остаться в этом доме в качестве гостьи до тех пор, пока не найду новый, по своему вкусу, причем выбрал самые любезные выражения. Но теперь все изменилось. Умер старый мистер Джонсон, и мы можем арендовать его дом. Это именно то, что мне надо. Маленький, но вполне приличный, так что мысль о нем не приведет тебя в отчаяние. И всего лишь на расстоянии мили от твоих дяди и тети. Помнишь почти скрытый деревьями низкий белый дом на повороте к церкви?
– Да, но у тебя нет мебели, бедная мама, – грустно заметила Гвендолин.
– О, я коплю деньги. Ты же знаешь, дорогая, кто сделал меня почти богатой, – ответила миссис Дэвилоу, положив ладонь на руку дочери. – А Джокоза так экономно ведет хозяйство, что просто удивительно!
– Пожалуйста, позволь мне вместе с тобой подняться в спальню, чтобы надеть шляпу, – попросила Гвендолин, внезапно подняв руку к волосам и, возможно, намеренно нарушив прическу.
Сердце щемило так, что она едва не заплакала. Если бы не Грандкорт, мама прозябала бы в бедности.
– Наверное, я больше никогда ничего этого не увижу, – вздохнула она, войдя в черно-желтую комнату и с тихим стоном усталости опускаясь в кресло перед зеркалом.
Она внезапно побледнела и тяжело переводила дух.
– Тебе нехорошо, дорогая? – взволновалась миссис Дэвилоу.
– Все в порядке. Просто немного тошнит от шоколада, – ответила Гвендолин, протягивая матери руку.
– Если ты заболеешь, милая, мне должно быть позволено тебя навестить, – робко заметила миссис Дэвилоу, прижимая руку дочери к груди. Сегодня что-то заставило ее поверить, что дитя любит ее и, как прежде, нуждается в близком общении.
– Да, конечно, – согласилась Гвендолин, положив голову ей на плечо. – Но ты же знаешь, что я никогда не болею. Так что постарайся не беспокоиться обо мне, а радоваться жизни в окружении девочек. Как дочери они намного лучше меня, – улыбнулась она.
– Ты всегда была хорошей, дорогая. Ничего другого я не помню.
– Но разве я сделала что-то для вас, кроме как вышла замуж за мистера Грандкорта? – спросила Гвендолин, стараясь быть веселой и даже игривой. – Но я бы ни за что этого не сделала, если бы не захотела сама.
– Избави Бог, дитя мое! Я никогда бы не позволила тебе выйти замуж ради моего благополучия. Твое счастье – уже половина моего благополучия.
– Очень хорошо, – заключила Гвендолин, сосредоточенно надевая шляпу. – В таком случае думай о том, что ты наполовину счастлива, это для тебя редкость. – С этими словами она повернулась к матери с прежней веселой улыбкой. – Теперь я готова. Да, чуть не забыла: мистер Грандкорт дает мне деньги на повседневные расходы, а я не представляю, как их тратить. Ты же знаешь, что я не люблю благотворительность и все прочее. Вот тридцать фунтов. Пусть девочки купят на них приятные мелочи для нового дома. Передай им деньги. – Гвендолин вложила банкноты в руку матери, тут же отвернулась и торопливо направилась к двери.
– Да благословит тебя Господь, дорогая, – произнесла миссис Дэвилоу. – Они особенно обрадуются тому, что ты о них подумала.
– Ах, сестры, конечно, надоедливы, но, к счастью, больше мне не докучают. – Гвендолин повернулась и лукаво улыбнулась.
Она и сама не понимала, какие чувства испытывает к девочкам, но не хотела, чтобы ее поступку придавали серьезное значение. Она была рада, что вышла из спальни, не обнаружив волнения, и со спокойным достоинством простилась с матерью и сестрами.
По дороге домой Гвендолин с саркастической улыбкой подумала: «Кажется, я хорошо играю роль миссис Грандкорт».
Она знала, что муж уехал в Гэдсмер, – поняла точно так же, как давным-давно догадалась, кто живет в том месте, которое сам Грандкорт назвал собачьей конурой в черном краю. Странный конфликт чувств и заставил ее отправиться в Оффендин.
Гвендолин удивлялась собственным противоречиям. Почему ее огорчала забота Грандкорта о тех, по отношению к кому она сама испытывала глубокое раскаяние? Разве перед свадьбой она не решила выступить в их защиту? А поскольку муж недавно упомянул, что намерен поехать в Лондон, чтобы распорядиться насчет завещания, следовало радоваться любому проявлению заботы об обитателях Гэдсмера. И все же теперь, когда она стала женой, сознание того, что супруг отправился в Гэдсмер, разъедало душу. Гвендолин сама навлекла на себя унижение постоянного безмолвия из-за страха, как бы муж не догадался о черном пятне на совести, с которым она отправилась к венцу. Теперь же, как призналась Гвендолин Деронде, она была вынуждена идти прежним путем. После острых моментов тайной ненависти к мужу, который с самого начала подчинил ее, она всегда чувствовала, что это подчинение было неизбежно. Любая попытка освободиться не повлекла бы за собой ничего нового, кроме еще более изощренного унижения. Гвендолин не осмеливалась заглядывать в туманное будущее, обещавшее ей один позор. Несмотря на раскаяние, худшим результатом ее брака казалась необходимость постоянной игры на зрителя, в то время как мысль, что одной лишь миссис Глэшер известна его причина, приносила утешение. Гвендолин никогда не связывала встречу у Шепчущих камней с интригами Лаша. Склонность к смутной тревоге держала ее в постоянном страхе перед роковыми силами, мешая задуматься, каким образом новость о грядущей свадьбе достигла ушей женщины, обладавшей ядовитой магией колдуньи. В сознании Гвендолин тайна замыкалась на миссис Глэшер, а роковое письмо содержало слова о том, что сама она страшится разоблачения ничуть не меньше захватчицы, миссис Грандкорт.
И еще один секрет Гвендолин считала скрытым от мужа надежнее, чем было на самом деле, – а именно чувство отчаянного сопротивления, которое ее пугало. Грандкорт и в самом деле не представлял, какие чувства испытывает жена, однако с удивительной проницательностью угадывал, что она втайне восставала против его влияния, отчего удовлетворение от собственной власти отнюдь не уменьшалось.
Глава V
Грандкорты приехали на Гросвенор-сквер как раз вовремя, чтобы получить приглашение на музыкальный вечер леди Мэллинджер, ибо деловой интерес побудил сэра Хьюго заранее выяснить, когда немилый сердцу племянник появится в городе. Гвендолин рассеянно осматривала новый дом, так как мысли ее были заняты предстоящей встречей с Дерондой и мисс Лапидот, так много пережившей и способной покорно «принять все, что несло печать долга». Гвендолин запомнила почти каждое слово, сказанное Дерондой о Майре, и особенно эту фразу, которую она повторяла с горечью и смутным осознанием, что ее собственная покорность носила совершенно иной характер. Гвендолин подчинялась не чувству долга, а необходимому следствию поступка, которого она стыдилась и который хотела скрыть из эгоистических побуждений.
Выдержанные в белых, золотых и красных тонах гостиные дома на Парк-лейн до появления мистера и миссис Грандкорт не были переполнены гостями. Более получаса звучала инструментальная музыка, после чего наступил антракт. Клезмер в своем великодушном интересе к Майре посоветовал ей к исполнению арию Лео «O patria mia» как более яркую и выигрышную для певицы и даже согласился аккомпанировать. Он уже сидел за роялем, а Майра стояла возле инструмента, готовясь к выступлению. Гвендолин в великолепном светло-зеленом бархатном платье и «отравленных» бриллиантах заняла почетное место непосредственно перед артистами и с улыбкой поклонилась Клезмеру. Его ответная улыбка стала вспышкой молнии, вернувшей обоих в то утро, когда Гвендолин питала честолюбивую надежду стоять на месте маленькой еврейки и созерцать публику с высоты собственного таланта. Но вместо этого она оказалась одной из многих в украшенной шелками и бриллиантами заурядной толпе, способной лишь восхищаться или осуждать. «Теперь он считает, что я на своем месте», – мелькнула в сознании презрительная мысль.
Беседуя с сэром Хьюго, Гвендолин в поисках Деронды время от времени осторожно посматривала по сторонам, кланяясь знакомым и опасаясь, что ее целенаправленные взгляды будут замечены мужем и впоследствии осуждены как «чертовски вульгарные». Внезапно она встретилась взглядом с мистером Лашем, которого баронет продолжал считать весьма полезным для джентльменов существом. Тот стоял рядом с ее супругом, который разговаривал с лордом Пентритом. Как случилось, что именно в этот миг в сознании Гвендолин впервые мелькнула неприятная мысль, что этот человек знает о жизни мужа буквально все? По ее воле Лаш исчез из виду, и больше Гвендолин о нем не вспоминала. И вот внезапно он снова появился рядом с мужем. Слегка ему поклонившись, она отвернулась и заметила Деронду, однако тот не смотрел в ее сторону и Гвендолин отвела глаза, утешая себя мыслью, что он видел, как она вошла в комнату. Деронда стоял недалеко от двери вместе с Гансом Мейриком, чье имя собственноручно внес в список гостей. Оба молодых человека больше, чем следовало, беспокоились о том, чтобы Майра успешно выступила. Деронда даже с трудом скрывал волнение, ведь теперь присутствие Майры связывалось в воображении с тем, что уже произошло и должно было произойти в ближайшем будущем. Мысли и чувства сосредоточились на ее брате, о котором Даниэлю предстояло поведать, поэтому он как можно скорее отошел от леди Пентрит, когда та заявила:
– Что ж, ваша еврейка хороша собой, ничего не скажешь. Но где же ее еврейское нахальство? Выглядит скромной, словно монашка. Полагаю, научилась разыгрывать роль.
Деронда испытывал в отношении Майры то же чувство, которое в ангельские детские годы настигло его, когда сэр Хьюго спросил, хочет ли он стать великим певцом. Ему было неприятно, что на Майру смотрели как на заграничную вещь, с презрением оплаченную светской публикой. Негодование усилилось оттого, что Мордекай наверняка воспринял бы определение «еврейка» как штамп, подобный маркировке китайского шелка. В состоянии острого волнения Деронда увидел, как в зал вошла чета Грандкорт, и тут же услышал голос Ганса:
– Эта прекрасная герцогиня сошла с полотна Ван Дейка![73]73
Ван Дейк Антонис (1599–1641) – фламандский живописец, мастер придворного портрета и религиозных сюжетов в стиле барокко.
[Закрыть]
Умоляю простить Деронду за то, что в этот момент он на миг вновь ощутил прежнюю неприязнь к Гвендолин, словно она со своей красотой и слабостями была виновата в недооценке женского достоинства Майры. На восхищение склонного к эмоциональным преувеличениям Ганса Деронда саркастически ответил:
– А я-то думал, что ты восхищаешься только Береникой.
– Я ей поклоняюсь, а не восхищаюсь, – ответил Ганс. – С другими женщинами я могу вести себя греховно, а ради Береники готов стать… довольно хорошим, что намного труднее.
– Тише! – приказал Деронда под предлогом, что начинается выступление, но на самом деле ему просто хотелось прекратить неприятный разговор.
Деронда еще не слышал в исполнении Майры «O patria mia», но прекрасно знал великую «Оду к Италии» Джакомо Леопарди, в которой Италия, подобно безутешной матери, сидит, закованная в цепи, и, закрыв лицо руками, горько плачет. Майра, произносившая вдохновенные слова поэта, невольно напомнила ему Мордекая и его преданность своему народу.
Майра оправдала самые смелые ожидания. Пока звучали единодушные аплодисменты, Клезмер не поскупился на драгоценную похвалу, слышную только ей:
– Хорошо, хорошо. Крещендо получилось убедительнее, чем раньше.
Однако больше всего Майру тревожило мнение мистера Деронды: любой свой промах она восприняла бы как причиненную ему обиду. Конечно, многообещающая перспектива открылась перед ней только благодаря его стараниям, и все же выступление в его родном доме налагало особую ответственность. Майра смотрела на Деронду издалека, и он это видел, однако оставался на месте, наблюдая, как сомкнулась вокруг нее толпа ревнивых поклонников. Впрочем, вскоре все расступились, чтобы пропустить Гвендолин в сопровождении миссис Клезмер. Успокоившись насчет успеха «маленькой еврейки», Даниэль сжалился над несчастной в своем великолепии Гвендолин и даже раскаялся за минутную неприязнь, вспомнив, что она тоже нуждается в спасении, но ее спасти было намного труднее, чем решившую утопиться девушку. Деронда чувствовал, что ничем не может помочь. Не трусость ли – отвернуться, сославшись на беспомощность? Он решил при первой же возможности подойти к миссис Грандкорт и, несмотря на неприятные намеки сэра Хьюго, проявить уважение к ее доверию.
Как только Гвендолин приблизилась, Клезмер встал из-за рояля и, сказав несколько любезных фраз, отошел в сторону, с улыбкой созерцая сидящих рядом на красной оттоманке двух очаровательных молодых созданий.
– Позвольте сказать, насколько я вам благодарна, – проговорила Гвендолин. – Я слышала от мистера Деронды, что ваше пение доставит огромное удовольствие, однако оказалась слишком невежественной, чтобы вообразить, насколько огромное.
– Вы очень добры. – Впервые оказавшись в обществе великосветских дам в настоящих бриллиантах и роскошных нарядах, Майра с любопытством смотрела на собеседницу.
– Мы все захотим учиться у вас – по крайней мере, я, – продолжила Гвендолин. – Я пою очень плохо, это подтвердит герр Клезмер. – Она подняла лукавый взгляд на высшего судью и добавила: – Однако меня упрекали в нежелании смириться с собственной посредственностью, поскольку на большее я не способна. Полагаю, эта доктрина идет вразрез с вашей?
Гвендолин все еще смотрела на Клезмера, и тот поспешил ответить:
– Ничуть, если из нее следует, что вам предстоит совершенствоваться, а мисс Лапидот иметь удовольствие помогать вам. – С этими словами прославленный музыкант удалился.
– Если вы считаете, что я могу чему-то вас научить, то буду очень рада, – серьезно произнесла Майра. – Я очень хочу преподавать, но пока только начала этим заниматься. И если у меня получится, то я буду благодарить не себя, а своего учителя.
На самом деле Гвендолин еще не приняла твердого решения и, чтобы сменить тему, спросила:
– Полагаю, вы не так давно в Лондоне? Очевидно, с мистером Дерондой познакомились за границей?
– Нет, – ответила Майра. – Впервые я увидела его летом, когда приехала в Англию.
– Но он часто с вами встречался и много раз слышал ваше пение, не так ли? – продолжала расспрашивать Гвендолин, с одной стороны, подчиняясь желанию что-нибудь услышать о Деронде, а с другой – пытаясь преодолеть неловкость, которую ощущает даже самый разговорчивый человек, ведя диалог ни о чем. – Он отзывался о вас с высшей похвалой – так, как будто знает очень хорошо.
– О, я была бедна и нуждалась в помощи, – пояснила Майра с новым чувством, – а мистер Деронда подарил мне лучших на свете друзей. Он кое-что обо мне узнал только потому, что пожалел меня. Когда я приехала, оказалась совсем одна, в глубокой печали. Ему я обязана всем.
Бедная Гвендолин, сама так желавшая стать артисткой, не могла не заметить, что расспросы, которые показались бы ей грубыми, готовая давать уроки еврейка восприняла как дружелюбное покровительство. Как всегда случалось при упоминании Деронды, Майра испытала почтительную благодарность и стремление выразить глубокую признательность.
И сам Деронда, и Ганс, наблюдавшие за парой со стороны, страшно рассердились бы, узнав, что ход беседы заставил Майру признаться в своем бедственном положении. Однако ее речью руководила тонкая деликатность, которую она, возможно, не смогла бы объяснить: чувство, что никто не должен заподозрить в Деронде отношение более пристрастное или интерес менее великодушный, чем это было на самом деле. Ответ доставил Гвендолин огромное удовольствие: она не думала ни о чем, кроме того сочувствия, которое, хотя и в иной форме, получила сама. Поскольку Клезмер сел за рояль, собираясь играть, Гвендолин отошла от Майры в прекрасном расположении духа. В эту минуту она не испытывала ни малейшего предчувствия, что еврейская подопечная мистера Деронды сыграет в ее жизни более значительную роль, чем некое абстрактное совершенствование пения, возможное лишь в том случае, если досуг и настроение позволят брать другие уроки, кроме тех, которые жизнь преподносит по высокой цене.
С присущим ей резким переходом от благоразумной осторожности к смелому удовлетворению минутной фантазии Гвендолин расположилась на канапе, неподалеку от того места, где стоял Деронда. Стоит ли удивляться, что он подошел, чтобы поздороваться, и сел рядом.
Как только Клезмер закончил играть, в зале начались громкие разговоры, под прикрытием которых Гвендолин надеялась побеседовать с Дерондой на волнующую ее тему, однако в этот момент заметила, что неподалеку, прислонившись спиной к стене, стоит мистер Лаш наверняка не случайно. Гвендолин не смогла скрыть гневный румянец, но постаралась придать речи любезное безразличие:
– Мисс Лапидот полностью оправдывает все ваши похвалы.
– Вы чрезвычайно быстро это заметили, – с иронией отозвался Деронда.
– Я еще не успела обнаружить все ее достоинства, которые вы восхваляли, – возразила Гвендолин. – Но думаю, что ее пение очаровательно, да и сама она тоже. У нее прелестное личико. Полагаю, ее ждет большой успех.
Слова Гвендолин вызвали раздражение, и он не хотел на них отвечать. Гвендолин поняла, что вызвала недовольство, но говорить откровенно не позволяло присутствие Лаша. Желая избавиться от нежелательного свидетеля, она решилась на отчаянный шаг и тоже замолчала. Так они и сидели, не глядя друг на друга, и напряженность нарастала с каждой минутой – до тех пор, пока Лаш не ушел.
Гвендолин тут же произнесла:
– Вы презираете меня за искусственные речи.
– Нет, – ответил Деронда, холодно взглянув на нее. – Я считаю, что иногда это простительно, но не думаю, однако, что ваши последние слова были искусственными.
– И все же вам что-то не понравилось, – возразила Гвендолин. – Что именно?
– Такие вещи трудно объяснить словами, – сказал Деронда.
– Полагаете, я не в состоянии их понять? – произнесла Гвендолин с дрожью в голосе. – Неужели я так тупа, что не способна понять то, о чем вы говорите? – В обращенных к нему глазах застыли слезы.
– Вовсе нет, – ответил Деронда, смягчившись. – Однако одного человека поражает то, к чему равнодушен другой. У меня есть масса доказательств вашей понятливости. – Он улыбнулся.
– Но ведь можно чувствовать свои недостатки и не иметь возможности поступать хорошо, – настойчиво произнесла Гвендолин, даже не попытавшись улыбнуться в ответ. – Я начинаю думать, что мы становимся лучше лишь в окружении вызывающих добрые чувства людей. Вам не следует удивляться тому, что есть во мне. Думаю, меняться уже слишком поздно. Я не знаю, каким образом достичь мудрости, о которой вы говорили.
– Из моих проповедей редко выходит польза. Наверное, будет лучше мне вовсе не вмешиваться в вашу жизнь, – признался Деронда, с грустью думая, что история со злополучным ожерельем может привести к игре более жесткой, чем рулетка.
– Не говорите так, – поспешно остановила его Гвендолин, чувствуя, что получила единственный шанс высказать все, что накипело на душе. – Если вы разочаруетесь во мне, я впаду в отчаяние. Ваши слова о том, что я не должна и дальше оставаться эгоистичной и невежественной, придавали мне силы. А если вы жалеете, что вмешались в мою жизнь, значит, разочаровались во мне и готовы меня бросить. Но знайте, что вы могли бы изменить меня, оставаясь как можно ближе и веря в мою способность измениться.
Говоря это, Гвендолин смотрела не на собеседника, а на свой веер, и, едва произнеся последние слова, встала и ушла.
