Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 51 страниц)

Глава X

Вернувшись из Аббатства и обнаружив в Бромптоне Лапидота, Деронда был неприятно удивлен. Майра сочла необходимым рассказать отцу о Деронде и его дружбе с Эзрой. Того, что Деронда сделал для нее, девушка коснулась вскользь, умолчав о спасении и представив жизнь в семье Мейрик таким образом, чтобы отец решил, будто знакомство произошло именно благодаря этим друзьям. На откровенный рассказ Майра не решилась, поскольку не хотела, чтобы тлетворное дыхание отцовской души коснулось ее отношений с Дерондой. По понятным причинам Лапидот не стал расспрашивать дочь о бегстве в Англию, однако заинтересовался благодетельным, занимающим высокое положение другом.

О новом члене семьи Деронде поведал Эзра и сказал в заключение:

– Сейчас я смотрю на него спокойно и стараюсь поверить, что нежность сестры и мирная жизнь помогут ему держаться в стороне от искушения. Я серьезно поговорил с Майрой и добился от нее обещания не давать отцу денег, объяснив, что на них он не купит ничего, кроме собственной гибели.

В первый раз Деронда пришел в дом на третий день после появления Лапидота. Новый костюм, для которого сняли мерку, еще не был готов, а появиться в старом Лапидот не решился, опасаясь произвести неблагоприятное впечатление. Однако он видел Деронду в окно и был весьма удивлен, как молод человек, способный на серьезную крепкую дружбу и многочасовые занятия с умирающим сыном. Но в результате недолгого размышления Лапидот заподозрил, что истинный мотив странного внимания к семье заключается в любви к Майре. Что же, тем лучше: привязанность Майре обещала отцу больше привилегий, чем холодное отношение Эзры. Лапидот надеялся лично познакомиться с Дерондой и снискать его расположение. Он держался в высшей степени любезно, всеми доступными способами стараясь ужиться с детьми: проявлял внимание к музыкальным занятиям дочери и даже отказался от курения в комнатах, которого миссис Адам не допускала, согласившись выходить на улицу с купленной Майрой немецкой трубкой и табаком. Он был слишком умен, чтобы демонстрировать недовольство решительным отказом в деньгах, который Майра объяснила данным брату торжественным обещанием. Жизнь складывалась вполне приятно, так что можно было подождать.

В следующий свой приход Деронда застал Лапидота в гостиной. Облаченный в новый костюм, тот сидел в комнате вместе с Эзрой, который настойчиво приучал себя терпеть навязанное присутствие отца. Деронда держался холодно и отстраненно: вид человека, сломавшего жизнь жене и детям, вызывал почти физическое отвращение, – однако, ничуть не смутившись, Лапидот попросил разрешения остаться при чтении бумаг из старинной шкатулки и даже помог разобраться в трудном немецком манускрипте, после чего предложил свои услуги в переписывании как этой, так и других рукописей. Он заметил, что зрение Эзры ослабло, в то время как сам он по-прежнему видел хорошо. Деронда принял предложение, подумав, что готовностью к полезному делу Лапидот проявил благое намерение. На лице Эзры также отразилась радость, однако он счел нужным выдвинуть условие:

– Пусть вся переписка проходит здесь, у меня на глазах. Я боюсь, как бы ценные бумаги не пострадали от огня или другой враждебной силы.

Бедный Эзра не мог освободиться от ощущения, что в его доме появился преступник. Не увидев отца за работой, трудно было поверить, что он способен к усердному, добросовестному труду. Однако, выдвинув такое требование, Эзра обрек себя на постоянное присутствие Лапидота в комнате, который, освоившись в доме, потерял первоначальный страх перед сыном и вел себя по старинке: то и дело выходил курить, вскакивал и пускался в рассуждения, потом снова садился и замолкал, переходя на язык мимики и жеста, – а если в комнате оказывалась Майра, по давней привычке вступал с ней в беседу: сплетничал о прошлых делах и знакомых, повторял старые шутки и анекдоты, пересказывал сюжеты пьес. Столь бесцеремонное поведение доставляло Эзре мучительные страдания, поэтому Майра, когда была дома, уводила отца вниз, в маленькую гостиную, и там за ним приглядывала.

Тем временем присутствие Лапидота воздвигло новое невидимое препятствие между Дерондой и Майрой: оба опасались вызвать у него грязные подозрения, причем каждый ошибочно объяснял сдержанность и скромность другого. Однако вскоре Деронду постигло озарение.

Вернувшись из Аббатства, он при первой же возможности отправился на квартиру Ганса Мейрика, считая необходимым рассказать другу о результатах путешествия в Геную и произошедших с ним переменах. Ганса дома не оказалось: он на несколько дней уехал за город. Оставив записку, Деронда подождал неделю, однако ответа не получил и, опасаясь какого-нибудь чудачества со стороны непредсказуемого друга, чья поездка в Аббатство была отложена, зашел снова. На этот раз гостя пригласили в мастерскую, где он нашел Ганса с усталым, увядшим лицом, решительно отвергавшим версию о поездке на свежий воздух. Когда Деронда вошел, друг стоял перед мольбертом с палитрой и кистью в руках.

После крепкого рукопожатия Деронда сказал:

– Не очень похоже, старина, что ты только что вернулся из деревни. Был в Кембридже?

– Нет, – лаконично отозвался Ганс и бросил палитру с видом напрасно притворившегося человека. – Я был неизвестно где. На ничьей земле. В смертельно неприятной стране.

– Надеюсь, ты не пил, – с тревогой заметил Деронда.

– Гораздо хуже. Курил опиум. Я давно собирался попробовать, чтобы выяснить, действительно ли таким способом можно достичь блаженства. А поскольку в настоящее время блаженства ощутимо недостает, я решил, что пора использовать возможность. Но готов поклясться, что больше ни разу в жизни не вскрою полный злостного обмана бочонок. Организм не принимает.

– Что случилось? Последнее письмо ты написал в прекрасном настроении.

– О, ничего особенного. Просто в последнее время мир кажется убогим: напоминает капустную грядку, с которой убрали все кочаны. Должно быть, болезнь гения. – Ганс попытался улыбнуться. – А еще я устал быть добродетельным и не получать за это вознаграждений, особенно в эту жаркую лондонскую погоду.

– И больше ничего? Никаких серьезных неприятностей? – уточнил Деронда.

Ганс покачал головой.

– Я пришел рассказать о своих делах, но не могу этого сделать, если ты намерен держать в тайне собственные переживания.

– Ни малейших переживаний, если не считать ссоры со старьевщиком, – отмахнулся Мейрик. – К тому же, поскольку ты впервые в жизни собрался рассказать мне о своих делах, то только начинаешь выплачивать огромный долг.

Деронда чувствовал, что Ганс держится наигранно, однако надеялся, что прежняя откровенность вернется в ответ на его признания.

– Ты смеялся над тайной целью моей поездки в Италию, – начал он. – Однако она затрагивает счастье всей моей жизни. Я никогда не знал родителей, а в Геную отправился, чтобы встретиться с матерью. Я выяснил, что отец умер давно, когда я был ребенком. Как отец, так и мать, – евреи. Еще до поездки многое заставляло меня думать о таком происхождении как о вполне возможном. В итоге я настолько подготовился к этому известию, что даже обрадовался тому, что я еврей.

– Не жди от меня удивления, Деронда, – ответил Ганс, закинув ногу на ногу и сосредоточенно рассматривая каблук.

– Тебе уже все известно?

– Мама сказала. Она навестила Майру и ее брата, и они сообщили ей грандиозную новость. Конечно, мы не так рады, как они. Но чему бы ни радовался ты, в конце концов этому буду рад и я, хотя результат может оказаться непредсказуемым, – ответил Ганс нехарактерным для него тихим голосом.

– Вполне понимаю, что ты не можешь разделить моих чувств, – возразил Деронда. – Однако я не имею права молчать о таком важном событии в моей жизни. Я принял некоторые из идей Мордекая и намерен воплотить их в жизнь, насколько позволяют возможности одного человека. Осмелюсь признаться, что вскоре я отправлюсь на Восток, где проведу несколько лет.

Ганс молча встал, взял палитру и кисть и остановился перед мольбертом спиной к другу.

– Прости за любопытство, но миссис Грандкорт обо всем этом знает? – спросил он спустя некоторое время.

– Нет, – ответил Деронда и сердито добавил: – Я должен попросить тебя, Ганс, прекратить шутки на этот счет. Любые твои предположения чрезвычайно далеки от истины.

– Я расположен шутить не больше, чем на собственных похоронах, – возразил Мейрик. – Однако вовсе не уверен, что мои предположения по этому поводу тебе известны.

– Возможно, и нет, – ответил Деронда. – Но позволь заметить, что в отношении миссис Грандкорт я никогда не занимал и не займу положение поклонника. Если ты всерьез истолковал свои наблюдения подобным образом, то ошибся.

Повисло напряженное молчание.

– Скорее всего я ошибся и в другом предположении, – наконец проговорил Ганс.

– О чем ты?

– О том, что ты не желаешь занять положение поклонника в отношении другой женщины, которая не является ни женой, ни вдовой.

– Не стану притворяться, что не понимаю тебя, Мейрик, и очень сожалею, что нашим желаниям суждено столкнуться. Надеюсь, ты скажешь правду, если имеешь основания верить в успех.

– Твой интерес абсолютно неуместен, – заявил Ганс с откровенным раздражением.

– Почему же неуместен?

– Потому что ты не сомневаешься в истинном положении дел и, должно быть, имеешь веские доказательства.

– Я буду с тобой более откровенен, чем ты со мной, – жалея друга, проговорил все еще взволнованный выпадом Ганса Деронда. – Я ни разу не получил ни единого свидетельства в пользу собственного успеха. Надежда моя призрачна.

Ганс быстро обернулся, чтобы взглянуть на друга, и тотчас вернулся к картине.

– А в нынешней ситуации, – недовольно продолжил обиженный подозрением в неискренности Деронда, – я понятия не имею, каким образом смогу определенно выразить чувства. Если она не готова ответить взаимностью, то своим признанием я лишь нарушу ее душевное спокойствие, поскольку ни один из нас не может оставить Мордекая (все равно придется часто встречаться), а если доставлю переживания непреднамеренным проявлением чувств, то уподоблюсь неразумному животному.

– Не думаю, что и я когда-нибудь выдал свое отношение, – словно оправдываясь, заявил Ганс.

– Хочешь сказать, что мы находимся в равных условиях и оснований для ревности у тебя нет?

– О, ни малейших! – с горькой иронией воскликнул соперник.

– Я надоел тебе, Мейрик. Прости, но иначе нельзя, – заключил Деронда, вставая. – После всего, что было между нами прежде, я счел необходимым объясниться. Честно говоря, не думаю, что мои претензии могут повлиять на твое положение. Больше того: в нынешних обстоятельствах они вряд ли принесут мне пользу. С ними сейчас живет отец: тебе об этом известно?

– Да. Если бы он не был евреем, то я позволил бы себе его проклянуть – разумеется, в приличных выражениях, – ответил Ганс без тени улыбки.

– Наши встречи стали еще более сдержанными, чем прежде. Если так будет продолжаться и дальше, то еще два года я не смогу узнать, как она ко мне относится. Вот так обстоят дела. По-моему, мы с тобой не обидели друг друга. Придется мириться с невольным соперничеством и надеяться… неизвестно на что. Но я уверен: наша дружба выдержит подобное испытание.

– Нет, не выдержит! – горячо воскликнул Ганс и, бросив кисть и палитру, сунул руки в карманы куртки и обернулся так резко, что Деронда отпрянул в изумлении. – Наша дружба… моя дружба не выдержит испытания. Я не могу вести себя как неблагодарный негодяй и завидовать твоему счастью. Ты – самый счастливый парень на свете. Если Майра и любит кого-то, кроме брата, то тебя и только тебя.

Ганс упал на стул и смерил Деронду взглядом, который никак нельзя было назвать нежным. Придя в себя после потрясения, Деронда неуверенно проговорил:

– Это твой великодушный вымысел, Ганс.

– Настроение мое далеко от великодушия. Поверь: осознав это, я вовсе не обрадовался, тем более (а скорее тем менее) что в то время полагал, будто твое сердце принадлежит герцогине. И вот, черт возьми, милый сюрприз! Ты оказался евреем, влюбленным в еврейку. Все сходится наилучшим образом!

– Будь добр, поведай, на чем основан твой вывод, – попросил Деронда, не веря внезапному счастью.

– Не спрашивай. Матушка все видит и понимает. Главная интрига заключается в том, что Майра жутко ревнует тебя к герцогине, так что чем скорее ты откроешься, тем лучше. Ну вот: я заработал пару очков и имею право бранить тебя за то, что получил заслуженную награду. Невозможно представить большей удачи.

– Да благословит тебя Бог, Ганс! – промолвил Деронда и подал руку, которую Мейрик пожал в торжественном молчании.

Глава XI

Стремление Деронды признаться в любви не могло получить импульса более действенного, чем заявление Ганса о необходимости избавить Майру от мук ревности. Даниэль отправился к Эзре с твердым намерением попросить разрешения поговорить с Майрой наедине. Если его любовь будет принята, он получит полномочия жениха и в будущем сможет защитить избранницу от посягательств бесстыдного отца. Пока Деронда не замечал в манерах Лапидота признаков беспокойства, однако опасался открытого конфликта, в котором Эзра и Майра могли оказаться беспомощными жертвами.

Его предчувствия стали бы еще тяжелее, если бы Деронда знал, что происходит в сознании отца. Суета и бесцельная болтовня, которые доставляли мучения Эзре, в глазах Лапидота являлись результатом жестокого самоограничения, вынести которое он мог только в надежде на скорое, причем хорошо обеспеченное освобождение. Он надеялся, что рано или поздно представится по-настоящему удобный случай получить крупную сумму: например, одолжить у Деронды или даже украсть, и с любопытством смотрел по сторонам, пытаясь понять, где Майра хранит деньги и ключи. Однако со свойственной ей практичной дальновидностью Майра доверила все деньги – кроме небольшой суммы на мелкие расходы – попечению миссис Мейрик. Лапидот оказался в невыносимом положении умалишенного, от которого прячут все, что можно, обеспечив самым необходимым. Он искреннее полагал, что дочь обращается с ним дурно, и считал себя вправе распоряжаться ее заработком так же свободно, как распоряжался яблочным пирогом. Трудные поиски средств внушили ему мысль, что семья обрадуется его исчезновению, а Деронда согласится выдать значительный аванс – лишь бы избавиться от нежелательного постояльца. Однако, несмотря на привычную бесцеремонность, Лапидот все еще испытывал к импозантному другу сына чувство, напоминающее благоговейный страх, а потому откладывал обращение к Деронде на неопределенный срок.

В тот день, когда Деронда явился, полный решимости объясниться с Майрой, Лапидот пребывал в состоянии крайнего нетерпения и даже не захотел присутствовать при чтении еврейских рукописей. Посидев немного, он вышел прогуляться, оставив друзей вдвоем, чему они вовсе не огорчились. Майры дома не было, однако она должна была вскоре вернуться. Глаза Деронды светились от предвкушения увидеть в поведении избранницы нечто особенно приятное, о чем раньше он и не смел мечтать, а в разговоре с Эзрой проявлял не свойственную ему шутливую фамильярность.

– Эта комнатка слишком мала для вас, Эзра, – заметил Деронда, прервав чтение. – Пора перебраться в лучшее жилище. И на правах более сильной стороны, – добавил он, улыбнувшись, – я поступлю так, как сочту нужным.

– Меня здесь устраивает абсолютно все, кроме собственного тяжелого дыхания. Но ты мог бы жить в просторном дворце, а из-за меня остаешься здесь и чувствуешь себя как в тюрьме. И все же я не могу сказать тебе: «Иди».

– О, без вас даже самый роскошный дворец через пару дней покажется тюрьмой, – возразил Деронда. – Для меня нет ничего лучше этой комнаты. К тому же здесь я представляю себя как на Востоке, куда планирую отправиться. Вот только сниму галстук и кольцо. С тех пор как вернулся домой, я постоянно ношу это кольцо в галстуке, но оно такое тяжелое, что иногда позволяю себе его снять. – Он положил галстук и кольцо на маленький стол за спиной Эзры. – Ну вот, теперь дело пойдет успешнее.

Они снова погрузились в работу. Деронда читал отрывок из средневекового сочинения на иврите, а Эзра внимательно слушал, время от времени делая комментарии.

Ни один из них не заметил, как Лапидот вошел в комнату и сел в сторонке. Его блуждающий взгляд очень скоро остановился на мерцающем кольце. Во время прогулки воображение трудилось над заманчивой картиной заграничного путешествия, требующего некоторой суммы наличных денег. Если поделиться замыслом с Дерондой, то можно плавно подвести его к вопросу о конкретном размере помощи. Однако опасность заключалась в том, как бы не попросить слишком много, но и не пожалеть, попросив слишком мало. Собственные желания Лапидота границ не имели, но он не знал о границах щедрости Деронды. Кольцо, вызывающее корыстную зависть, заманчиво блеснуло, приглашая к легкой добыче. Если тихо положить кольцо в карман и незаметно удалиться, то на вырученные деньги можно уехать за границу. До сих пор он ни разу не опускался до воровства, зная, что это преступление преследуется законом. В то же время, если взять кольцо у почти родственника, который наверняка согласится сделать куда более щедрый подарок, то это вряд ли может считаться кражей. Более щедрый подарок оставался предпочтительным, и Лапидот, оставив на время идею с кольцом, решил дождаться ухода Деронды, последовать за ним и смело исполнить тщательно продуманный замысел. Он подошел к окну и сделал вид, что смотрит на улицу, хотя на самом деле представлял кольцо, которое находилось у него за спиной. Он все еще собирался подождать Деронду внизу, однако по пути к двери, поддаваясь непреодолимой силе желания, схватил кольцо. Оказавшись на лестнице, торопливо надел шляпу и покинул дом. Дойдя до площади, Лапидот окончательно решил как можно быстрее продать кольцо и подняться на корабль.

Поглощенные чтением, Деронда и Эзра едва ли заметили его отсутствие, однако вскоре вернулась Майра и они прервали свое занятие. Когда Деронда встал и подошел к ней, чтобы поздороваться, она, странно смущаясь, произнесла:

– Я зашла только для того, чтобы дать Эзре новую микстуру. Мне пора к миссис Мейрик: надо кое-что отнести.

– Пожалуйста, позвольте вас проводить, – настойчиво попросил Деронда. – Эзра устал, а у меня от жары расплавились мозги. Я тоже хочу увидеть миссис Мейрик. Можно мне пойти с вами?

– О да, – ответила Майра, невольно покраснев.

Эзра тем временем откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, оставаясь во власти только что прочитанных рукописей. Деронда некоторое время стоял неподвижно и обдумывал предстоящую прогулку, но потом вспомнил, что снял галстук и извинился:

– Прошу прощения, я не успел привести себя в порядок.

Он подошел к столу и, не сдержавшись, изумленно воскликнул:

– О господи! А где же кольцо?

Он наклонился и начал искать его на полу.

Майра тут же оказалась рядом и спросила:

– Вы его сняли и положили на стол?

– Да, – ответил Деронда, пока еще не представляя другого объяснения, кроме того, что кольцо упало и затерялось на пестром ковре.

Однако Майре мгновенно пришло в голову другое объяснение. Побледнев, она подошла к брату и тихо спросила:

– Отец здесь был?

Эзра кивнул в ответ и встретил взгляд сестры с выражением ужасного понимания. Майра вернулась к Деронде и торопливо спросила:

– Не нашли?

Услышав тревогу в ее голосе, он ответил:

– Должно быть, я положил кольцо в карман, – и принялся исследовать карманы.

– Напрасно ищете! Вы положили кольцо на стол, – заявила Майра и поспешила прочь из комнаты.

Деронда пошел следом. Майра заглянула в гостиную, открыла дверь в спальню, обратила внимание на вешалку, где обычно висела отцовская шляпа. Еще больше побледнев, она в отчаянии сжала руки и, испытывая глубочайшее унижение, повернулась к Деронде. Завладев ее ладонями, он с благоговением произнес:

– Майра, позвольте думать, что этот человек не только ваш отец, но и мой; что отныне мы будем вместе переживать и горе, и позор, и счастье. Я скорее готов принять вашу печаль, чем самую светлую радость другой женщины. Умоляю, скажите, что не отвергнете меня, что позволите разделить вашу жизнь. Обещайте стать моей женой – сейчас же, немедленно. Я так долго сомневался, так долго скрывал чувства… Скажите же, что отныне и впредь я могу открыто проявлять и доказывать свою любовь.

Майра не сразу перешла от страдания к блаженному пониманию, что в минуту печали и стыда Даниэль Деронда вручает ей высший дар, который мужчина способен принести женщине. С первых его слов она ощутила спокойствие, объяснив доброту Деронды его чувствами к Эзре, однако постепенно всем ее существом овладело восторженное сознание счастья. Когда же Деронда умолк, она не смогла произнести ни слова, а лишь приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы, как будто это был самый естественный ответ. Потом они долго стояли, глядя друг на друга и держась за руки, пока Майра не прошептала:

– Пойдем порадуем Эзру.