Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 51 страниц)

Глава VII

Можно позавидовать тому энтузиазму, с которым Деронда покупал Мордекаю новую одежду и радовался воображаемому эффекту, который тот произведет, облачившись в серую фланелевую рубашку и коричневый халат, похожий на францисканскую рясу. При этом главная забота заключалась в том, чтобы чистая радость встречи Майры и брата не была нарушена хотя бы малейшим тревожным впечатлением. И все же, обстоятельно подготовившись, Деронда усомнился, не подменяет ли возвышенный эффект более низким: разве Майра не способна, подобно ему самому, острее ощутить исключительность брата среди бедной обстановки? Однако существовали еще и Мейрики, которых следовало расположить к этому излишне погруженному в иудаизм брату, и Деронда ощутил стремление убрать с глаз долой все, что могло возбудить в них неприязнь к евреям.

Склонность его укрепилась бы еще больше, если бы он услышал тихий разговор миссис Мейрик с детьми после того, как Майра ушла в свою комнату.

Помешивая угли в камине, миссис Мейрик распорядилась:

– Кейт, задуй свечу. Пришла пора всем уютно устроиться у огня. Ганс, дорогой, прекрати в девяносто девятый раз смеяться над этими стихами и сядь вместе с нами. Я должна сообщить вам нечто важное.

– Можно подумать, я этого не заметила, мама. Я давным-давно все поняла по твоим глазам и притворным хлопотам, – отозвалась Кейт.

Девочки устроились возле огня, поставив ноги на каминную решетку, а Ганс сел на стул задом наперед и уперся подбородком в спинку.

– Что же, если ты так проницательна, то, может быть, уже знаешь, что брат Майры нашелся! – заявила миссис Мейрик как можно отчетливее.

– Черт возьми! – мгновенно отозвался Ганс.

– Ганс, что ты говоришь? – возмутилась Мэб. – Представь, что мы потеряли тебя.

– Я не могу не огорчаться, – призналась Кейт. – А ее мама? Где она?

– Ее мама умерла.

– Надеюсь, ее брат не плохой человек, – вставила Эми.

– А я надеюсь, что он не ассириец из Хрустального дворца, состоящий из улыбок и драгоценностей, – скептически добавил Ганс.

– Бывают ли на свете более бесчувственные дети? – воскликнула миссис Мейрик. – Вы совсем не думаете о радости Майры.

– Ты же знаешь, мамочка, что Майра почти не помнит брата, – возразила Кейт.

– Люди, потерянные двенадцать лет назад, не должны возвращаться, – заявил Ганс. – Они всегда мешают.

– Ганс! – укоризненно остановила миссис Мейрик. – Если бы ты потерял меня на двадцать лет, я бы подумала…

– Я сказал «на двенадцать», – перебил ее Ганс. – Двенадцать лет – то время, после которого потерянные родственники должны оставаться потерянными.

– Зато как приятно находить людей после долгой разлуки! Есть что рассказать, – вставила Мэб, обнимая колени. – Его нашел принц Камаральзаман?

И миссис Мейрик – как всегда, спокойно и обстоятельно – поведала все, что знала, и в заключение добавила:

– Мистер Деронда испытывает к нему глубочайшее уважение и восхищение, а Мордекая считает необыкновенным человеком и утверждает, что Майра с ее умом и душевной тонкостью способна понять такого брата.

– Деронда помешался на этих иудеях, – с отвращением заявил Ганс и, встав, с грохотом отодвинул стул. – Он старается всеми возможными способами укрепить Майру в ее предрассудках.

– Стыдись, Ганс! Разве можно так говорить о мистере Деронде? – возмутилась Мэб.

– Больше мы никогда не сможем собраться своей тесной компанией, – продолжил Ганс, засунув руки в карманы коричневого вельветового сюртука и нервно расхаживая по комнате. – Этот пророк Илия будет пить с нами чай, а Майра не сможет думать ни о чем другом, кроме развалин Иерусалима. Она потеряет талант – вот увидите – и станет замкнутой и ограниченной, как монашка. Все будет испорчено. А я начну пить и скоро потеряю человеческий облик.

– О, ради всего святого, Ганс! – нетерпеливо воскликнула Кейт. – Я начинаю думать, что мужчины – самые презренные животные на свете. Каждый хочет, чтобы мир вращался только вокруг него, а если что-то не так, сразу становится невыносимым.

– Ох-ох-ох, какой ужас! – простонала Мэб.

– Хотелось бы понять, Ганс, зачем было учиться в университете и постигать сложные науки, если ты так и остался ребенком, – рассудительно заметила Эми. – Надо принять человека, которого Провидение посылает, чтобы ты смог проявить доброту. Нам всем надо его принять.

– Надеюсь, вам понравится этот новый «Плач Иеремии» с продолжением. Это все, – сердито отрезал Ганс, хватая шляпу. – Бесполезно что-то собой представлять, если приходится терпеть общество фанатичных людей, которые смотрят на вас пустыми глазами, а все возражения воспринимают как маленькие сноски к своему тексту. Тогда лучше быть старой калошей. Но я не чувствую себя старой калошей. До свидания, матушка. – Ганс торопливо поцеловал миссис Мейрик в лоб, а по пути к двери снисходительно бросил: – Спокойной ночи, девочки.

– Если бы Майра знала, как ты себя ведешь, – укоризненно заметила Кейт, однако в ответ услышала лишь стук двери и продолжила, обращаясь к матери: – Я очень хочу увидеть ее в тот момент, когда мистер Деронда сообщит новость. Представляю, какой прекрасной она будет.

Однако, хорошенько подумав, Даниэль написал миссис Мейрик письмо, с просьбой не ждать его, а рассказать все самой. Он просто объяснил, что хочет остаться с Мордекаем, а миссис Мейрик приведет к ним Майру, хотя истинная причина отказа заключалась в нежелании выдавать себя за всеобщего благодетеля.

В глубине души Деронда испытывал тревогу, как Мордекай, привыкший долгие годы в одиночестве предаваться своим идеям, встретит сестру. Его чувства к Коэнам, и особенно к маленькому Джейкобу, демонстрировали сердечную привязанность – ведь эти люди в течение многих лет составляли его семью. Деронда отметил, что Мордекай не задавал новых вопросов о Майре и вообще хранил необычное молчание. Казалось, он просто подчинился грядущим изменениям в личной жизни. Покорно облачившись в новую одежду, он лишь заметил с улыбкой:

– Хочу сохранить старое одеяние на память.

Сев в кресло и закрыв глаза в ожидании Майры, он не произнес ни слова, хотя его лицо и руки выдавали волнение. На самом же деле Мордекай испытывал то особое нервное состояние, которое известно только тем из нас, чей ум, давно и привычно двигавшийся в одну известную точку, внезапно свернул с выбранного пути. Чувствительные люди боятся встречи с прошлым, от которого они давно отвернулись. Возможно, эта встреча принесет радость, но даже радость способна внушать ужас.

Деронда ощущал волнение Мордекая и, словно заразившись, волновался сам. Услышав звонок, он вышел, чтобы встретить Майру, и с изумлением обнаружил, что девушка пришла в старой шляпке и в том самом плаще, в котором он впервые ее увидел.

Миссис Мейрик была удивлена не меньше его, когда Майра спустилась из своей комнаты, и спросила, почему она выбрала старую одежду.

– Мой брат беден, и я хочу выглядеть так же, как он, чтобы стать ближе, – ответила Майра.

Она не сомневалась, что найдет брата в одежде работника.

Деронда не позволил себе ни слова по этому поводу, однако устыдился собственных мелочных приготовлений. Они без слов обменялись рукопожатиями: Майра выглядела бледной и испуганной.

Как только Деронда распахнул дверь в комнату, Мордекай встал и устремил нетерпеливый взгляд на девушку. Майра сделала два шага и остановилась. Брат и сестра молча смотрели друг на друга. Майра первой нарушила молчание.

– Эзра, – произнесла она тем самым тоном, которым произносила это слово, когда рассказывала Мейрикам о матери и брате.

Мордекай быстро подошел и положил руки ей на плечи. Он оказался на голову выше и, глядя сверху вниз, нежно проговорил:

– Это голос нашей мамы. Ты помнишь, как она меня звала?

– Да. А ты с любовью отвечал: «Мама!» – Майра обвила руками шею брата и принялась по-детски горячо целовать его лицо. Шляпа упала на пол, и пышные локоны рассыпались по плечам.

– Ах, кудрявая голова, кудрявая голова, – с любовью пробормотал Мордекай, бережно проведя худой ладонью по волосам.

– Ты очень болен, Эзра, – печально заметила Майра, пристально глядя на брата.

– Да, милое дитя. Мне недолго осталось быть с тобой на этом свете, – последовал тихий ответ.

– О, я буду любить тебя, и мы обо всем поговорим, – словно птица, защебетала Майра. – Я расскажу тебе о своей жизни, а ты научишь меня, как стать хорошей иудейкой. Так хотела мама. Все свободное время я буду рядом с тобой. Теперь я работаю и могу содержать нас обоих. О, у меня такие добрые друзья!

До сих пор Майра держалась так, словно не помнила, что рядом кто-то есть, но сейчас, не выпуская руки брата, очаровательно повернулась и посмотрела на миссис Мейрик и Деронду. Миссис Мейрик со счастливым выражением лица уже завоевала сердце Мордекая, а он показался ей значительно более представительным и элегантным, чем сложившийся из рассказов Деронды образ.

– Посмотри на эту прекрасную леди! – воскликнула Майра. – Я была чужой бедной бродяжкой, а она поверила в меня и приняла как дочь. Прошу, подайте руку моему брату, – продолжила она умоляющим тоном и вложила ладонь миссис Мейрик в ладонь Мордекая, а потом сжала их руки и поднесла к своим губам.

– Да пребудет с вами вечное блаженство, – проговорил Мордекай. – Вы помогли исполниться молитве нашей матушки.

– Думаю, нам пора, не так ли? – Деронда взял миссис Мейрик под руку, и они вышли из комнаты.

Деронда опасался, что Майра при нем начнет рассказывать, как он спас ее, и кроме того, уже не боялся оставить брата и сестру наедине.

Глава VIII

Роль Грандкорта как подданного королевства носила величественно пассивный характер и заключалась в наследовании земли. Политические и социальные движения затрагивали Грандкорта исключительно посредством рентного дохода, так что его добросовестному биографу незачем было изучать шлезвиг-гольштейнский вопрос[77]77
  Вопрос о государственной принадлежности земли Шлезвиг-Гольштейн, занимавший в XIX в. важное место в комплексе противоречий между европейскими державами.


[Закрыть], политику Бисмарка, деятельность профсоюзов или последнюю коммерческую панику. Грандкорт просматривал посвященные этим темам газетные статьи, и было бы несправедливо сказать, что взглядам его недоставало широты, поскольку он объединял всех немцев, всех коммерсантов и всех склонных пользоваться дешевым мылом избирателей в общее понятие «дикари». Однако он не предпринимал никаких действий по этим волнующим вопросам – лишь смотрел из-под полуприкрытых век на каждого, кто о них упоминал, и многозначительно молчал, чем вызывал сомнения в умах робких мыслителей.

Однако в сфере личных интересов Грандкорт проявлял качества, свойственные триумфальной дипломатии самого неистового континентального толка.

Ни одно движение Гвендолин в отношении Деронды не избежало его внимания. Грандкорт ни за что не признался бы, что ревнует, ибо ревность подразумевала неуверенность в собственных возможностях пресечь то, что, по его мнению, следовало пресечь. То обстоятельство, что жена предпочитает его обществу общество другого мужчины, Грандкорта ничуть не удручало. Но он хотел, чтобы она ясно ощущала, что ее предпочтения беспомощны в решении любых вопросов, противоречащих его намерениям. Сколько бы капризной нерешительности ни скрывалось за его женитьбой, в понимании брачных уз не существовало ни тени колебания. Грандкорт не раскаивался в женитьбе: она придала его жизни целеустремленность, привнесла новый объект для подчинения своей воле. Не раскаивался он и в выборе супруги. Вкус Грандкорта был и оставался весьма требовательным, и Гвендолин вполне его удовлетворяла. Грандкорта не устроила бы жена, не получившая от него повышения социального статуса; не вызывавшая всеобщего восхищения красотой и манерами; не обладавшая ногтями безупречной формы и изысканными мочками ушей или, пусть даже ногти и уши у нее соответствовали идеалу, не способная вести оживленную беседу и удивлять неожиданными, остроумными ответами. Эти требования вряд ли покажутся чрезмерными, но, наверное, еще меньше джентльменов согласятся с Грандкортом в том, что жена может обладать гордым характером и выйти замуж, руководствуясь иными чувствами помимо страстной преданности.

Грандкорт предпочитал любви господство, поэтому считал, что выбрал подходящую жену, но, возложив на себя роль мужа, не собирался ни в чем чувствовать себя одураченным, а уж тем более представать в свете, который мог быть окрашен жалостью или презрением. И все же его поведение в некоторых случаях так же напоминало ревность, как желтый цвет всегда напоминает желтый, хотя составляется из смеси различных оттенков.

Грандкорт приехал в город раньше обычного, поскольку собирался встретиться с юристами, чтобы оформить завещание, перевести закладные и совершить сделку с дядей относительно наследования Диплоу, к которой его склонила дипломатично, ненавязчиво предъявленная приманка в виде наличных денег. Но немаловажным доводом в пользу жизни в Лондоне послужило желание появиться в свете вместе с выбранной, вопреки всеобщим ожиданиям, красавицей женой. Правда, к восхищению окружающих он относился с полнейшим равнодушием, но чтобы презирать восхищающихся или завистливых зрителей, надо было, чтобы они существовали. Если вы любите встречать улыбки каменным взглядом, то кто-то должен постоянно вам улыбаться – элементарная истина, о которой постоянно забывают те, кто жалуется, что человечество достойно презрения, хотя любое другое проявление лишь разочарует их прожорливое высокомерие. Грандкорт появлялся с молодой женой на великолепных приемах, на прогулках верхом и в экипаже, на балах и обедах. Ему хотелось, чтобы на Гвендолин обращали внимание, чтобы поклонники стремились с ней беседовать: он даже не стал бы возражать против надменного кокетства, – но поведение супруги по отношению к Деронде Грандкорту решительно не нравилось.

После музыкального вечера у леди Мэллинджер, где Грандкорт наблюдал за разговором Гвендолин и Деронды так же пристально, как Ганс, он внес Деронду в список приглашенных вместе с баронетом и его женой с целью доказать, что присутствие или отсутствие этого человека не имело для него ни малейшего значения. Больше того, в тот вечер он воздержался от комментариев по поводу поведения Гвендолин, чтобы не выразить негодование резче, чем позволяла гордость, однако спустя несколько дней как бы вскользь заявил:

– Ничто не делает женщину более вульгарной, чем откровенное стремление с кем-нибудь поговорить и проявить вспыльчивость на людях. Женщина должна обладать хорошими манерами, иначе с ней невозможно выезжать в свет.

Как и предполагалось, Гвендолин поняла, о чем идет речь, и встревожилась: неужели она не умеет вести себя в обществе? Впрочем, выговор мужа лишь усилил ожидание новой встречи с Дерондой. Однако в шумной, насыщенной событиями столичной жизни, все же имевшей для Гвендолин много сторон, удовлетворявших ее самолюбие, это было довольно сложно. И, как всегда происходит в случае глубокого интереса, относительно редкие возможности обменяться с Дерондой несколькими словами приобретали в ее глазах гораздо бо́льшую важность, чем в глазах собеседника. Но чем мог помочь Деронда? Он определенно не избегал Гвендолин – скорее стремился деликатно убедить, что ее доверие не кажется ему нескромным и не умаляет его уважения. Больше того, ему нравилось ее общество – разве могло быть иначе? Гвендолин была не только любопытной загадкой, но в первую очередь прелестной женщиной, за чью судьбу Деронда считал себя ответственным – возможно, напрасно, – тем более что, думая о собственном будущем, представлял его далеким от этого прекрасного печального создания. Однажды он не смог устоять и на миг привлек внимание Гвендолин – точно так же, как схватил бы за руку, чтобы помешать сделать шаг навстречу опасности, и с тех пор она с упрямым постоянством обращалась к нему за помощью.

Как мы уже говорили, Грандкорт своими замечаниями вызывал в душе жены то чувство, которое хотел бы с равнодушным видом подавить. Один из таких моментов имел отношение к Майре. Гвендолин не оставила мысли об уроках пения, видя в них исполнение совета Деронды, и однажды утром за завтраком, подняв глаза от тарелки с креветками, которые не ела, произнесла:

– Пока мы в городе, я хочу брать уроки пения.

– Зачем? – апатично спросил Грандкорт.

– Зачем? – эхом повторила Гвендолин. – За тем, что я не могу есть фуа-гра, от которого сразу хочется спать, не могу курить, не могу ездить в клуб, чтобы испытать желание поскорее оттуда уйти. Я хочу развеять скуку. Какое время кажется тебе удобным? Пока ты занят юридическими и прочими делами, я буду брать уроки у этой маленькой еврейки, чье искусство вызывает бурный восторг.

– Любое, какое пожелаешь. – Отодвинув тарелку, Грандкорт откинулся на спинку стула и посмотрел на жену взглядом ящерицы, не переставая при этом теребить уши сидящего на коленях крошечного спаниеля (Гвендолин невзлюбила собак за то, что они к нему подлизывались). – Не понимаю, с какой стати леди учиться пению? – продолжил он лениво. – Любители выставляют себя на посмешище. Леди не должна рисковать петь на публике, а слушать ее вопли дома тем более не хочется.

– Я люблю откровенность. Именно в ней заключено огромное обаяние мужа, – отозвалась Гвендолин, характерным движением вскинув подбородок и подняв на вилке креветку. Смотреть в ее вареные глаза оказалось приятнее, чем в глаза Грандкорта. – И все же, – добавила она, проглотив унижение, – надеюсь, ты не будешь против, если мисс Лапидот выступит на нашем вечере четвертого числа? Я думала ее пригласить. Ты же знаешь: она пела у леди Брэкеншо и у леди Рэймонд, – а они придают музыке большое значение. Мистер Деронда – сам музыкант и первоклассный знаток – говорит, что для домашних концертов трудно представить пение лучше, чем у нее. По-моему, его мнению можно доверять.

Таким образом Гвендолин хотела метнуть в огород мужа маленький камешек.

– Очень неприлично со стороны Деронды повсюду расхваливать эту особу, – безразличным тоном заявил Грандкорт.

– Неприлично? – покраснев, воскликнула Гвендолин и снова посмотрела на мужа. Пораженная откровенным намеком, она даже не задумалась о том, что обвинение может быть ложным.

– Да. Тем более что леди Мэллинджер оказывает ей покровительство. Ему следовало бы держать язык за зубами. Мужчины отлично понимают, что их связывает.

– Те мужчины, которые судят о других по себе, – резко отозвалась Гвендолин и тут же побледнела от ужаса.

– Разумеется. И женщина должна принять их суждение, иначе с головой окунется куда не следует, – ответил Грандкорт, сознавая, что пытает жену клещами. – Полагаю, ты считаешь Деронду святым.

– Бог мой! Конечно, нет! – возразила Гвендолин, призывая на помощь всю свою выдержку. – Я считаю его не таким чудовищем, как многие другие.

Она встала, неспешно отодвинула стул и вышла из комнаты с видом пьяного, который хочет казаться трезвым. Запершись в спальне, она медленно опустилась в кресло и некоторое время сидела неподвижно. Даже прочитав письмо миссис Глэшер, она не испытала более жестоких чувств, чем сейчас. Внезапно Деронда перестал быть тем, кого она в нем видела, и превратился в призрака. Прежде чем Гвендолин успела задуматься, правда это или вымысел, призрак охватил ее, подобно боли, и лишил способности сопротивляться, напомнив, на каком шатком основании держится ее вера в Деронду, как мало она знает о его жизни, как наивно ее откровение. Его упреки и суровость показались такими же отвратительными, как вся поэзия и возвышенные теории, в чем бы они ни заключались, а красивое лицо предстало маской, самой неприятной из всех свойственных мужчинам.

Все эти чувства и мысли пронеслись со скоростью болезненного сна, а порыв к сопротивлению чрезвычайно напомнил пробуждение. Неожиданно из-за затянувших небо тяжелых мрачных туч выглянуло солнце и согрело ее, сидевшую в каменной неподвижности. Гвендолин слегка пошевелилась и огляделась: за пределами дурного сна существовал мир, а сон ничего не доказывал. Гвендолин встала и, как делала всякий раз, когда хотела освободиться от тяжелого чувства, принялась ходить по комнате, наслаждаясь потоком солнечного света.

– Это неправда! Какая разница, что думает о нем Грандкорт?

Эти слова она повторила несколько раз подряд, но вера к ней не вернулась: это был всего лишь отчаянный крик веры, задавленной нестерпимым удушьем. Разве могла Гвендолин и дальше жить в этом состоянии? Повинуясь одному из настойчивых порывов, она стала обдумывать действия, посредством которых могла убедиться в том, в чем хотела убедиться. Отправиться к леди Мэллинджер и расспросить о Майре? Написать Деронде, чтобы обвинить во лжи, пороке и разрушении мира? Ему Гвендолин не боялась излить горькое негодование своего сердца. Нет, лучше сразу поехать к Майре. Этот план показался более практичным и быстро превратился в единственно возможный. Повод был: пригласить Майру выступить на вечере четвертого числа. А что сказать еще? Как оправдать визит? Об этом Гвендолин не задумывалась – слишком спешила. Если то, что сводило ее с ума, действительно существует, надо немедленно положить этому конец, а что получится – неважно. Она позвонила и спросила, уехал ли уже мистер Грандкорт. Узнав, что уехал, заказала экипаж и начала одеваться, а потом спустилась в гостиную и принялась ходить взад-вперед, не узнавая себя в зеркалах и ничего не замечая в своей золоченой клетке. Скорее всего муж узнает, куда она ездила, и найдет способ наказать. Ну и пусть. В эту минуту она ничего не боялась и хотела лишь одного: удостовериться, что не ошиблась в своем доверии Деронде.

Через несколько минут Гвендолин с беспокойно бьющимся сердцем уже ехала в экипаже, но не замечала, что происходит вокруг – точно так же, как осужденный не замечает коридоров и лестниц по пути в зал суда, – до тех пор, пока не оказалась в гостиной и не осознала, что из соседней комнаты доносится голос Деронды. Внезапное волнение испугало Гвендолин, и она расстегнула перчатки, чтобы тут же снова застегнуть. Так продолжалось до той минуты, пока в гостиную не вошла Майра – совершенно спокойная, с приветливой улыбкой. Облик ее принес облегчение, и, молча подав ей руку, Гвендолин нашла в себе силы улыбнуться в ответ. Голос Деронды по-прежнему звучал в соседней комнате, вселяя смутное ощущение, что правда не так страшна, как кажется. Майра смотрела на нее в безмолвном ожидании. Гвендолин заговорила негромко и даже немного смущенно:

– Возможно, мой визит вызвал у вас недоумение. Наверное, мне следовало написать, но захотелось пригласить лично.

– Увидеть вас приятнее, чем получить письмо, – ответила Майра, удивляясь изменившимся манерам «герцогини Ван Дейка», как называл миссис Грандкорт Ганс.

Свежий цвет и спокойствие лица Майры представляли поразительный контраст с бледными, взволнованными чертами красавицы в изящной шляке, украшенной пером.

– Я думала, – продолжила Гвендолин, – по крайней мере, надеялась, что вы не откажетесь выступить в нашем доме четвертого числа, на таком же вечере, как у леди Брэкеншо. Я буду вам чрезвычайно признательна.

– Я всегда счастлива петь для вас. В десять? – ответила Майра, вновь удивившись, что Гвендолин пришла в еще большее смущение.

– В десять, пожалуйста, – подтвердила она и умолкла, почувствовав, что больше ей сказать нечего.

Но уйти Гвендолин не смогла. Встать и попрощаться оказалось невозможно. В ушах звучал голос Деронды.

– Мистер Деронда находится в соседней комнате? – спросила она наконец.

– Да, – ответила Майра прежним спокойным тоном. – Занимается ивритом с моим братом.

– У вас есть брат? – удивилась Гвендолин, совершенно забыв, что слышала историю Майры от леди Мэллинджер.

– Да, мой дорогой брат болен чахоткой, а мистер Деронда – его лучший друг, так же как и мой, – ответила Майра с жаром.

– Скажите, – почти шепотом произнесла Гвендолин, взяв Майру за руку, – скажите мне правду. Вы уверены в его добродетели? Вам ничего не известно о его порочности? Грехи, в которых обвиняют его люди, ложь?

Могла ли гордая самоуверенная женщина вести себя так по-детски наивно? Но странные слова не вызвали в душе Майры других чувств, кроме торжественного негодования. С неожиданным огнем в глазах и дрожью в голосе она проговорила:

– Что за люди обвиняют его в пороке? Я не поверила бы в его греховность, даже если бы услышала о ней из уст ангела. Он нашел меня, когда я была смертельно несчастна – настолько, что хотела утопиться. Увидев меня, вы приняли бы меня за нищенку, а он отнесся ко мне как к дочери короля: отвез к лучшим на свете женщинам, разыскал моего брата, а теперь почитает его, несмотря на бедность. И брат высоко чтит мистера Деронду. А это дорогого стоит, – добавила она, гордо вскинув голову, – потому что брат мой глубоко образован и мыслит возвышенно. Мистер Деронда говорит, что на свете мало равных ему людей.

В последних словах Майры слышался гнев, направленный на всех, кто усомнился в безупречной добродетели Деронды, в том числе и на Гвендолин, однако та даже не заметила, что Майра сердится, так как не осознавала ничего, кроме главного: Деронда и его жизнь так же мало напоминают представление о нем Грандкорта, как светлое деревенское утро – туманное лондонское, отравленное копотью и газом. Гвендолин сжала руку Майры и торопливо прошептала:

– Спасибо, спасибо. – И, с трудом сознавая, что говорит, добавила: – Мне пора идти. Увидимся четвертого числа. Чрезвычайно вам признательна.

Майра, открывая ей дверь, удивилась, почему она вдруг приняла такой холодный, высокомерный вид.

Действительно, Гвендолин не питала пылких чувств к той, от кого получила облегчение. Необходимость опровергнуть слова Грандкорта о Деронде не позволяла ей думать ни о чем другом, но едва получив удовлетворение, она поспешила уйти, внезапно осознав нелепость собственного присутствия в этом доме и испугавшись, что Деронда ее увидит.

На обратном пути она явственно представила, что ее ждет. У подъезда дома на Гросвенор-сквер экипаж встретил супруг. С зажатой меж пальцев сигарой он помог Гвендолин выйти из кареты и проводил в холл.

Гвендолин сразу направилась в гостиную, чтобы Грандкорт не последовал за ней дальше и тем самым не отрезал путь к отступлению. Опустившись на диван с утомленным видом, она сняла перчатки и потерла лоб, как бы не замечая его присутствия. Однако Грандкорт сел так, что избежать его взгляда оказалось очень трудно.

– Можно спросить, где ты была в столь необычный час? – сквозь зубы процедил Грандкорт.

– О да. Ездила к мисс Лапидот, чтобы пригласить ее выступить у нас, – ответила Гвендолин, разглядывая свои перчатки.

– И спросить об отношениях с Дерондой? – уточнил Грандкорт тихо, с ледяным презрением, показавшимся бедной Гвендолин дьявольским издевательством.

Впервые после свадьбы она осмелилась открыто противостоять мужу: твердо встретив его взгляд, резко ответила:

– Да. То, что ты сказал о нем, – ложь: низкая, подлая ложь.

– Она заверила тебя в этом, не так ли? – парировал Грандкорт еще более презрительно.

Гвендолин молчала. Гнев сменился немой яростью. Как она могла объяснить свою веру? Все доводы, только что такие убедительные и живые, под дыханием мужа мгновенно задохнулись и засохли. Иных доказательств, кроме ее убеждения в невинности Деронды, не существовало, а Грандкорт счел бы это объяснение глупостью. Гвендолин быстро отвернулась, встала и хотела уйти, но муж преградил ей путь.

Поняв свое преимущество, Грандкорт надменно протянул:

– Ее пение здесь ни при чем. Если хочешь, пусть поет. – Немного помолчал и добавил совсем тихо, но властно: – Однако будь добра, больше никогда не появляйся возле того дома. Как моя жена ты должна следовать моим правилам приличия. Став миссис Грандкорт, ты обязалась не попадать в дурацкое положение, а сегодня выставила себя полной дурой. Если продолжишь в том же духе, то скоро станешь предметом обсуждения в клубах, причем в таких выражениях, которые тебе не понравятся. Что ты знаешь о свете? Ты вышла замуж за меня и должна подчиняться моему мнению.

Каждая из этих медленно произнесенных фраз имела для Гвендолин страшную силу. Если бы тихий гипнотический голос принадлежал врачу, объясняющему, что симптомы указывают на смертельную болезнь, она не ощутила бы большей беспомощности. Сейчас ей было позволено уйти, и больше муж ни разу не упомянул о том, что произошло. Он сознавал силу своих слов.

Но несмотря на этот разговор, Гвендолин не рассталась со своей воскресшей верой – скорее ухватилась за нее еще крепче и отчаяннее. Так во времена религиозных преследований протестанты прятали Библию, а католики скрывали распятие, – в зависимости от того, чью сторону занимала власть. Характерно, что помимо сведений о Деронде, ради которых она ездила к Майре, ни сама девушка, ни ее высокочтимый брат не заняли в воображении Гвендолин значительного места. Она восприняла лишь то, что Деронда выступал в роли щедрого благотворителя, а тот факт, что он учит иврит проскользнул мимо сознания.

То впечатление, которое этот визит произвел на Грандкорта, сыграло важную роль в ее постоянной внутренней борьбе и стало причиной ее некоторой внешней перемены, не замеченной никем, кроме Деронды. Одна неделя сменяла другую, принося мимолетные встречи и короткие разговоры, и ему казалось, что Гвендолин ведет себя все более надменно, холодно и сдержанно. Тем более заметными и тревожными становились внезапные вспышки волнения.

На самом же деле она переживала нечто подобное наказанию за упрямство, которое подчиняет только одну половину личности, в то же время усиливая сопротивление другой. Грандкорт не столько понимал, сколько ощущал строптивость жены, а случай с Майрой углубил его подозрения в том, что упрямство проявляется сильнее после встреч с Дерондой. Между ними существовал какой-то «проклятый абсурд»: откровенного флирта Грандкорт не замечал, а во всех остальных направлениях его воображение оказывалось бессильным. Однако этот абсурд явно порождал в сознании жены странное кипение, способное обнаружиться и внешними неприятными проявлениями. Грандкорт ощущал в Гвендолин нечто угрожающее его супружескому спокойствию, и он решил это нечто безоговорочно и безвозвратно искоренить. Но среди избранных им способов был один очень особенный и далеко не столь искусный, как те речи, которые мы только что слышали.

Грандкорт рассудил, что жена должна узнать содержание завещания, однако огласить его сам не мог, поскольку пришлось бы упоминать о миссис Глэшер и ее детях. Открытое признание перед Гвендолин факта их существования вызывало у него крайнее отвращение. Подобно всем гордым, чрезвычайно замкнутым людям Грандкорт даже в житейских мелочах сторонился любых личных подробностей: например, в присутствии жены лакей не смел упоминать о ботинках и носках. Столкновений Грандкорт не выносил и всегда стремился исключить конфликт путем спокойного, но нестерпимого давления на оппонента. В то же время он хотел показать Гвендолин, что ему было хорошо известно, как она выходила за него замуж, будучи осведомленной о его отношениях с Лидией, а потому имел право поднять эту тему сейчас. Некоторые мужчины на его месте изложили бы все, что желали сообщить, в форме письма, однако Грандкорт терпеть не мог писать: даже короткий текст его утомлял, тем более что он давным-давно привык к услугам Лаша. Известно, что живут на свете люди, готовые скорее поступиться собственными интересами, чем сделать что-нибудь настолько неприятное, как написать письмо. Тем более немыслимо, чтобы эти непрактичные персоны окунулись в синтаксис и орфографию ради спасения чьих-то чувств. Грандкорту даже в голову не пришло, что он должен, может или хочет объясниться с Гвендолин в письменном виде. Единственным доступным средством коммуникации он видел Лаша, который, по его мнению, служил точно таким же инструментом, как бумага и перо. Однако даже здесь Грандкорт проявил сдержанность и не произнес ни слова, способного вызвать у Лаша дерзкое сочувствие любому предполагаемому недовольству браком, который тот с самого начала не одобрял. Кто из имеющих наперсника людей не совершает ошибки, недооценивая его проницательность и переоценивая собственное умение хранить секреты? Грандкорт никогда не скрывал от Лаша своих внешних обстоятельств: беспорядочности, долгов, нехватки наличных денег; ограничения касались лишь того, что ему было позволено говорить патрону. Незаменимый инструмент в человеческом облике стал настолько привычным, что близость его в Лондоне показалась возвращением необходимого удобства. В результате Лаш знал все тонкости завещания более конкретно, чем сам завещатель.