Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 51 страниц)

С этими словами сидевший возле огня Мордекай встал и положил руку на небольшую каминную полку. Возбуждение его росло, хотя голос, поначалу необычайно сильный, заметно слабел и становился хриплым.

– Стоит ли удивляться? Ночь снизошла на них, и они утратили зрение. В темноте трудно что-нибудь рассмотреть. Солнце осветило пророков, а их день остался во мраке. Их ритуалы напоминают безымянные реликвии. Но разве даже главные неиудейские народы не имеют невежественного большинства? Они презирают наши безграмотные обряды. Но куда страшнее безграмотность, не соблюдающая обрядов, опустившаяся до хитрой жадности лисы, для которой любой закон – всего лишь ловушка или лай встревоженной собаки. Под высохшей до состояния предрассудка памятью таится упадок. Среди живущей на трех континентах невежественной массы, соблюдающей наши обычаи и приносящей покаяние божественному единству, душа иудаизма не мертва. Возродите органический центр еврейского народа: позвольте единому Израилю, создавшему и взрастившему религию, стать материальной реальностью. Глядя в сторону своей земли и государства, наш рассеянный по всему миру народ сможет познать достоинство национальной жизни, имеющей собственный голос среди народов Востока и Запада. Тогда мудрость и искусность наших братьев смогут, как в древние времена, стать средством общения и понимания. Пусть это придет, живое тепло достигнет отдаленных уголков Израиля, а предрассудки исчезнут не от позорного отступничества, а от яркого света великих событий, расширяющих чувство и превращающих знание в молодой побег возлюбленных воспоминаний.

Голос Мордекая ослаб, однако не стал менее впечатляющим: чахоточный блеск глаз восполнил недостающую силу. Источником необыкновенного возбуждения послужило присутствие Деронды. Именно ради него, не жалея сил, пророчествовал Мордекай, для которого этот момент обладал силой завещания. Он не смотрел на Деронду: в эти минуты он не видел ничего вокруг и даже вряд ли заметил бы, если бы кто-нибудь схватил его за руку. В сознании Деронды вновь прозвучали сказанные ранее слова: «Вы должны не только помочь, но стать моей душой: верить в то же, во что верю я; действовать по моим законам; разделять мои надежды; созерцать те образы, на которые я указываю; видеть славу там, где вижу ее я!» Сейчас они приобрели особый пафос. Перед ним в живой, страдающей реальности предстал тот, кто до сих пор казался лишь результатом воображения. Человек, погруженный в бедность и безвестность, ослабленный болезнью, сознающий приближение смерти, но все-таки активно живущий в невидимом прошлом и будущем, сожалел лишь о том, что не сможет увидеть тот светлый день, о котором мечтал, – далекий день, в лучах которого ему не суждено согреться, но которому он отдал всю страсть своей пылкой души.

Мордекай снова сел, и все присутствующие посмотрели на него с откровенной добротой и нескрываемым сочувствием. Однако случилось так, что тот, кто питал к нему наибольшую симпатию, испытал и острую потребность возразить. Добродушный и рассудительный Гидеон заговорил первым:

– Ты по-своему смотришь на вещи, Мордекай, и, как утверждаешь, считаешь свой взгляд разумным. Знаю, что ты не рассчитываешь на чудесное возрождение Иудеи. Но ведь тебе, так же как и мне, известно, что эта тема обросла множеством нелепостей как со стороны евреев, так и со стороны христиан. А что касается связи нашего народа с палестинцами, то она породила только растлевающие предрассудки и закон о бедных. Распутников и бездельников он считает трудоспособными бедняками, после смерти заслуживающими особой заботы архангела Гавриила. Бесполезно бороться с фактами, мы должны ими руководствоваться – вот что я называю разумным подходом. Самые образованные и либеральные из тех, кто исповедует нашу религию, выступают за очищение литургии от таких понятий, как «буквальное исполнение пророчеств о возрождении еврейского царства» и ему подобных. К тому же избавленный от нескольких бесполезных обрядов иудаизм станет самой простой из всех религий – не барьером, а средством объединения с остальным миром.

– Просто как дерево, – заметил Пэш, иронично усмехнувшись. – Нужно лишь с корнем вырвать его из земли, оборвать листья, снять кору, обрубить все неровности, пригладить сверху и снизу. После этого его можно положить куда угодно: вреда не будет, больше оно не прорастет. Можно сделать трость, а можно бросить в костер вместе с остальным мусором. Не понимаю, почему наш мусор должен считаться более почтенным, чем мусор брахманизма или буддизма.

– Пэш, ты говоришь так потому, что утратил сердце иудея, – возразил Мордекай. – Я восхваляю не предрассудки, а живительные родники спасительной веры. Что есть рост, наполнение, развитие? Ты начал с этого вопроса, а я прилагаю его к истории нашего народа. Я утверждаю, что, пока наши люди не вернут себе единую национальность, их жизнь, вдохновлявшая весь мир, не достигнет своего высшего проявления. Что мне до того, что десять колен Израилевых бесследно исчезли или что многочисленные дети Иуды смешались с населением других стран? Посмотри на наших сынов! Да, их одежды разорваны, они повержены, осквернены и затоптаны, но на их груди сияет драгоценный знак. Пусть богачи, короли коммерции, постигшие все науки и искусства, ораторы, политические деятели, в чьих жилах течет еврейская кровь, а ум полон гибкости еврейского гения, – пусть все они скажут: «Мы поднимаем знамя, мы объединяемся в труде тяжелом, но благородном, как труд Моисея и Эзры». У них достаточно богатства, чтобы выкупить свою землю у развращенных, обнищавших захватчиков. Они обладают умением политика, чтобы интриговать; красноречием оратора, чтобы убеждать. Разве нет среди нас пророка или поэта, способного заставить уши христианской Европы пылать от стыда перед ужасным позором междоусобной борьбы, на которую Турция смотрит как на смертельную драку зверей, для которой предоставила арену? В нас достаточно мудрости, чтобы создать новое государство – благородное, простое, справедливое, как в прежние дни. Тогда наш народ обретет естественный центр – сердце и разум, чтобы наблюдать, направлять и действовать. Оскорбленный еврей получит право на защиту в суде наций точно так же, как оскорбленный американец или англичанин. А весь мир выиграет ничуть не меньше, чем выиграет Израиль: ведь в сердце Востока появится государство, несущее в своей груди культуру и понимание всех великих стран. Появится призванная остановить вражду земля, нейтральная территория на Востоке – такая же, какой для западного мира является Бельгия. Конечно, возникнут немалые трудности. Знаю, что они неизбежны. Но если в нашем народе вспыхнет огонь возвышенного подвига, работа пойдет.

– Да, Мордекай, можно с уверенностью утверждать, что, как только твою доктрину примут великие игроки биржи и высоколобые профессора, все трудности исчезнут как дым, – иронично заключил Пэш.

Деронда, наделенный природным сочувствием к тем, в чью сторону нацелены стрелы презрения, не смог не ответить на выпад Пэша и заявил:

– Если мы обратимся к истории, то с изумлением увидим, что многие великие перевороты поначалу казались безнадежными. Возьмем в качестве примера то, о чем все мы слышали: успешное объединение Италии, которое наверняка скоро завершится полной победой. Вспомните рассказ Джузеппе Мадзини[69]69
  Мадзини Джузеппе (1805–1872) – итальянский патриот, один из вождей итальянского национально-освободительного движения.


[Закрыть] о юношеском стремлении к восстановлению величия родной страны и обретению новой свободы. Сколько усилий он приложил, чтобы возбудить высокое чувство в других молодых людях и вдохновить их на подвиги. Почти все, что существовало вокруг, противилось замыслу. Соотечественники проявляли невежество или безразличие; правительства действовали враждебно; Европа не верила в успех. Конечно, те, кто презрительно наблюдал со стороны, часто выглядели мудрыми. И все-таки теперь мы видим, что пророчество оказалось на его стороне. До тех пор пока теплятся остатки национального самосознания, нельзя утверждать, что не наступит день его возрождения.

– Аминь, – произнес Мордекай, для которого слова Деронды стали лучшим лекарством. – Необходим фермент. Необходима искра. Мысль о наследии Израиля бьется в пульсе миллионов людей. Она живет в их жилах как непознанная сила, как утреннее возбуждение толпы. Она подобна врожденной части памяти, словно во сне бродящей среди надписей на стенах, которые созерцает, но не может распознать и обратить в речь. Пусть вспыхнет факел еврейского единения! Пусть разум Израиля раскроется в великом практическом деянии. Пусть начнется новое переселение, новое превращение Израиля в страну, чьи сыны по-прежнему будут встречаться в самых дальних уголках земли подобно сынам Англии и Германии. Пусть бизнес уводит их далеко от родины: все равно у них останется дом, очаг и суд по законам своей страны. Готов ли кто-нибудь сказать, что этого не может быть? Барух Спиноза[70]70
  Спиноза Барух (1632–1677) – нидерландский философ.


[Закрыть] не обладал преданным еврейским сердцем, хотя разум его вскормлен грудью еврейской традиции. Он выставил напоказ наготу отца и провозгласил: «Те, кто его презирает, несут высшую мудрость». И все же Барух Спиноза признался, что не видит причин, почему сыны Израиля не могут снова стать избранным народом. Кто смеет утверждать, что наша история и наша литература мертвы? Разве они не так же живы, как история и литература Греции и Рима, вдохновившие революции, воспламенившие мысль Европы и заставившие трепетать неправедные силы? Это наследие восстало из могилы. А наше наследие никогда не переставало трепетать в миллионах человеческих душ.

Мордекай вскинул руки и умолк. Гидеон был явно тронут, и хотя не удержался от возражения, голос его звучал мягче и дружелюбнее, чем прежде.

– С одной стороны, хорошо, что ты, Мордекай, умеешь так много извлечь из наших воспоминаний и нашего наследия, – заговорил Гидеон. – Но существует и другая сторона, наполненная не только благодарностью и безобидным величием. Наш народ унаследовал и изрядную долю ненависти. Вокруг до сих пор витают многочисленные проклятия и затаенная вражда, дошедшие со времен преследования. Почему ты говоришь только о хорошем и забываешь все дурное?

– Я не прошу для еврейского народа ничего другого, кроме добра, обещающего добро всем другим народам, – ответил Мордекай. – Дух нашей религии есть любовь, а не ненависть. Учитель сказал, что преступление против человека хуже преступления против Бога. И стоит ли удивляться тому, что ненависть не гаснет в душах евреев, чьи предки жили в невежестве и угнетении? Стоит ли удивляться? Ведь ненависть есть и в душах христиан. Наша жизнь состояла в распространении света. Пусть же центральный костер разгорится снова и свет распространится далеко вокруг. Наши униженные презрением братья научатся думать о священной земле не как о месте праведной нищеты, пригодном лишь для ожидания смерти в предосудительной праздности. Они станут думать о республике, где еврейский дух выкажет свое величие, основав новое государство на древних правилах, очищенных и обогащенных тем неизмеримым опытом, который наши великие сыновья почерпнули из глубины веков. Сколько времени потребуется для этого? Прошло всего лишь два века с тех пор, как первые переселенцы основали великую североамериканскую нацию. Народ ее рос подобно сливающимся рекам: каждый приходил со своими обычаями и со своей верой. И наконец сто лет назад появились новые мирные герои, которые основали великую нацию, опираясь на лучшие европейские принципы. Так пусть же и наши мудрые и богатые братья предстанут героями! Они знают прошлое Востока и Запада, видят примеры лучшей жизни. Новая Персия с ее очищенной религией прославилась в искусстве и мудрости. Так же прославится и новая Иудея – расположенная между Востоком и Западом обитель примирения. Скажет ли кто-нибудь, что пророческое ви́дение нашего народа безнадежно замешано на безрассудстве и фанатизме? Что ангел прогресса не имеет ничего общего с иудаизмом – засыпанном землей городом, мимо которого, словно мимо заброшенного поля, несутся водные потоки? Я утверждаю, что важнейшее условие возрождения народа заключается в его выборе. Сыны Йеуды[71]71
  Йеуды – родоначальник одного из двенадцати колен Израилевых.


[Закрыть] должны сделать свой выбор для того, чтобы их снова выбрал Бог. Время Мессии наступит тогда, когда Израиль проявит волю к созданию национального символа. Нил вышел из берегов и затопил все вокруг, но египтяне покорили его: принялись строить оросительные каналы и превратили свою землю в цветущую долину. Должен ли человек, чья душа наделена величием проницательности и решимости, отречься от своих достоинств и сказать: «Я всего лишь наблюдатель, а потому не требуйте от меня ни выбора, ни цели»? Вот в чем заключается проклятие нынешнего времени. Божественный принцип нашего народа – это действие, выбор и мудрая память. Давайте восстанем против проклятия и поможем приблизить собственное светлое будущее и светлое будущее всего мира. Не станем отказываться от нашего высшего дара и говорить: «Сделаем вид, что нас здесь нет», – но выберем наше богатое наследие и приступим к осуществлению братства в нашем народе, а затем и в неиудейского мире. Таково мое видение, и оно непременно исполнится.

Последние слова были произнесены шепотом. Мордекай опустил голову и закрыл глаза. Все молчали. Мордекай не впервые озвучивал свои идеи, но сегодня излагал их с особым пламенным воодушевлением. До сих пор он всегда призывал на борьбу других, сам оставаясь безучастным. Однако присутствие Деронды озарило Мордекая надеждой на исполнение мечты и превратило теорию в страстную уверенность. Опустошенный, он опустился на стул, устремив взгляд куда-то вдаль.

Все почувствовали, что разговор завершился. Возвышенная торжественность Мордекая не допускала дискуссии. Казалось, сегодня любители философии собрались, чтобы услышать трубный глас шофара[72]72
  Еврейский ритуальный духовой музыкальный инструмент.


[Закрыть]. Вот он прозвучал, и теперь не оставалось ничего иного, кроме как разойтись. Каждый счел своим долгом попрощаться с Мордекаем лично, однако тот сохранял сосредоточенную неподвижность и ничего не слышал. Меньше чем через десять минут в комнате не осталось никого, кроме Деронды и Мордекая.

Глава III

Спустя несколько минут странная тишина проникла в сознание Мордекая, и он взглянул на Деронду без тени недоумения или удивления, но с выражением спокойного удовлетворения. Деронда придвинул к нему свой стул, чтобы говорить, не повышая голоса. Мордекай заговорил так тихо, как будто думал вслух, не пытаясь вступить в беседу:

– В учении каббалы умершие души снова и снова возрождаются в новых телах до тех пор, пока не достигнут совершенной чистоты. Освобожденная из обветшалого тела душа может соединиться с другой, жаждущей встречи, чтобы вместе достичь совершенства и закончить земную жизнь. Когда моя скитальческая душа освободится из этого усталого тела, то присоединится к вашей и исполнит предначертанную ей миссию.

Мордекай умолк, и Деронда, чувствуя, что он ждет ответа, заговорил предельно откровенно:

– Я сделаю все, на что способен, чтобы наполнить вашу жизнь истинным значением.

– Знаю, – ответил Мордекай со спокойной уверенностью. – Я это услышал. Вы все видите; вы стоите рядом со мной на горе прозрения и созерцаете пути, отвергаемые другими. – Он немного помолчал и задумчиво продолжил: – Вы подхватите мою жизнь с той минуты, когда она сломается. Однажды в Триесте со мной произошел такой случай. Набережную освещало яркое утреннее солнце, одежды людей всех национальностей сияли, словно драгоценности. Корабли отчаливали один за другим. До отхода греческого судна, на котором мы плыли в Бейрут, оставался час. Я путешествовал вместе с купцом, исполняя обязанности секретаря и компаньона. Хотел увидеть земли и людей Востока, чтобы получить более полное представление о мире. Тогда я дышал так же свободно, как вы; обладал легкой поступью и выносливостью юноши; мог голодать и спать на голой земле. Я обручился с бедностью и любил свою невесту, ибо бедность означала волю. Сердце мое ликовало. Стоя на набережной, где сама земля излучала свет, а тени несли лазурное великолепие ставших видимыми духов, я чувствовал, как меня подхватил поток новой блистательной жизни, и мое короткое существование, казалось, растворилось и затерялось в неизвестности. Рыдание вырвалось из груди, не выдержавшей блаженства. Так я и стоял, ожидая товарища, как вдруг он подошел и произнес: «Эзра, я был на почте. Вот тебе письмо».

– Эзра! – воскликнул Деронда, не в силах скрыть изумления.

– Эзра, – утвердительно повторил погруженный в размышления Мордекай. – Я ждал письма, так как регулярно писал матушке. Звучание собственного имени подействовало подобно прикосновению жезла, приказавшего вернуться в тело, из которого я освободился. Я открыл письмо, и имя снова вырвалось криком, вернувшим меня с небес на землю: «Эзра, сын мой!»

Погрузившись в воспоминания, Мордекай умолк. Деронда едва дышал, с трепетом ожидая продолжения. Наконец Мордекай снова заговорил:

– О моей матери можно было сказать: «Дети ее поднимутся и назовут благословенной». К ней могли относиться слова нашего великого учителя, который при звуке шагов матери вставал и произносил: «Грядет величие вечности!» Письмо было криком боли и отчаяния, криком матери, лишенной своих детей. Я был старшим. Смерть унесла четырех младенцев – одного за другим. Затем, наконец, на свет явилась моя сестренка, ставшая главной радостью материнского сердца. А в письме она взывала в неутолимом горе: «Эзра, сын мой! Я лишилась ее. Он забрал ее с собой, оставив мне лишь позор. Они никогда больше не вернутся. – Мордекай накрыл ладонью руку Деронды и печально проговорил: – Меня ждала участь Израиля. За грех отца я должен был отказаться от святого дела, и душа моя отправилась в изгнание. Та, которая дала мне жизнь, оказалась в отчаянии, позоре, безысходности. Мгновенно и бесповоротно я решил вернуться. Дух матери и дух ее отцов, обладавших достойными еврейскими сердцами, восстал во мне и побудил к действию. Бог, в котором живет вселенная, проявился в сознании силой послушания. Я отправился в полный лишений путь, чтобы сберечь для нее скудные деньги. Я покинул солнечный край, чтобы вернуться в сырость и лютый холод. В конце пути одну ночь я провел на снегу, под открытым небом, и с того момента началась моя медленная смерть.

Мордекай убрал руку и устремил взор в пространство, а Деронда решительно подавил упрямо множившиеся вопросы. Пока мудрец пребывал в таком состоянии, нельзя было требовать иных признаний, кроме тех, что рождались в его душе.

– Я должен был работать. Мы жили в нищете, так как кредиторы отца все отобрали. Не выдержав страданий, матушка тяжело заболела. Временами она не могла стоять от мучительного биения сердца и погружалась в ужасные видения: ей казалось, что сестру воспитывают в пороке. По ночам, слыша, как она плачет, я вставал, и мы вместе простирали руки в молитве, изливая души в желании, чтобы наша Майра могла избежать зла.

– Майра? – переспросил Деронда, чтобы убедиться, что слух его не обманул. – Вы сказали «Майра»?

– Так звали мою сестренку. После молитвы мать наконец засыпала и некоторое время отдыхала. Ее мучения продлились четыре года, и даже за минуту до смерти мы возносили ту же молитву: я вслух, она – молча, – а потом душа ее отлетела на крыльях.

– И вы больше ничего не слышали о сестре? – спросил Деронда, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Ничего и никогда. Я не знаю, помогла ли Майре наша молитва, уберегла ли от порока. Не знаю, не знаю. Ядовитая воля греха сильна. Она отравила мою жизнь и довела до могилы мать. Я остался один среди болезни и страданий. Но теперь все в прошлом. – Мордекай снова положил ладонь на руку Деронды и взглянул с радостной надеждой умирающего от чахотки человека. – Мне не о чем сожалеть. Мое дело будет продолжено с честью. Да, я исполню свой долг. Я буду жить в вас. Буду жить в вас.

Он судорожно сжал руку глубоко взволнованного собеседника. Уверенность в том, что перед ним брат Майры, придало странному отношению Деронды к Мордекаю особенную торжественность и нежность. Но он молчал, опасаясь сказать чахоточному еврею в его возбужденном состоянии правду о сестре. Наконец Мордекай вернулся к действительности и попросил:

– Пойдемте. Я не могу больше разговаривать.

Перед дверью Коэна они простились без единого слова – просто пожав друг другу руку.

Деронда испытывал смешанные чувства: и радость, и тревогу. Радость – оттого что брат Майры оказался более чем достойным родства с ней (впрочем, эта радость носила оттенок печали – ведь воссоединение брата и сестры на самом деле представляло собой начало вечной разлуки). Тревогу вызывала мысль, как новость подействует на обоих и что нужно сделать, чтобы заранее подготовить обе стороны. Несмотря на доброту Коэнов, Деронда решил, насколько это возможно, отдалить их знакомство с Майрой до тех пор, пока она не проникнется к ним глубокой благодарностью за заботу о брате. В любом случае хотелось создать Мордекаю условия, не только более соответствующие его слабому здоровью, но и допускающие свободное общение, хотя Деронда был уверен, что Майра поселится вместе с братом и скрасит ему драгоценный остаток жизни. В героической драме великие признания не отягощаются жизненными подробностями, а Деронда, несомненно, питал столь же почтительный интерес к Мордекаю и Майре, какой испытал бы к потомкам Агамемнона. И все же он заботился о судьбах людей, обитающих на темных улицах нашей земной жизни, а не вознесшихся к созвездьям, и ясно сознавал трудность и деликатность задачи. Особенно сложным казалось убедить Мордекая сменить место жительства и привычки.

В чувствах Майры Деронда не сомневался: сестра объединится с братом в любви к ушедшей матери и в полной мере осознает его величие. Да, величие. Именно этим словом Деронда определял впечатление, которое произвел на него рассказ Мордекая. Он сказал себе – возможно, в противовес духу отрицания, – что человек, чьи мысли порой странны до эксцентричности, поистине велик. Чахоточный еврейский работник в бедной одежде, из милости живущий у чужих людей и страстно проповедующий перед теми, кто принимают его мысли столь же поверхностно, как фламандцы принимают божественный звон колоколов, звучащий над рыночной площадью, обладал всеми элементами величия. Ум его твердо, энергично двигался в едином марше с судьбами человечества, в то же время прислушиваясь к шагам отдельного, нуждающегося в сочувственном внимании человека. Он постиг и выбрал высокую жизненную цель, но проявил тихий героизм, свернув с пути свершений по призыву душевного долга, столь же близкого нам, как близок сердцу птицы голод ее неоперившегося птенца.

В этот вечер Деронда ясно понял, что остаток этой страстной жизни отныне находится на его попечении. Его больно задело то дружеское и в то же время снисходительное равнодушие, с которым слушали Мордекая члены философского клуба. Однако переживание из-за того малого пространства, которое отведено возвышенным идеям в обыкновенных умах, расширило его собственный горизонт. В то время как терпимость всегда казалась Деронде самой простой позицией, в характере его существовала еще одна черта, также способная обернуться слабостью: нежелание показаться исключительным или рискнуть тщетной настойчивостью в отношении собственных взглядов. Однако сейчас подобная осторожность вызвала презрение: впервые в жизни Деронда увидел полную картину реальной жизни, сжигающей себя в одиноком энтузиазме. Перед ним предстал человек, павший жертвой мрачных обстоятельств и стоявший в стороне от людей, чья речь, в силу непонимания окружающими, превращалась в беседу с самим собой, до тех пор пока он наконец не приблизится к невидимым берегам, а луч признания не осветит его грустное одиночество. Но, возможно, с ним произойдет то же самое, что случилось с умирающим Коперником, который смог коснуться первой печатной копии своей книги, уже утратив чувство осязания, и лишь смутно увидеть ее сквозь сгустившуюся мглу.

Судьба свела Деронду с духовным изгнанником. Подчиняясь собственной природе, он ощутил отношения с ним как сильнейшую привязанность и почувствовал те обязанности, которые возлагала на него эта встреча. Деронда не обладал иудейским сознанием, однако испытывал тоску – особенно острую из-за печального пробела в биографии – по признанным семейным и общественным связям. Чувство его созрело для нелегкого смирения. Именно поэтому он с готовностью взялся за решение нелегкой задачи, снова и снова думая о миссис Мейрик как о своей главной помощнице. Доброй умной хозяйке гостеприимного дома предстояло первой узнать о том, что брат Майры нашелся. К счастью, лучшее в Лондоне место для чахоточного больного располагалось недалеко от маленького дома в Челси, и Деронда стал тщательно обдумывать, каким образом превратить меблированную квартиру в слабое подобие элегантного дома, украсив ее своими дорогими книгами в кожаных переплетах, удобными креслами и любимыми барельефами Мильтона и Данте. Но разве не предстояло Майре украсить жизнь брата своим присутствием? Какая мебель способна придать комнате такую же безупречность, как нежное женское личико? Есть ли на свете гармония звуков, сравнимая с тонкими модуляциями ее голоса? Деронда подумал, что Мордекай не напрасно остановил выбор именно на нем: во всяком случае, он обретет чудесную сестру, чья любовь ждет воплощения.