Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 51 страниц)

Глава VI

Возвращаясь на родину, Деронда чувствовал себя другим человеком. Когда он отправлялся в Геную, то не представлял, каким образом воплотятся его сокровенные мечты и стремления. Вернулся же он, обладая чем-то вроде хартии, дарующей то самое наследственное право, к которому тайно стремилось честолюбие. Он привез с собой нечто большее, чем свобода: осознание, что с радостью принятые обязательства заставляют его следовать именно туда, куда тайно манило сердце, – даже если ничто не предвещало удовлетворения заветного желания. С того часа, как он покинул дом в Челси после спасения Майры от смерти, молодая еврейка заняла в душе Даниэля особое место, лишив притягательности другой образ и контрастно подчеркнув его отрицательные черты. Печальная участь бедной Гвендолин заключалась в том, что ее страстное доверие к Деронде возбуждало в его душе неподдельную жалость, в то время как нежность и любовь незамутненным потоком устремлялись к другому человеку. Больше того, после переезда Майры к брату эта любовь только усилилась. Чистый образ неизменно присутствовал в мыслях Даниэля, заставляя держаться в стороне от поступков, способных разочаровать Мордекая. Однако Деронда воспринимал это чувство так, как мы воспринимаем страстное желание, которое проще заглушить другими мыслями, чем признаться в нем даже самому себе, и только в разговоре с матерью он впервые открыто сказал, что любит молодую еврейку. Да, именно мать заставила Даниэля открыто признать любовь – точно так же, как Джозеф Калонимос заставил точно и определенно сформулировать главное дело жизни. Решимость, проявившаяся в Деронде при этой перемене, удивляла даже его самого. Казалось, обретя родословную, вместе с ней он получил новую душу. Отныне мысли и суждения не бродили в лабиринте общих, неопределенных симпатий, а сосредоточивались на одном предмете. Деронда стремился снова оказаться рядом с Мордекаем и Майрой, столь близкими его сердцу, хотя и с горечью полагал, что чувства Майры к нему далеки от любви. Ни один мужчина не рискнет поразить женщину внезапным проявлением чувств, когда она воспринимает его неким подобием лорд-канцлера. Разумнее выбрать более легкий путь.

Стоит ли удивляться, что Деронда не придумал ничего лучше, как прямо с вокзала отправиться в Бромптон, в дом на маленькой площади?

Это было в тот самый день, когда Майра встретила отца. Глубоко тронутый ее горем и своими печальными воспоминаниями, Мордекай сидел неподвижно, не замечая течения времени. Упавшие на пол листки рукописей так и валялись в беспорядке. На камине мерно тикали часы, свет за окном тускнел. Забыв, что пора ужинать, Майра не отходила от брата и, глядя на его болезненное лицо, думала, что так, наверное, он будет выглядеть после того, как душа покинет измученное тело. Мысль, что скоро смерть может лишить ее горячо любимого брата, приходила всякий раз, когда доводилось видеть его осунувшееся лицо. Жизнь снова предстала перед Майрой с повторениями прошлых горестей. За порогом маячила тень живого отца и умершей матери.

Неожиданно дверь открылась, и из коридора донесся знакомый голос:

– Это Даниэль Деронда. Можно войти?

– Входи! Входи! – ответил Мордекай и, светясь от радости, встал.

Он совсем не удивился его появлению, как будто расстался с другом только сегодня утром и ждал его вечернего визита, а вот Майра, покраснев, вскочила с взволнованным ожиданием чего-то плохого.

И все же, стоило Деронде войти, все сомнения сразу отступили, как будто дождь прекратился и вышло солнце. Никакие тучи не могли затмить нежное сияние момента. Протянув руки Майре и Мордекаю, Деронда на миг застыл в торжественном молчании, внимательно глядя на обоих.

– Что-нибудь случилось? – наконец спросил он, заметив озабоченность на их лицах.

– Не станем сейчас обсуждать неприятности, – сказал Мордекай. – Твое лицо сияет радостью, так пусть же радость станет общей.

Они сели, и Деронда многозначительно произнес:

– Вы правы. У меня радость, которая останется с нами навсегда, какие бы неприятности ни произошли. Я не назвал цель своего путешествия за границу, однако теперь имею право сказать: я ездил, чтобы узнать о своем происхождении. И вы оказались правы: в моих жилах действительно течет еврейская кровь.

Мужчины обменялись рукопожатиями, и при этом глаза Мордекая так вспыхнули, что Майре показалось, будто его пронзило электрическим разрядом.

– Мы принадлежим одному народу, – между тем продолжил Деронда. – Наши души обладают единым призванием. Нас не разлучит ни жизнь, ни смерть.

Мордекай громким шепотом произнес на иврите еврейскую молитву:

– Наш Бог и Бог наших отцов.

Майра опустилась на колени возле брата и заглянула в счастливое лицо, еще недавно казавшееся смертной маской. Сейчас она не думала, какие последствия это известие несет для ее собственной жизни, а думала лишь о брате.

– Дело не только в том, что я еврей, – продолжил Деронда, наслаждаясь моментом. – Оказалось, что я принадлежу к старинной семье, которая свято соблюдала учение и традиции нашего народа: эта ветвь испанских евреев дала миру много образованных и деятельных людей. Больше того, теперь мне принадлежит то наследие, которое позволит нам приблизиться к предкам. Мой дед, Даниэль Каризи, сохранил старинные манускрипты и исторические документы в надежде передать их внуку. И вот надежда его исполнена, вопреки попыткам лишить меня истинного родства. Я привез шкатулку с этими бумагами, и сейчас она здесь, внизу. Я хочу оставить ее вам, Мордекай, чтобы вы помогли мне разобрать и прочесть рукописи.

Счастливый взгляд Деронды подействовал на Майру подобно слишком яркому солнечному свету, и, невольно подумав о том, как миссис Грандкорт воспримет новый поворот событий, она покраснела и поспешно встала. Деронда же вообразил, что испугал Майру слишком пристальным откровенным взглядом. Если Майра не готова ответить ему взаимностью, то в условиях неизбежного и частого общения любое навязчивое проявление внимания не вызовет в ее душе ничего, кроме неприязни.

Пока Деронда и Майра переживали сомнения, Мордекай заговорил с обычной убежденностью:

– Даниэль, в самом начале нашего знакомства я сказал тебе, что нам не дано знать, куда ведут все пути Провидения. Все на свете связано в той Вездесущности, которая является местом и обителью мира, а события не больше чем стекло, сквозь которое мы видим некоторые из путей. И если кажется, что греховная, враждебная людская воля подготовила тебя, как когда-то Моисея, к беззаветному служению своему народу, это зависит от иного порядка, чем направляющий наши шаги закон. Злая воля способна творить благо, пробуждая добрую волю. Благословен лишь народ, в котором и простые люди, и просвещенные мудрецы живут в покорности законам справедливости и любви. Пойми: только твоя исполненная любви воля проложила главный путь и уничтожила воздействие зла. Исполнив долг в отношении Майры и найдя ее брата во плоти, твоя душа подготовилась с радостью встретить послание Всевышнего: «Узри множество собратьев своих».

– Вы с Майрой стали моими учителями, – ответил Деронда. – Если бы откровение явилось прежде, чем я узнал вас обоих, думаю, мой ум восстал бы против него. Возможно, тогда я подумал бы так: «Если бы можно было выбирать, я не стал бы евреем». А сейчас я чувствую, как все мое существо радуется истине.

Говоря это, Деронда живо представил первую встречу в книжном магазине и свое холодное равнодушие к пророческой убежденности странного человека. Радуясь возможности удовлетворить сокровенное ожидание друга, смотревшего так, как смотрит терпеливый наблюдатель, наконец-то увидевший на скале свет маяка, Деронда продолжил с новым пылом:

– Только благодаря вашему вдохновению я различил в тумане то, что может стать главной целью моей жизни. Вы придали форму неясному стремлению – унаследованному от многих поколений предков результату страстных размышлений, особенно ярко воплотившихся в идеях моего деда. С тех пор как начал читать и думать, я постоянно мечтал о служении высокой цели. Вы показали мне эту цель: объединить наш народ, вопреки ереси. Вы сказали: «Религия объединила нас, прежде чем разъединила. Создала народ, прежде чем сотворила раббанитов и караимов». Теперь я готов попытаться возродить единство, готов воплотить в жизнь ваши идеи. Провал не станет постыдным. Постыдно не приложить усилий.

– Ты – мой брат, вскормленный грудью моей матери, – заключил Мордекай и откинулся на спинку кресла с выражением спокойного ликования после успешно завершенного труда.

Чтобы по достоинству оценить воздействие страстного признания Деронды, необходимо вспомнить его недавнюю сдержанность, осторожный отказ от преждевременного согласия или иллюзорных обещаний. Именно серьезное, честное отношение придало искреннему высказыванию клятвенную торжественность, очевидную как для него самого, так и для Мордекая. Майра пережила столь же сильное, хотя и несколько иное впечатление: в отличие от брата, ее удивило неожиданно выраженное Дерондой чувство близости к своему народу. Забрезжил рассвет, способный развеять мрачные предчувствия.

После недолгого отдыха Мордекай снова заговорил:

– Союз наших душ уже зародился. Он ждет лишь кончины бренного тела, чтобы обрученные связали себя священными узами. Тогда все, что принадлежит мне, перейдет к тебе. Не называй моим ничего из написанного мной, Даниэль. Хотя наши учителя говорили, что следует назвать имя автора, и правило их верно, оно не затрагивает добровольного слияния душ, наполняющего мысль, как наполняются чистые воды там, где чистота и полнота неразделимы. Я оценил все, что создал, и хочу, чтобы тело, которому я отдал свою мысль, исчезло так же, как исчезнет это смертное тело. Но пусть мысль возродится в наполненной душе, которая станет твоей.

– Не требуйте от меня обещания, – с улыбкой возразил Деронда. – Прежде я должен изучить рукописи и найти в них особые причины считаться моими. Пока еще рано об этом говорить: ученичество мое лишь начинается.

– Я не стану требовать обещания до тех пор, пока ты сам не увидишь причину, – ответил Мордекай. – Но в течение долгих лет моя надежда – нет, уверенность – заключалась не в том, чтобы несовершенный образ моей мысли, подобный робкой попытке неопытного художника воплотить божественный образ, смог жить собственной жизнью. Я надеялся, что мои видения и страсти перейдут к тебе. Да, к тебе. Разве не в тебе я сразу узнал того, о ком мечтал? И все же суди сам и сам принимай решение, ибо моя душа счастлива и спокойна. – Мордекай помолчал и продолжил другим тоном: – Что повлияло на решение твоих родителей? – Однако тут же одернул себя и добавил: – Нет-нет, не прошу говорить о других, если это не доставит тебе удовольствия.

– Со временем вы узнаете все, – ответил Деронда. – Но сейчас лучше расскажите о себе и о том, что произошло после моего отъезда. Вижу, что-то случилось: Майра глубоко расстроена.

– Сегодня случилось несчастье. Долг, который казался далеким, внезапно вернулся, предстал перед нами и не вызвал радости, а породил страх, который мы вынуждены признать. Однако в данную минуту ничто не гнетет нас зримо, так что давайте отложим неприятный разговор и представим, что сегодня вечером начинается праздник, которому мы должны принести плоды радости, не омраченные печалью.

Деронда догадался, на какое именно горе намекает друг, но не проронил ни слова.

– Я должен покинуть ваш дом, – обратился он к Майре, – но только после того, как принесу драгоценную шкатулку и вручу ключ от нее Мордекаю… нет, Эзре. Можно мне отныне называть вашего брата Эзрой?

– Пожалуйста, называйте его Эзрой, – тихо ответила Майра и опустила глаза.

Действительно ли поведение Деронды изменилось, или разница существовала лишь в ее чувстве? Переживания нескольких последних часов утомили Майру, а голод и усталость лишили сил. Заметив бледность и смущение любимой, Деронда ощутил стремление утешить, однако не осмелился. С усилием улыбнувшись, Майра подала на прощание руку. И все.

Наделенный благородством и гордостью мужчина никогда не признается в любви женщине, чье богатство и положение способны вызвать подозрения в корысти или дерзости. Деронда оказался в менее затруднительном, однако более деликатном положении. Он понимал, что Майра считает себя обязанной, а потому каждое его желание может предстать в ее воображении в виде требования или притязания, а невозможность его исполнения причинит боль тем более острую, что ради Эзры общаться все равно придется. Эти страхи были вызваны не только гордостью, но и невероятной нежностью. Иными словами, образ благодетеля представлялся Деронде непреодолимым препятствием на пути к признанию в любви – если только каким-то чудесным образом не выяснилось бы, что сердце Майры уже приняло его. Однако вопрос взаимности вызывал особое волнение.

Даже опытный в любви мужчина способен поддаться благоговейному страху истинного чувства: дрожать, краснеть, заикаться и проявлять другие признаки неуверенности. Что уж говорить о человеке, чьи переживания не заглушили тонкость восприятия, а, напротив, обострили впечатлительность и оставили язык страсти таким же свежим и полным жизни, как весенняя листва на склоне холма!

Что же касается Майры, то этой ночью ее очаровательная головка лежала на подушке, полная тревог и сомнений. Все, что сегодня довелось узнать о Деронде, определенно доказало, что он не связан теми путами, которые она позволила себе вообразить. Как его поведение, так и слова, подтвердили, что тайной связи, способной повлиять на будущую жизнь, не существует. Однако, несмотря на этот разумный вывод, сердце Майры не успокоилось. Даже против собственной воли Деронда обладал очевидной притягательностью для миссис Грандкорт, которая давала ей определенную власть над ним. Мысль о сложившемся между ними доверии разбудила маленькую, но ядовитую змею, долгое время мирно дремавшую в нежной груди Майры.

Глава VII

После приезда матушки Гвендолин согласилась остаться в Генуе лишь на несколько дней. Стремление бежать прочь от морской синевы помогло собраться с силами и с духом. Разве существует на земле такое место – пусть даже в цветущей райской долине, – которое чувство не превратит в поляну колючего чертополоха?

– Больше никогда в жизни не вернусь на Средиземное море, – заявила Гвендолин, и матушка подумала, что вполне понимает чувства дочери, даже несмотря на молчаливый запрет относительно любых упоминаний о покойном муже.

Вынужденная официально признать это время как исполненное глубокой печали, на самом деле миссис Дэвилоу наслаждалась жизнью больше, чем когда-либо после замужества дочери. Любимое дитя вернулось к ней и выказывало еще бо́льшую привязанность, чем раньше.

– Ты здесь, мама? – воскликнула однажды Гвендолин среди ночи – почти так же, как в детстве, после страшного сна.

– Да, милая, – ответила миссис Дэвилоу, спавшая с дочерью в одной комнате. – Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо. Всего лишь хотела проверить, здесь ли ты. Прости, что разбудила.

– Я не спала, дорогая.

– Я до сих пор не верю, что ты со мной. Захотелось услышать твой голос. Когда ты рядом, мне становится легче. Но только не надо лежать без сна и беспокоиться обо мне. Ты должна быть счастлива. Должна позволить мне наконец-то сделать тебя счастливой. Что еще мне остается?

– Да благословит тебя Господь, милая. Нет большего счастья, чем твоя забота.

Следующей ночью, услышав вздохи дочери, миссис Дэвилоу предложила:

– Позволь дать тебе снотворное, дорогая.

– Нет, мама, спасибо. Я не хочу спать.

– Но сон пойдет тебе на пользу.

– О, только не говори, что пойдет мне на пользу, мама! – горячо воскликнула Гвендолин. – Ты не знаешь, что для меня хорошо и что плохо. Вы с дядей не должны мне перечить и давать советы.

Ничуть не удивленная раздражительностью бедной девочки, миссис Дэвилоу промолчала, а Гвендолин вскоре сказала:

– Я всегда была с тобой капризна, мама.

– Нет, дорогая, нет.

– Да, была, – настойчиво подтвердила Гвендолин. – И оттого, что всегда была плохой, теперь я несчастна.

Она безудержно разрыдалась. Внезапные вспышки загадочного возбуждения объяснялись решимостью скрыть правду о своей замужней жизни, однако благодаря таким вспышкам и отрывочным сведениям, полученным от мистера Гаскойна, миссис Дэвилоу начала кое-что понимать.

Принимая все необходимые меры в отношении смерти племянника и возможного поиска тела, добродушный сэр Хьюго счел полезным воспользоваться дружеским общением со священником, чтобы в самой мягкой форме сообщить содержание завещания Гранд-корта и тем самым избавить пастора от иллюзий на этот счет. Возможно, сэр Хьюго проявил бы разговорчивость и без этого похвального намерения, однако оно определенно присутствовало. Он постепенно готовил слушателя к неприятной новости: сначала выразил опасение, что вдова не настолько хорошо обеспечена, как ожидал не только мистер Гаскойн, но и сам баронет, затем несколько раз туманно намекал на серьезные обязательства Грандкорта, и только после этого, наконец, объявил о незаконной связи и о том, что почти все состояние, при отсутствии законного наследника, переходит к побочным детям.

Священник чрезвычайно огорчился и с особой горечью вспомнил, как высокомерно и отталкивающе покойный вел себя по отношению к нему самому. Вспомнил также слухи о его беспутной жизни и чрезмерной приверженности удовольствиям. Однако трудно было представить, что «удовольствие», так сказать, заметенное в дальний угол, внезапно появится в виде стаи прожорливых гусениц, пагубных для благосостояния добропорядочных людей. Впрочем, пастор не довел эти размышления до сведения сэра Хьюго, а повел себя как благонравный светский человек, хотя и ставший добросовестным священником.

– Когда завещание составляет здоровый молодой человек, то, как правило, рассчитывает прожить еще долго. Возможно, мистер Грандкорт не верил, что этот документ вступит в силу. – Немного помолчав, пастор добавил: – Однако тягостно осознавать, что незаконной связи отдается предпочтение перед законным браком.

– Суть дела заключается в том, – рассудительно заметил сэр Хьюго, – что, поскольку мальчик существует, подобный способ передачи состояния действительно представляется самым разумным. У Грандкорта не было родственников ближе кузена, однако страшно думать об уходе из жизни во имя дальнего родственника. Человеку свойственно испытывать некое удовлетворение, если завещание составлено в пользу родных кудрявых головок, но нелепо передавать наследство такому же пресыщенному парню, как ты сам, особенно если он тебе совершенно безразличен. Хуже может быть только пожизненное владение поместьями. Нет, я готов простить Грандкорта за эту часть завещания, но, между нами говоря, не могу смириться с той бедностью, в которую он поверг вашу – нет, нашу – племянницу. Можно подумать, что она вдова доктора. Ничто не кажется мне более отвратительным, чем посмертное сведение счетов с женой. Мужчина должен относиться к собственной вдове с гордостью и любовью. Во всяком случае, именно такие чувства испытываю я. Считаю, что настоящий мужчина легче воспринимает смерть, зная, что жена и дочери достойно обеспечены.

– Это решение огорчает меня тем больше, – признался мистер Гаскойн, – что в роли отца невесты я проявил абсолютное доверие к очевидному благосостоянию мистера Грандкорта и не оговорил в брачном контракте определенных условий содержания для его жены. В тех обстоятельствах подобное поведение показалось мне оправданным. Возможно, вы сочтете меня виновным.

– Нет, виновным не сочту. Доверие неизменно вызывает у меня уважение. Но позвольте дать вам совет: выдавая замуж следующую племянницу – даже за самого архиепископа Кентерберийского, – для начала свяжите его по рукам и ногам. Но что касается миссис Грандкорт, могу сказать лишь одно: сочувствую ей особенно глубоко, так как подозреваю, что с ней обращались дурно. Надеюсь, вы посоветуете племяннице рассчитывать на меня как на друга.

Так говорил благородный сэр Хьюго в глубоком возмущении оттого, что молодая красивая вдова Хенли Мэллинджера Грандкорта стала обладательницей жалких двух тысяч фунтов в год и дома в безнадежно испорченной угледобычей местности. Разумеется, священнику подобный доход казался менее убогим, однако в этом разговоре он значительно острее, чем баронет, осознал унижение, которому подверглась как сама Гвендолин, так и ее ближайшие родственники из-за открытого – более того, демонстративного – признания связи Грандкорта с миссис Глэшер. Подобно всем примерным мужьям и отцам мистер Гаскойн воспринял оскорбление умом женщин, которых оно затронуло особенно остро. Таким образом, испытанное в момент разговора раздражение оказалось значительно легче того, которое достойный пастор испытал, передавая суть завещания миссис Дэвилоу и думая о непосредственной реакции Гвендолин, когда бы матушка ни сочла нужным сообщить ей новость. Почтенный священник пребывал в невинной уверенности, что племяннице ничего не известно о существовании миссис Глэшер. В отличие от дядюшки матушка Гвендолин сразу нашла объяснение многим словам и поступкам дочери, до и после помолвки казавшимся загадочными, и пришла к выводу, что каким-то непостижимым образом бедняжка узнала о существовании любовницы и детей. Она возлагала большие надежды на сердечное откровение Гвендолин по пути в Англию. Возможно, именно тогда удастся узнать, насколько далеко простиралась осведомленность Гвендолин, и подготовить ее к грядущему разочарованию. Однако хлопотать ей не пришлось.

– Полагаю, мама, ты не ждешь, что теперь я стану богатой и знатной, – заявила Гвендолин вскоре после разговора матери с мистером Гаскойном. – Не исключено, что я вообще ничего не получу.

Испуганная неожиданным замечанием, миссис Дэвилоу ответила после минутного размышления:

– Нет, дорогая, кое-что ты получишь. Сэр Хьюго знает о завещании все.

– Это ничего не решает, – резко возразила Гвендолин.

– Напротив, дорогая. Сэр Хьюго сказал, что ты получишь две тысячи фунтов в год и дом в Гэдсмере.

– То, что я получу, зависит от того, что я приму, – ответила Гвендолин. – Вы с дядей не должны пытаться навязать мне свое мнение. Ради твоего счастья я сделаю все, что смогу, но только не лезьте в мои отношения с мужем. Тебе достаточно восьмисот фунтов в год?

– Более чем достаточно, дорогая. Совершенно необязательно давать так много. – Миссис Дэвилоу помолчала и спросила: – Тебе известно, кому предназначены поместья и остальные деньги?

– Да, – ответила Гвендолин и взмахнула рукой, показывая, что не желает говорить на эту тему. – Мне известно все. Решение абсолютно правильное; больше об этом не упоминай.

Матушка молча отвела взгляд, погруженная в размышления. Какое отчаяние, должно быть, пережила дочь и сколько страданий ей предстоит вынести в одиночестве молчания! Гвендолин наблюдая за матерью и слегка сожалея о собственной категоричности, попросила:

– Сядь возле меня, мама, и не страдай так безутешно.

Миссис Дэвилоу послушалась, напрасно пытаясь скрыть подступавшие слезы. Гвендолин доверчиво склонилась к ней:

– Я собираюсь стать очень умной. Да, правда. И доброй. Такой доброй, милая старенькая мама, что ты меня не узнаешь. Только не плачь.

Гвендолин уже решилась спросить Деронду, следует ли принять деньги мужа и можно ли ограничиться суммой, необходимой для поддержки матери. Ради высокого мнения Деронды бедняжка была готова сделать все, что угодно.

Сэр Хьюго с дружеской настойчивостью предложил, чтобы мать и дочь отправились вместе с ним на Парк-лейн и провели там время до окончания траура. Заверив, что летом город – самое тихое место, он предложил сразу забрать из дома на Гросвенор-сквер все принадлежавшие Гвендолин вещи. Ни одно предложение не могло устроить ее больше, чем приглашение остановиться на Парк-лейн. Она понимала, что там будет проще встретиться с Дерондой, – оставалось лишь придумать, как передать ему письмо с просьбой прийти к ней. Поняв, что миссис Грандкорт знакома с завещанием, по дороге в Англию сэр Хьюго отважился завести речь о ее будущей жизни, время от времени, словно между прочим, упоминая об относительно благоприятных перспективах и вообще всячески стараясь представить положение вдовы в благопристойном, но в то же время жизнерадостном свете. Ему казалось, что, узнав о несправедливом распоряжении покойного супруга, вдова должна держаться с терпеливым достоинством: чтобы окружающие не подумали, будто она выглядит печальной потому, что муж оставил ее в бедности. Благодаря неожиданному избавлению его поместий, равно как и сочувствию Гвендолин, баронет держался с ней по-отцовски, называл ее «моя дорогая», а обсуждая с мистером Гаскойном преимущества и недостатки Гэдсмера, говорил о том, что «мы» можем сделать для блага поместья. Бледная Гвендолин сидела в молчании, в то время как сэр Хьюго, поворачиваясь то к миссис Дэвилоу, то к мистеру Гаскойну, без устали рассуждал о том, что, возможно, миссис Грандкорт предпочтет сдавать дом вместо того, чтобы жить там самой. В таком случае он считал разумным предложить долгосрочную аренду кому-нибудь из угольных промышленников. Сэр Хьюго представлял поместье достаточно хорошо, чтобы понимать, что оно вполне удобно и уютно – особенно для человека, занятого разработкой угольных карьеров.

– Лично мне черная пыль не помешала бы, – заявил он добродушно. – Нет ничего более естественного и здорового. А тому, у кого рядом бизнес, Гэдсмер вообще покажется раем. В написанной Скроггом истории графства дом выглядит чудесно: с маленькой башенкой и прекрасным озером. Это лучшая гравюра в книге.

– Полагаю, это место более респектабельное, чем Оффендин? – уточнил мистер Гаскойн.

– Намного, – решительно ответил баронет. – Я был там вместе со своим бедным братом больше четверти века назад, но отлично все помню. Комнаты, возможно, примерно такие же, однако угодья совершенно иного порядка.

– Наш бедный Оффендин пустует, – заметила миссис Дэвилоу. – Мистер Хейнс отказался от аренды. Надо было принять щедрое предложение лорда Брэкеншо и целый год жить там бесплатно: по крайней мере, я содержала бы дом в тепле и порядке.

– Надеюсь, взамен вы получили нечто столь же уютное, – отозвался сэр Хьюго.

– Даже слишком уютное, – ответил мистер Гаскойн, улыбнувшись свояченице. – Неплохо устроились.

Как только матушка заговорила о пустующем Оффендине, Гвендолин повернулась и посмотрела на нее изменившимся взглядом. Перед мысленным взором встали знакомые пейзажи: серые склоны холмов; усеянные разноцветными точками коров и овец зеленые пастбища; тенистые леса с колеями дорог, где, словно приглашая усталого путника отдохнуть, на обочине лежит заботливо очищенный от коры ствол; аккуратно подстриженные изгороди по пути из Пенникота в Оффендин; аллея, по которой она подъезжала к дому, после чего дверь распахивалась и навстречу выходила мама или одна из надоедливых сестер. Тишина дома, прежде казавшаяся скукой, от которой хотелось убежать как можно дальше, теперь явилась в образе спокойного убежища – обители, где можно почувствовать дыхание утра, услышать безмятежное пение птиц; приюта, куда можно вернуться после долгого сатанинского маскарада, заманившего пьянящей круговертью масок и закончившегося диким страхом: как бы не превратиться в один из тех злых духов, что скинули человеческое обличье и теперь шипели вокруг подобно ядовитым змеям.

Таким Оффендин предстал в воображении Гвендолин, став источником глубоких размышлений, но она не проявила интереса к разговору между сэром Хьюго и пастором, которые во время долгого путешествия из Генуи в Лондон испытывали настоятельную потребность в жизнерадостном общении.

«Готов поделиться с вами…» – такими словами баронет начинал повествование о подробностях личного свойства; мистер Гаскойн в ответ делился с баронетом беспокойством о сыновьях и нелегкой задаче их жизненного устройства. Сэр Хьюго живо заинтересовался поместьем и пришел к приятному выводу, что необходимо усилить свое влияние в округе, для чего немедленно сообщил о решении еще до конца осени на пару месяцев перевезти туда все семейство. Мистер Гаскойн сердечно одобрил похвальное намерение. В целом путешествие закончилось глубокой взаимной симпатией спутников.

Тем временем Гвендолин не проронила ни слова, воспринимая все, что говорилось и делалось вокруг нее, за странное, далекое от реальности действо. Миссис Дэвилоу, в свою очередь, пыталась представить чувства дочери и понять, что означает высказанное ею сомнение насчет того, примет ли она наследство мужа. На самом деле Гвендолин думала только о том, как поскорее увидеть Деронду и задать ему важнейшие вопросы, тем самым оградив себя от любого шага, который он мог бы осудить. Однако Гвендолин забыла спросить его адрес, а потому могла связаться с ним только через сэра Хьюго. Она ясно осознавала, как посторонние люди могут истолковать ее откровенную заинтересованность Дерондой, однако отказаться от беседы с ним не согласилась бы даже под страхом смертной казни.

Приехав на Парк-лейн и узнав, что сэр Хьюго собирается немедленно отправиться в Аббатство, чтобы провести пару дней в кругу семьи, Гвендолин без тени сомнения обратилась к нему в присутствии матушки:

– Сэр Хьюго, я хочу снова увидеть мистера Деронду, причем как можно скорее, но не знаю, где он живет. Не могли бы вы сообщить его адрес или передать ему мою просьбу?

Если баронет и был удивлен просьбой Гвендолин, то не подал вида.

– Честное слово, я понятия не имею, где он сейчас: в своей квартире или в Аббатстве, – однако обязательно его разыщу. Я немедленно отправлю записку к нему на квартиру, а если он в Аббатстве, то передам сообщение на словах. Не сомневаюсь, что Даниэль с готовностью исполнит ваше желание, – серьезно заключил баронет, как будто просьба Гвендолин была самой обыкновенной.

На самом деле добросердечный джентльмен был уверен, что Гвендолин уже давно питала к Деронде страстные чувства. Сейчас он больше, чем прежде, опасался, что страсть подтолкнет ее к безрассудным поступкам, а потому готовился всеми возможными способами прикрыть и защитить «племянницу». Для него чудесное продолжение истории заключалось в том, чтобы это очаровательное создание и его любимый Дэн составили счастье друг друга, когда неподходящий муж так удачно сошел со сцены. Однако сэра Хьюго беспокоила мысль, не охвачен ли Дэн какой-нибудь идеей, которая могла оказаться дороже прелестной миссис Грандкорт и отменить так изящно подготовленный брак. Парадокс чувств состоял в том, что сэр Хьюго, в свое время по-отечески предостерегавший Деронду от слишком откровенной нежности в отношениях с невестой Грандкорта, теперь испытывал недовольство, подозревая, что парень недостаточно влюблен, как того следовало ожидать. Разумеется, все размышления заботливого сэра Хьюго оставались крайне преждевременными, поскольку после смерти Грандкорта прошло не больше двух недель. Но наши мысли почти всегда оказываются либо преждевременными, либо запоздалыми.