Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 51 страниц)

Часть пятая. Мордекай

Глава I

Двадцать девятого декабря Грандкорты приехали в Аббатство, но Деронда не видел их до обеда. Выпал чудесный снег, и дети получили редкую возможность поиграть в снежки и построить крепость. Во время рождественских каникул девочки Мэллинджер решительно отказывались играть без кузена, как они неизменно называли Деронду. Вернувшись из парка, он играл в бильярд, так что думать о встрече с Гвендолин за обеденным столом было некогда. И все-таки встреча эта представляла несомненный интерес. Слегка устав от развлечений и повинуясь гонгу, оповестившему оби-тателей дома, что до обеда остается полчаса, Деронда поднялся к себе и первым делом задумался о том, как повлиял на нее брак с Грандкортом и изменились ли ее манеры со времени их встречи в Диплоу.

«Полагаю, есть натуры, в которых можно замечать ежедневные колебания, если постоянно за ними наблюдать, – рассуждал он. – Очевидно, некоторые из нас шагают быстрее остальных: не сомневаюсь, что Гвендолин отличается особой впечатлительностью и хранит в душе все, что когда-либо произвело на нее заметное впечатление. История с ожерельем и мысль, что кто-то может осуждать ее за склонность к игре, очевидно, оставили глубокий след в ее сознании. Однако подобная впечатлительность действует двояко: она способна как довести человека до отчаяния, так и вызвать приятные чувства. Как бы ни восхищал Грандкорт причудливым характером – боже милостивый! – кто поверит, что в повседневном общении ему удастся проявить нежную привязанность? Да его надо кнутом хлестать, чтобы добиться выражения страсти в лице и речи. Боюсь, она вышла за него замуж из честолюбия – чтобы избежать бедности. Но что же заставило ее поспешно сбежать в первый раз? Впрочем, бедность все равно догнала. Бедняжка! Должно быть, обстоятельства вынудили ее принять предложение. Разве возможно испытывать нечто иное, кроме жалости, к юному созданию, полному жизни и сил, которое вынуждено доверить все свои слепые надежды такой развалине?»

Ясно, что для мысленного описания Грандкорта Деронда выбирал нелестные фразы, чтобы оправдать жалость и сочувствие к его жене. Представление о Грандкорте как о развалине основывалось не на конкретных фактах, а на сложившемся из разговоров с ним впечатлении, что Грандкорт утратил всякий живой интерес к жизни. Впрочем, можно не сомневаться, что, рассуждая о любом браке, мужчины склонны сочувствовать жене, а женщины – мужу. Принято считать, что оба могли бы составить лучшую партию. А если невеста хороша собой, молодые джентльмены дружно заключают, что она не может испытывать глубоких чувств к такой неинтересной для них личности, как муж. Следовательно, она приняла предложение из каких-то других соображений. Кто же в такой ситуации жалеет супруга? Даже знакомые дамы находят его положение карающим, поскольку ему следовало выбрать другую спутницу жизни. Однако неприязнь Деронды к Грандкорту все-таки можно оправдать, поскольку тот никогда не производил впечатления человека, страдающего больше, чем причиняющего страдания. В то же время для Гвендолин – молодой, стремительной, привыкшей к лести, готовой поверить в божественное право властвовать миром – жизнь могла утратить прелесть надежды и обернуться горьким сознанием безнадежности! И все же, поскольку свадьба состоялась три недели назад и Гвендолин успела взойти на престол не только в Райлендсе, но и в Диплоу, следовало ожидать, что она уже до такой степени научилась владеть собой, что сможет изобразить удовлетворение и не доставить радости любопытным наблюдателям беспомощным проявлением истинных чувств.

Для торжественной встречи супружеской пары было приглашено разнообразное общество. Старую аристократию представляли лорд и леди Пентрит. Поместное дворянство явилось в лице молодых мистера и миссис Фицдэм из вустерширской ветви Фицдэмов. От политиков присутствовал член Общества западных садов мистер Фенн в сопровождении двух дочерей. Семейство леди Мэллинджер представлял ее брат мистер Рэймонд с супругой. Необходимый в каждом обществе холостяцкий элемент внесли два джентльмена: известный юрист мистер Синкер и мистер Вандернодт, знакомство с которым в Лебронне сэр Хьюго счел настолько приятным, что решил продолжить его в Англии.

До появления молодых все собрались в гостиной. Дамы присматривали за детьми, в то время как джентльмены беседовали с тем умеренным оживлением, которое всегда присутствует в томительные минуты ожидания обеда. Картина действительно радовала душу: очаровательные дети играли в окружении старинных портретов, изображавших достойных предков в полный рост, на фоне великолепных пейзажей. Стены из кедровых панелей венчал потолок, украшенный гербами. Освещало комнату как яркое пламя дубовых поленьев в камине, так и бледное мерцание восковых свечей. Звуки скрадывались не только мягким ковром, но и не позволявшим повысить голос английским воспитанием. Разнообразие возрастов – от седовласых лорда и леди Пентрит до четырехлетнего Эдгара Рэймонда – придавало обществу особенное очарование. Наделенная пышной красотой матроны, леди Мэллинджер расхаживала среди гостей в черном бархатном платье, с крохотной белой собачкой в руках, призванной, очевидно, служить завершением наряда.

Деронда вел беседу с мистером Вандернодтом – джентльменом безупречного голландского происхождения, вынужденным покинуть родину во время революции, а в остальном – одним из тех удобных светских персонажей, которые не представляют собой ничего особенного, однако считаются знатоками всего на свете, о чем бы ни зашла речь. Коротко стриженный, с бледными глазами и беспечными манерами, он словно намеренно подчеркивал яркую внешность и тяжеловесную серьезность Деронды.

Мистер Вандернодт рассуждал о молодоженах, чье появление ожидалось с минуты на минуту. Отличаясь неустанным интересом к подробностям личного свойства, он мог бы рассказать о великом философе или физике все, кроме его теорий или открытий, а сейчас сообщал те факты из жизни Грандкорта, которые успел выяснить после знакомства с ним в Лебронне.

– Глубоко познавшие жизнь мужчины не всегда заканчивают похождения столь удачным выбором жены. История джентльмена анекдотична: несмотря на лень, он вовсе не отказывал себе в удовольствиях. Но, разумеется, вы все о нем знаете.

– Ничего подобного, – возразил Деронда безразличным тоном. – Я знаю лишь то, что он племянник сэра Хьюго.

В этот момент дверь распахнулась, что помешало мистеру Вандернодту удовлетворить природную разговорчивость.

Элегантная обстановка гостиной стала бы достойным обрамлением для любой исключительной фигуры, а когда вошли мистер и миссис Грандкорт, никто из наблюдателей не смог бы отрицать, что их фигуры обладают исключительностью. Супруг выделялся безупречностью костюма и непроницаемостью лица, как и до свадьбы. Всем своим видом он словно подчеркивал, что согласен только на лучшие из всех возможных атрибутов, включая жену, а она, в свою очередь, полностью оправдывала его выбор.

– Бог мой, она стала еще красивее! – заметил мистер Вандернодт.

Деронда подумал о том же, но промолчал.

Платье из белого шелка и бриллианты – миссис Грандкорт украсила бриллиантами не только шею, но и волосы, и уши – придавали ее красоте более совершенный вид, чем во время их первой встречи за игорным столом. Однако в Диплоу Деронда заметил в Гвендолин больше женственной притягательной очаровательности, какой не ожидал в ней встретить. Изменилась ли она с тех пор? Деронда не доверял первому впечатлению, однако, наблюдая, как она с холодным, гордым спокойствием и неискренней улыбкой принимает поздравления, почувствовал ту же демоническую силу и решимость, с которой она встретила его взгляд в Лебронне, во время игры в рулетку. Более глубоких выводов он сделать не успел: прозвучало приглашение к столу.

Деронда сидел почти напротив миссис Грандкорт и иногда слышал ее ответы на реплики сэра Хьюго, который вел оживленную беседу. Он упорно искал случай заговорить с Гвендолин, однако она ни разу не посмотрела в его сторону. Наконец сэр Хьюго, должно быть вообразив, что они уже успели побеседовать, вовлек племянника в беседу:

– Деронда, тебе будет интересно услышать, что миссис Грандкорт говорит о твоем любимом Клезмере.

Гвендолин неохотно подняла глаза и улыбнулась одними губами.

– Эрроупойнты все-таки смирились с браком, – продолжал сэр Хьюго, – и Рождество он проводит вместе с женой – не где-нибудь, а в Кветчем-Холле.

– Полагаю, Клезмер рад примирению жены с родителями; в ином случае он предпочел бы остаться в стороне, – заметил Деронда.

– Похоже на историю о трубадуре, – вступила в беседу леди Пентрит, общительная пожилая дама с низким голосом. – Как хорошо, что порою еще можно встретить романтические чувства! Боюсь, что молодежь в последнее время стала слишком расчетливой.

– Признав брак после шума, поднятого в газетах, Эрроупойнты проявили здравый смысл, – продолжил сэр Хьюго. – Отречься от собственного ребенка из-за мезальянса – то же самое, что отречься от собственного глаза: все вокруг знают, что он твой, и заменить его тебе нечем.

– Что касается мезальянса, то благородной кровью не может похвастаться ни одна из сторон, – подчеркнула леди Пентрит. – Старый адмирал Эрроупойнт – сын врача, был одним из людей Нельсона, а откуда явились деньги матери, нам известно.

– Если и допустимо говорить о мезальянсе, то, на мой взгляд, со стороны Клезмера, – парировал Деронда.

– Ах, так ты считаешь, что бессмертный женился на смертной! – воскликнул сэр Хьюго и обратился к миссис Грандкорт: – А каково ваше мнение?

– Не сомневаюсь, что герр Клезмер считает себя бессмертным, и жена будет воскуривать ему фимиам столько, сколько он пожелает, – ответила Гвендолин, уже восстановив самообладание.

– Разве вы не одобряете готовность жены воскурить фимиам супругу? – игриво осведомился сэр Хьюго.

– Одобряю, – ответила Гвендолин, – но только если это делается для того, чтобы другие в него поверили. – Она на миг умолкла и добавила, уже веселее: – Когда герр Клезмер особенно увлечется, восхищаясь собственным гением, жена немного скрасит абсурдность ситуации, если произнесет «аминь».

– Вижу, что Клезмер не входит в число ваших любимцев, – покачал головой сэр Хьюго.

– Уверяю вас, что очень высоко его ценю, – возразила Гвендолин. – Его гений выше моего понимания, но он необыкновенно щедрый человек.

Она заговорила с неожиданной серьезностью, пытаясь загладить свою недобрую реплику в адрес Клезмера, хотя в глубине души таила на него обиду. Деронда спросил себя: какое мнение он составил бы о миссис Грандкорт, если бы увидел ее впервые? Наверное, подумал бы, что за маской жесткости и холодности она пытается спрятать боль. Но почему же она не встретила его более приветливо?

Решив сменить тему, сэр Хьюго снова обратился к гостье:

– Не правда ли, эта комната великолепна? Она представляла собой часть трапезной Аббатства. Те колонны, которые вы видите, делили помещение пополам. Было еще три арки, но я велел их заложить, иначе столовая оказалась бы вдвое больше. До нас здесь рядами сидели монахи-бенедиктинцы. Представьте, что люстры внезапно гаснут и при свете свечей из-за наших стульев появляются призраки в рясах!

– Пожалуйста, прекратите! – воскликнула Гвендолин, шутливо вздрогнув. – Хорошо иметь набожных предшественников, но они должны знать свое место и оставаться в земле. Я побоялась бы ходить по этому дому одна. Наверное, прежние поколения имеют право сердиться на нас за то, что мы так безжалостно переделали их обитель.

– О, призраки должны принадлежать всем политическим партиям, – с улыбкой возразил сэр Хьюго. – Те парни, которые хотели что-то изменить при жизни, но так и не сумели добиться своего, вполне могут оказаться на нашей стороне. Но если вы не желаете ходить по дому в одиночестве, надеюсь, согласитесь пройтись в компании. Вам с Грандкортом непременно следует осмотреть все. А Деронду попросим отправиться вместе с нами: историю дома он знает намного лучше меня. – Баронет пребывал в самом благодушном настроении.

Гвендолин украдкой взглянула на Деронду, который мог слышать разговор, поскольку в этот момент повернулся в их сторону, однако он выглядел невозмутимым. При мысли, что Деронда будет показывать им с Грандкортом дом, который со временем перейдет к ним, а мог бы перейти к нему, Гвендолин не смогла скрыть своего смущения, но с обычной находчивостью оправдалась:

– Вы не представляете, до чего я боюсь мистера Деронду.

– Почему же? Потому что считаете его слишком образованным? – уточнил сэр Хьюго, действительно заметив ее странный взгляд.

– Нет. Я боюсь его с первой встречи в Лебронне. Когда он подошел к рулетке и начал смотреть на мою игру, меня тут же постигла неудача. Он осудил меня, о чем потом сам сказал. Так что теперь, что бы ни делала в его присутствии, я всегда боюсь, что он меня сглазит.

– Надо же! Честно говоря, я и сам боюсь его осуждения, – признался сэр Хьюго, взглянув на Деронду, и добавил вполголоса: – Впрочем, я не думаю, что дамам не нравится, когда он на них смотрит. – Любимая шутка баронета в этот момент показалась Гвендолин такой же неуместной, какой часто казалась Деронде.

– Мне вообще не нравятся критические взгляды, – ответила она холодно. – А много ли старинных комнат сохранилось в Аббатстве?

– Немного. Остался только чудесный внутренний двор с длинной галереей и часть церкви, превращенной в конюшню. Перестраивая монастырь, я старался довести до совершенства каждый уголок, однако переделать конюшню не удалось, так что наши лошади получили в свое распоряжение прекрасные древние хоры. Вам обязательно надо их увидеть.

– С удовольствием посмотрю и на лошадей, и на само здание, – согласилась Гвендолин.

– О моих лошадях не стоит даже упоминать. Увидев их, Грандкорт с презрением отвернется, – вздохнул сэр Хьюго. – Я оставил охоту и теперь держу только кляч, как и подобает пожилому отцу нескольких дочерей. Но, говоря по правде, здешние переделки мне стоили немало. Пока здесь шел ремонт, мы два года жили в Диплоу. Вам нравится Диплоу?

– Не особенно, – ответила Гвендолин так равнодушно, словно имела больше фамильных поместий, чем желала.

– Действительно, по сравнению с Райлендсом он выглядит бедной хижиной, – поддержал довольный сэр Хьюго и добавил, понизив голос: – Насколько мне известно, Грандкорт отправился туда ради охоты, но нашел такое сокровище, что теперь вполне может предпочесть Диплоу любому другому месту в мире.

– Для меня Диплоу обладает лишь одним достоинством, – возразила Гвендолин, встретив комплимент ледяной улыбкой, – близостью к Оффендину.

– Прекрасно вас понимаю, – кивнул сэр Хьюго и оставил тему.

Деронда почти не слышал этого разговора, отвлеченный чем-то другим, однако редкие взгляды на Гвендолин убедили его в искусственности ее манер.

После обеда в гостиной Деронда, исполняя чью-то просьбу, сел за рояль и спел несколько романсов. Уступая место миссис Рэймонд, он заметил, что Гвендолин перешла в другой конец комнаты – очевидно, чтобы лучше слышать музыку, – однако повернулась ко всем спиной, рассматривая стоявшую на столе монашескую голову, вырезанную из слоновой кости. Ему вдруг захотелось подойти к ней и начать разговор. И все же Даниэль медлил, восхищаясь изящной линией ее спины.

Если вы по какой-либо причине не решаетесь побеседовать с красивой женщиной, то долго смотреть на ее спину – плохой выход из положения. С каждой минутой будет все больше хотеться увидеть то, что она скрывает. Так случилось и с Дерондой. Он обошел маленький столик и встал напротив Гвендолин, однако, прежде чем успел заговорить, она бросила на него такой откровенно печальный взгляд, что слова застряли в горле. В течение нескольких мгновений они смотрели друг на друга: она – с безмолвной исповедью, а он – с глубоким состраданием.

– Не хотите присоединиться к музицированию? – спросил Деронда, чувствуя необходимость что-нибудь сказать.

То, что исполненный печали взгляд был неосознанным, стало ясно, когда Гвендолин уже спокойно ответила:

– Я участвую, внимательно слушая. Я обожаю музыку.

– А сами не исполняете?

– Я посвятила занятиям много времени, но оказалось, что таланта у меня нет. Я больше никогда не буду петь.

– Но если вы любите музыку, можно играть и петь просто ради удовольствия. Я, например, довольствуюсь своим посредственным пением, – с улыбкой заметил Деронда. – Посредственность простительна до тех пор, пока не начнет выдавать себя за совершенство.

– Я не могу следовать вашему примеру, – ответила Гвендолин прежним, неестественно веселым тоном. – Для меня посредственность означает скуку. А ничего страшнее скуки на свете не существует. Несмотря на ваше осуждение, я готова оправдать рулетку хотя бы за то, что она спасает от скуки.

– Не принимаю такого оправдания, – возразил Деронда. – Уверен: то, что мы считаем скукой внешних обстоятельств, на самом деле – наша собственная болезнь. Иначе никто бы не смог найти интерес в жизни. А ведь многие находят.

– О, понимаю! По-вашему, вместо того чтобы винить мир, я должна винить себя, – с улыбкой заявила Гвендолин и, немного помолчав, спросила: – А вы никогда не вините мир или других людей?

– Случается, когда бываю не в духе.

– И ненавидите всех вокруг? Признайтесь, что ненавидите, когда люди стоят у вас на пути, когда их победа означает ваше поражение. Ведь это ваши слова.

– Нам часто приходится стоять друг у друга на пути. Полагаю, глупо ненавидеть людей на этом основании.

– Но если они обижают вас, когда могли бы этого не делать? – спросила Гвендолин с жаром.

Выбор темы удивил Деронду, и после минутного размышления он ответил серьезным тоном:

– Что ж, в данном случае я предпочел бы оказаться на своем, а не на их месте.

– В этом, полагаю, вы правы, – заключила Гвендолин, неожиданно рассмеявшись, и присоединилась к группе гостей у рояля.

Деронда огляделся в поисках Грандкорта, желая убедиться, насколько внимательно тот следит за женой, однако убедиться в этом было очень трудно. Грандкорт имел особую манеру незаметно наблюдать за тем, что его интересует: превзойти его в хитрости не смог бы даже притаившийся в ожидании жертвы хищник. В этот момент, утонув в кресле, он служил мишенью красноречия для мистера Вандернодта, хотя точно знал, где находится и как ведет себя его жена. Был ли он ревнивым мужем? Деронда считал это вполне вероятным, но не имел никакого основания для подобной догадки. Но подозрение, что жена несчастна, естественным образом ведет к размышлениям о характере и поведении мужа. Таким образом, во втором часу ночи Деронда (к собственному удивлению) обнаружил себя в достаточно нелепом положении: сидящим с учебником древнееврейской грамматики в руках – поскольку из уважения к Мордекаю начал учить иврит, – но размышляющим исключительно о Гвендолин и ее супруге. Чтобы стать необыкновенным молодым человеком, необходимо главным образом обрести то нелегкое превосходство над обыденностью, которое часто напоминает фею неудачи: вы собираете вещи, чтобы уехать от нее подальше, однако видите ее улыбающейся с крыши багажного вагона. Тайные струны души Деронды живо отозвались на мимолетные встречи с Гвендолин, а сегодняшний короткий эпизод придал воспоминаниям упрямую ясность. Мольба о помощи, с которой она безмолвно обращалась к нему, вызывала в нем не тщеславие, а готовность к сочувствию. «Какая во всем этом польза? – подумал Деронда, отбросив книгу и начав раздеваться. – Все равно я ничем не смогу ей помочь. И никто не сможет, если она уже осознала свою ошибку. Больше того, кажется, ей катастрофически не хватает идей, способных ее поддержать. Как грустно, что в облаченном в великолепное одеяние и украшенном бриллиантами прекрасном теле, с высокомерно поднятой головой и притворно улыбающимся ртом, заключена несчастная душа! Но что я о ней знаю? Насколько можно судить, ее внутренний демон не уступит самому худшему из мужей. Она явно дурно воспитанная светская женщина; не исключено, что кокетка».

Последнее соображение, не слишком убедительное, представляло скорее обращенное к самому себе предостережение, частично подсказанное неприятными шутками сэра Хьюго на тему флирта. Деронда решил, что, пока Гвендолин остается в Аббатстве, он ни разу не обратится к ней с глазу на глаз. Он готов был сдержать данное себе слово, однако мужчина никогда не может загадывать наперед чего бы то ни было касающегося женщины, а тем более такой, как Гвендолин, в чьем характере гордая сдержанность соединялась с безрассудством, а опасно укоренившийся страх соседствовал с неповиновением. Мало какие слова смогли бы представить ее так же неверно, как слово «кокетка». Гвендолин любила, чтобы ей поклонялись, и верила в собственную власть, но не имела ни капли холодного искусства порабощать людей. И вот теперь, после свадьбы, бедняжке пришлось отбросить самоуверенность вместе с другими наивными представлениями, как больной ребенок отбрасывает игрушки, на которые смотрит пустыми глазами, не испытывая желания прикоснуться.

На следующий день, за ленчем, сэр Хьюго обратился к миссис Грандкорт:

– Оттепель наступила внезапно, словно по волшебству. На улице сейчас необыкновенно приятно. Может быть, посмотрим конюшню и другие интересные уголки поместья?

– Да, с удовольствием, – тут же согласилась Гвендолин и добавила, посмотрев на мужа: – Ты хочешь увидеть конюшню, Хенли?

– Чрезвычайно, – отозвался Грандкорт с равнодушием, придававшим его словам иронический оттенок.

Деронда впервые увидел, как они разговаривают между собой. Обмен взглядами показался ему холодным и официальным, словно супруги исполняли возложенную на них обязанность. И все же обычная английская сдержанность могла служить оправданием многих странностей, а манеры Грандкорта являлись лучшим примером выражения национального типа.

– Кто еще готов совершить путешествие по дому и прилегающей территории? – осведомился сэр Хьюго. – Леди должны укутаться потеплее. Ты пойдешь, Дэн?

– Конечно, – небрежно подтвердил Деронда, зная, что сэр Хьюго сочтет отказ грубостью.

– Значит, встретимся в библиотеке, как только все будут готовы. Скажем, через полчаса, – объявил баронет.

Гвендолин собралась необычайно быстро и уже через десять минут спустилась в библиотеку тепло одетой: в собольей шубе, шляпке и коротких сапожках. Войдя в комнату, она почувствовала, что там уже кто-то есть: именно на это она и рассчитывала. В дальнем конце библиотеки, спиной к ней, стоял Деронда и читал газету. Разве можно услышать, как ступают по эксминстерскому ковру миниатюрные ножки в меховых сапожках? Гордость не позволяла ей прибегнуть к кашлю, а просто подойти к нему мешала застенчивость, хотя она страстно желала с ним поговорить. Именно это желание заставило ее поспешить вниз; так птички слетаются к воде, но не решаются попить. Гвендолин всегда боялась мнения Деронды, а сегодня особенно тревожилась, что он подумает о ней с презрением, как о самовлюбленной жене Грандкорта – будущей хозяйке окружающего богатства. В последнее время она постоянно старалась превознести достоинства всего, что могло бы потешить гордость, тем самым подпитывая собственные силы, однако присутствие Деронды все портило. В отношении к этому человеку у Гвендолин не было ни тени кокетства: она считала Деронду уникальным мужчиной и видела в нем не поклонника, а высшее создание, – неким мистическим образом он стал частью ее совести.

И вот сейчас он не повернулся к ней и даже не подозревал о ее присутствии! Газета шуршала в его руках, голова то поднималась, то опускалась, следуя за столбцами газеты, а он преспокойно поглаживал бороду, как будто Гвендолин от него ничего не было нужно. Конечно, с минуты на минуту соберутся остальные гости, и возможность загладить вчерашнее неприятное впечатление от ее легкомысленного разговора будет упущена. Гвендолин сгорала от раздражения, а лицо ее выражало то особенное чувство, которое не могло найти облегчения в слезах разочарования.

Наконец Деронда бросил газету на стол и обернулся.

– О, вы уже здесь. Мне надо надеть пальто, – удивленно заметил он и вышел из библиотеки, чем крайне обидел Гвендолин.

Обычная вежливость предписывала задержаться и обменяться несколькими словами, прежде чем оставить даму в одиночестве. Впрочем, тут же в библиотеку вошли Грандкорт и сэр Хьюго, так что слова не могли бы иметь большого значения.

– О, ты выглядишь совершенно больной, – произнес Грандкорт, посмотрев Гвендолин в глаза. – Выдержишь прогулку?

– Да, я с удовольствием прогуляюсь, – едва шевеля губами, ответила она.

– Можно отложить осмотр дома и сразу выйти на воздух, – любезно предложил сэр Хьюго.

– Пожалуйста, не надо! – уверенно возразила Гвендолин. – Давайте не станем ничего откладывать. Я мечтаю о долгой прогулке.

Вскоре собрались и остальные члены компании – две леди и два джентльмена, не считая Деронды. Гвендолин успела совладать с чувствами и пошла рядом с сэром Хьюго, с равным вниманием выслушивая как объяснения Деронды по поводу различных архитектурных фрагментов, так и рассуждения хозяина, почему дом сохранял странную смесь современной архитектуры и старины.

По пути в кладовую и кухню все вышли из дома и остановились перед прекрасной дверью – единственным сохранившимся историческим памятником в восточном фасаде.

– На мой взгляд, – пояснил сэр Хьюго, – эта дверь выглядит куда интереснее вот так, посреди стены, которая моложе ее на целых четыре века, чем если бы весь фасад маскировался под тринадцатый век. Дополнения должны соответствовать новым вкусам и нести отпечаток своего времени. Я не собираюсь разрушать старинные постройки, но и искусственное воспроизведение старины, по-моему, глупость. Кроме того, как понять, пришла ли пора остановиться или можно сооружать бойницы, в которые никто и никогда не станет смотреть? С тем же успехом можете попросить меня отшлифовать камни, ползая по ним на коленях. А, Грандкорт?

– Чертовски глупо, – протянул Грандкорт. – Ненавижу парней, готовых выть молитвы. Ничего скучнее нет на свете.

– Да, именно к этому способен привести излишний романтизм, – подтвердил сэр Хьюго тоном доверительного согласия. – В том случае, если процесс будет доведен до логического конца.

– По-моему, нельзя осуждать известное направление только потому, что его можно довести до абсурда, – заметил Деронда. – Эта логика соответствует не действиям человека, а вращению вертела: только он непременно должен описать полный круг и вернуться в исходное положение. Мы же не можем что-нибудь начать, не решив прежде, где следует остановиться.

– А я считаю лучшим для жизни правило кармана, – со смехом возразил сэр Хьюго. – Что же касается желания состарить новое здание, то для этого необходимо нанять людей, чтобы те искусно поцарапали и раскрошили стены, придав им исторический вид. При нынешних ценах затея крайне невыгодная.

– А вы желали бы придерживаться старого стиля, мистер Деронда? – спросила Гвендолин, немного отстав от сэра Хьюго и Грандкорта.

– В чем-то да. Не понимаю, почему нельзя следовать своему вкусу, как и в других вопросах, или почему старина или новизна сами по себе являются аргументом за или против. Стремление сделать что-то именно так, как это делали предки, похвально, если мы не можем их превзойти. Так мы развиваем в себе чувство привязанности, а привязанность – самая надежная основа добра.

– Вы так считаете? – слегка удивилась Гвендолин. – А мне казалось, что вы больше всего цените идеи, знания, ум.

– Но ценить их есть тоже своего рода привязанность, – ответил Деронда, улыбнувшись неожиданной наивности суждения. – Конечно, если объектом привязанности становятся люди, все происходит иначе; однако если привязанность глубокая, то любой объект – живой или бездушный – ставится полуреальным, полуидеальным.

– Интересно, правильно ли я вас поняла, – проговорила Гвендолин, вскинув голову в прежней дерзкой манере. – Полагаю, у меня немного привязанностей. Возможно, вы скажете, что именно поэтому я вижу не много добра в жизни?

– Сказал бы, если бы поверил вашим словам, – серьезно возразил Деронда.

В этот момент сэр Хьюго и Грандкорт остановились и обернулись.

– Никак не могу добиться от мистера Деронды комплимента, – заявила Гвендолин. – Очень любопытно узнать, способен ли он хотя бы на маленькую лесть.

– Ах! – ответил сэр Хьюго, глядя на Деронду. – Дело в том, что льстить чужой жене бесполезно. В отчаянии мы оставляем попытки. Она до такой степени избалована сладкими речами, что любые слова покажутся безвкусными.

– Совершенно верно, – подтвердила Гвендолин, с улыбкой склонив голову. – Мистер Грандкорт завоевал меня искусно отточенными комплиментами. Любое неуместное слово могло оказаться фатальным.

– Вы слышите? – обратился сэр Хьюго к Грандкорту.

– Да, – подтвердил тот, не изменив выражения лица. – Чертовски трудно соответствовать требованиям.

Сэр Хьюго счел сцену естественной игрой молодоженов, однако Деронду поразила обманчивая двойственность Гвендолин: вызывающая сочувствие, почти детская искренность в следующий момент сменялась гордой скрытностью. Он постарался найти убежище в обществе мисс Джульетты Фенн – молодой леди с таким непривлекательным лицом, что несколько месяцев назад Гвендолин не считала даже возможным ревновать к ней. Тем не менее, когда компания достигла кухни – отлично сохранившейся части старинного здания с глубокими темными нишами в каменных стенах, с огромным очагом, пламя которого играло в начищенной до блеска оловянной, латунной и медной посуде, и высоким сводчатым потолком, под которым звонко раздавались голоса и прочие звуки, – необыкновенная красота пространства не заинтересовала Гвендолин, а подробные объяснения сэра Хьюго показались неуместными, поскольку Деронда оставался в стороне и беседовал с другими дамами. Неважно, что остальные джентльмены воспользовались возможностью и тут же заняли освободившееся место: что за польза от их восхищения, если ее мучило неприятное ощущение умственного превосходства Деронды, рядом с которым она чувствовала себя ничтожеством? Мистер Вандернодт казался особенно невыносимым, настойчиво рассказывая о кухне лорда Блоу.

– Пожалуйста, не заставляйте нас осматривать две кухни сразу! От этого становится вдвое жарче! Я должна немедленно выйти! – не вытерпев, воскликнула Гвендолин и решительно ретировалась на свежий воздух.

Грандкорт уже стоял во дворе, и как только жена подошла, проговорил:

– Я пытался понять, сколько ты еще собираешься торчать в этом проклятом месте.

Посмотрев, приближаются ли остальные, Гвендолин ответила: