Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 51 страниц)

Я пошла вдоль реки, а потом повернула обратно. У меня не было никакой цели. Мир вокруг казался проносящимся мимо видением. Я вспомнила свою жизнь с самого начала. С тех пор как меня разлучили с мамой, я все время ощущала себя потерянным ребенком, которого подобрали чужие люди, чтобы использовать ради собственной корысти. Их интересовало не то, что я чувствую, а то, что могу сделать для них. Я была одинокой и несчастной, словно меня постоянно заставляли веселиться без всякой радости, – вот что наполняло мою жизнь. Но теперь было еще хуже. Я очень боялась, что кто-нибудь меня заметит и заговорит. Мир приводил в ужас. Никто меня не знал; никто бы меня не понял. Мне довелось видеть множество людей, которые презирали других и смеялись над чужим несчастьем. Что я могла сделать? Казалось, что мир окружает меня огненными стенами, и приходилось спасаться бегством. Когда взошло солнце, его свет показался мне страшным, и я начала думать, что мое отчаяние – это голос Бога, приказывающего умереть. Что ж, мой народ скитался по свету и страдал. Многие умирали от болезней и лишений. Разве я первая? А во время страшных войн и гонений, когда христиане жестоко расправлялись с мирными людьми, наши отцы стремились избежать насильственного отступничества и убивали сначала детей, а потом и себя. Добровольный конец показался мне правильным: бедствия загнали в тупик, откуда не было иного выхода, кроме как тропой зла и порока. Однако в душе боролись два противоположных чувства. Я знала, что некоторые считают преступлением ускорить собственную смерть, так что не лучше ли терпеть, пока остаются силы, иначе зачем нужна вся моя жизнь? С первых лет в ней не было счастья: каждое утро, завидев свет, я думала: «Вытерплю этот день», – но прежде всегда оставалась капля надежды, а теперь иссякла.

С такими мыслями я бродила по берегу, молча взывая к Всевышнему, от которого не смела отвернуться ни в смерти, ни в жизни, хотя и сомневалась, что он обо мне помнит. Силы покидали бедную душу, оставляя лишь одиночество и безнадежность. Чем больше я думала, тем больше уставала, пока не оказалось, что я уже не думаю, а душа полна рекой, небом и вечным Богом. Какая разница, умру я или останусь жить? Если опущусь на дно реки, чтобы умереть, разве это не то же самое, что лечь спать с мыслью о смерти? И я сдалась, уговорила себя. Я больше не могла выносить воспоминаний, ощущала лишь страстное желание оборвать свою тоскливую жизнь, приносящую столько боли, и обрести вечный покой. Вот как это было. Когда наступил вечер и солнце стало садиться, откуда-то явились силы, чтобы исполнить задуманное. Вы знаете, что произошло дальше, – он вам рассказал. Ко мне вернулась вера – оказалось, что я не одинока в этом мире.

Миссис Мейрик не произнесла ни слова, а просто поцеловала Майру в лоб.

– Она настоящая жемчужина, никакая грязь к ней не пристала, – заключила миссис Мейрик, когда вечером, уединившись с Дерондой в маленькой гостиной, чрезвычайно живо поведала ему историю Майры.

– А что вы думаете о поисках ее матери? – спросил Даниэль. – Не боитесь? Честно говоря, я опасаюсь.

– О, полагаю, что ее мать хорошая женщина, – решительно ответила миссис Мейрик. – Или была хорошей. Боюсь, что она умерла. Но в ее добродетели не сомневайтесь хотя бы потому, что отец оказался негодяем. Откуда в ребенке такое душевное благородство?

Ответ разочаровал Деронду: он желал услышать подтверждение собственному суждению, и потому начал искать поводы для сомнений. Аргумент в пользу матери мог не относиться к брату – с этим утверждением миссис Мейрик согласилась, заметив, что брат вполне мог вырасти мерзким подобием отца. Что касается объявлений, то если фамилия брата и матери Коэн, с таким же успехом можно дать объявление о розыске двух терьеров, но при этом никак их не описать. Тут миссис Мейрик заметила, что в беседе с Майрой упомянула об этом способе, но бедная девочка пришла в ужас и возразила, что отец непременно увидит объявление: он внимательно читает газеты. Разумеется, существовали и другие способы. Можно было, например, нанять сыщиков, занимающихся поиском пропавших людей. И все же Деронда хотел убедить миссис Мейрик, что лучше подождать, чем получить сомнительный, если не откровенно печальный, результат, тем более что на следующей неделе он собирался на пару месяцев отправиться за границу. Если же начнется поиск, ему придется остаться, чтобы миссис Мейрик не пришлось в одиночестве разбираться с последствиями, если она по доброте своей продолжит присматривать за Майрой.

– Мы очень расстроимся, если кто-то попытается отнять ее у нас, – ответила миссис Мейрик. – Девочка останется под крышей моего дома; комната Ганса прекрасно ей подойдет.

– Но согласится ли она ждать? – с тревогой спросил Деронда.

– Здесь проблем не возникнет. Майра привыкла беспрекословно подчиняться. Только подумайте, как она слушалась отца! Сама не может понять, как у нее хватило сил убежать от него. А что касается поисков матери, то единственное, на что она способна, – это верить. Поскольку вы посланы во спасение, а мы встретили ее добром, то она поверит, что мать найдется таким же чудесным способом. Когда ее слушаешь, становится ясно, что в душе она еще совершенный ребенок.

Деронда передал миссис Мейрик небольшую сумму денег на нужды Майры, но хозяйка дома ее сочла избыточной. Она была уверена, что, немного отдохнув, Майра скорее всего захочет сама зарабатывать на жизнь, как это делали ее дочери. Деронда горячо возразил, что бедняжка нуждается в длительном отдыхе.

– О, конечно! – согласилась миссис Мейрик. – Торопить события я не собираюсь. Можете не волноваться: мы позаботимся, чтобы девочка ни в чем не нуждалась. Если оставите свой заграничный адрес, то я непременно напишу, как мы живем. Будет несправедливо держать вас в неведении о результате вашего доброго поступка. К тому же мне приятно думать, что я стараюсь не только ради Майры, но и ради вас.

– Что бы я делал без вашей помощи? Ума не приложу. Обязательно скажу Гансу, что лучшее в нашей с ним дружбе – это знакомство с его матушкой.

Закончив разговор, они вернулись в гостиную, где Майра мирно сидела в окружении девочек, а те наперебой рассказывали все, что знали о мистере Деронде: о его бескорыстной помощи Гансу и прочих добродетелях, о которых слышали от брата.

– Кейт каждый день зажигает свечку у его портрета, – сообщила Мэб. – Я ношу на шее его автограф в маленьком мешочке из черного шелка. А Эми твердит в его честь таблицу умножения. Теперь, когда он привез к нам тебя, надо будет сделать для него что-нибудь еще.

– Полагаю, мистер Деронда слишком важная особа, чтобы в чем-то нуждаться, – с улыбкой возразила Майра и обратилась к молчаливой Эми: – Наверное, он очень знатен?

– Да, по положению в обществе он намного выше нас, – ответила Эми. – В родстве с аристократами. Даже осмелюсь сказать, что, возможно, он подкладывает под спину те самые атласные подушки, от работы над которыми у нас болят пальцы.

– Я рада, что он занимает высокое положение, – проговорила Майра с обычным смирением.

– Чему же здесь радоваться? – настороженно уточнила Эми, подозревая в этих словах некий особый для еврейки смысл.

– Радуюсь, потому что никогда прежде знатные люди мне не нравились.

– О, мистер Деронда занимает не самое высокое положение, – пояснила Кейт. – Его доброта не помешает нам при желании плохо думать о пэрах и баронетах.

Когда герой вошел в гостиную, Майра встала с выражением благодарного почтения. Трудно было представить создание с таким полным отсутствием излишнего смущения и излишней дерзости. Театральный опыт не оставил в ней заметного следа, и ее манеры, возможно, не изменились с тех самых пор, когда в девять лет она играла брошенного ребенка. Деронда почувствовал, что видит перед собой совершенно новый, неизвестный ему женский тип. Хотелось смотреть на нее, слушать ее речь, как будто она явилась с далекого берега, населенного совсем другими существами.

Но именно по этой причине Даниэль поспешил уйти: богатое воображение живо подсказало, как его поведение могло подействовать на окружающих. Он побоялся проявить излишнее любопытство или претензию на право больше узнать о той, которой помог. Например, Деронда очень хотел услышать ее пение, однако считал, что проявление этого желания стало бы грубостью, поскольку отказать ему она не могла бы. Вообще он желал выказать Майре всяческое почтение, какое возможно в отношении женщины. Почему? Даниэль мысленно назвал несколько причин, однако любой поступок, совершенный человеком без колебаний, по приказу собственной воли, основан на смутных ощущениях, которые зачастую постепенно переходят в глубокую, продолжающуюся всю жизнь страсть.

Деронда простился на два месяца, а уже через несколько дней отправился в Лебронн вместе с сэром Хьюго и леди Мэллинджер.

Он исполнил намерение рассказать им о Майре. Баронет решительно заявил, что о поисках матери и брата лучше забыть. Леди Мэллинджер заинтересовалась судьбой бедной девушки и, заметив, что существует специальное общество крещения иудеев, выразила надежду, что рано или поздно Майра примет христианство, однако, заметив насмешливый взгляд сэра Хьюго, тут же признала, что сказала глупость. Леди Мэллинджер винила себя в рождении дочерей, в то время как семейные обстоятельства настойчиво требовали сына, а потому считала себя ограниченным и слабым созданием. В минуты особой растерянности она привыкла успокаивать себя простой мыслью: «Спрошу у Даниэля». Таким образом, Деронда гармонично вписывался в семейный круг: даже сэр Хьюго, намереваясь открыть ему лучшие стороны жизни, в конце концов, пришел к выводу, что лучше всего было постоянно держать при себе этого подставного сына.

Такова история Даниэля Деронды до путешествия в Лебронн, где за игорным столом он увидел Гвендолин Харлет.

Глава III

В половине одиннадцатого утра, завершив скучное путешествие из Лебронна, Гвендолин Харлет вышла из поезда на железнодорожной станции, откуда ей предстояло добраться до Оффендина. Экипаж ее не ждал, так как в посланной из Дувра телеграмме она назвала более поздний поезд. Однако, прибыв на лондонский вокзал, Гвендолин узнала, что может уехать раньше, и тотчас отправилась в путь, не подумав, что значит без предупреждения оказаться на станции, словно нарочно отдаленной от всякого жилья. Носильщик доставил объемные чемоданы в дамский зал, где ей предстояло ждать, когда подадут экипаж. Осмотревшись, Гвендолин с содроганием представила, что и грязная краска на стенах, и пыльный графин с несвежей водой, и крупные буквы плакатов с призывом раскаяться и обратиться к вере служили предупреждением той печальной перспективы, которая перед ней открывалась. Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, она подошла к распахнутой двери, выходившей в поля, но даже здесь ей показалось, что солнце светит тускло. Осенний ветер разносил опавшую листву и трепал перья петуха и двух квохчущих куриц, уныло бродивших по траве. Железнодорожный служащий также пребывал в бездействии, а его невинное любопытство по отношению к пассажирке казалось невыносимым из-за выражения лица, с которым он рассматривал Гвендолин. Новый в этих местах человек, он не знал мисс Харлет, поэтому сделал вывод, что она занимает далеко не самое высокое положение в свете. Неподалеку пожилой кучер закладывал экипаж – грязное старое ландо. Все эти мелочные подробности вряд ли повлияют на развитие сюжета, и все же без подобных мелочей трудно объяснить перемены в жизни людей. Мелочи постепенно внедряются в сознание, накапливают силу и вес и, в конце концов, воплощаются в идеях, теориях или побуждениях. Даже философия подвергается их влиянию: одинокое пребывание в убогом грязном месте, да еще без средств к существованию, скорее всего подтолкнет и глубокого мыслителя к мрачным выводам о происхождении всего сущего и справедливости мира, в котором человек обречен только на страдания. Разве могли подобные мелочи не повлиять на молодую леди, созданную для удовольствий и выхода в свет, которую одолевали тяжелые мысли о грозящей нищете? Во всяком случае, обстоятельства дурно повлияли на бедную Гвендолин и подавили дух сопротивления. Ради чего жить среди трудностей убогой обстановки и унижений? Таким предстало возвращение домой, и ничего иного ждать не приходилось.

Грустные мысли не покидали ее и во время скучной поездки в тесном, неудобном ландо, где с трудом поместились два огромных чемодана: один потеснил смиренного возницу, а второй грозил упасть на Гвендолин с сиденья напротив, хотя и был привязан веревкой. По дороге из Лебронна она представляла, что семья вновь отправится за границу. Наверняка какой-то скромный капитал все-таки остался: не могли же они потерять абсолютно все! Гвендолин видела в Европе немало английских бедняков и мысленно рисовала картину такой же убогой жизни. Она видела себя тридцатилетней старой девой, живущей в окружении несносных сестер и угрюмой матери, все больше погружающейся в меланхолию. Но Гвендолин не хотела подчиниться судьбе и позволить невзгодам распоряжаться своей жизнью. Пока она не окончательно поверила в несчастье, однако усталость и отвращение к неприятной поездке подействовали подобно мучительному пробуждению – еще более удручающему, чем неприятные сны. Восторг, с которым еще недавно она целовала собственное отражение в зеркале, утонул в сознании тщетности существования. Очаровательная, умная, решительная – к чему все это? Судьба играла ею как вздумается, а все мужчины в ее глазах были достойны лишь ненависти. Впрочем, в последнее время эта ненависть приобрела несколько иной оттенок. Одно дело – ненавидеть украденные вещи оттого, что они украдены, и совсем другое – оттого, что невозможно ими пользоваться. Гвендолин начала сердиться на Грандкорта из-за того, что его поведение не позволило ей выйти за него замуж; из-за того, что именно он послужил причиной ее нынешнего безотрадного положения.

Тем временем унылая поездка подошла к концу: неуклюжий экипаж уже катил по аллее, и все желающие могли наблюдать за его приближением из окон. Появившаяся на крыльце фигура вызвала у Гвендолин новое, не столь эгоистичное чувство. Спрыгнув на землю, она крепко обняла мать и, увидев на прекрасном дорогом лице новые печальные морщинки, на миг забыла о себе и прониклась ее переживаниями. За спиной миссис Дэвилоу виднелись грустные лица четырех девочек. Все они воспринимали приезд Гвендолин как избавление от несчастья: ее присутствие всегда обещало нечто интересное. Даже торопливые поцелуи и слова: «А теперь, девочки, уходите!» – принесли утешение, которое любая слабая натура всегда ищет во властном подчинении. Добрая мисс Мерри не стала дожидаться приветствия, а сразу занялась чемоданами и расчетом с возницей. Миссис Дэвилоу и Гвендолин поспешили наверх и заперлись в спальне.

– Успокойся, мамочка, – заговорила Гвендолин, нежно вытирая мокрые от слез щеки матери. – Не горюй так. Вот я совсем не переживаю. Мы обязательно найдем выход. Жизнь наладится. До сих пор ты боялась, потому что рядом не было меня. Ну же, улыбнись! Порадуйся моему приезду.

Гвендолин говорила абсолютно искренне. Нежное сочувствие к матери пробудило в ней благородную решимость помочь, так что самоуверенные планы, туманно проступавшие в сознании во время поездки, внезапно обрели более конкретные формы. Казалось, она вдруг поняла, в чем именно заключается обещанный выход. Это был один из ее лучших моментов, и любящая матушка, тут же забыв обо всем, взглянула на дочь с обожанием.

– Да благословит тебя Господь, моя дорогая! Если ты сможешь быть счастливой, то смогу и я!

Однако спустя несколько минут, когда несчастье стало принимать более конкретные формы, мужество оставило Гвендолин. Поначалу она увидела все тот же привычный Оффендин, и знакомая обстановка помогла восстановить душевное равновесие. Все оставалось прежним: почтительная тишина в то время, пока она отдыхала; приготовленная удобная ванна; доставленный прямо в комнату небольшой поднос с любимой едой.

Когда Гвендолин спустилась в гостиную посвежевшей, как только что вынырнувший из воды лебедь, и откинулась на диванные подушки рядом с матушкой, несчастье еще не коснулось ее. Она ощутила готовность услышать все сразу и заговорила намеренно деловым тоном:

– Так что же конкретно ты собираешься предпринять, мама?

– О, милая, первым делом необходимо покинуть этот дом. К счастью, мистер Хейнс готов его снять, и агент лорда Брэкеншо должен все устроить с наибольшей для нас выгодой.

– Я почти уверена, что лорд Брэкеншо позволит тебе жить здесь бесплатно, – возразила Гвендолин, чьи таланты до этой минуты проявлялись лишь в том, какое впечатление производит ее красота, а никак не в финансовых делах.

– Мое дорогое дитя, лорд Брэкеншо уехал в Шотландию и ничего о нас не знает. Ни твой дядя, ни я не осмелимся к нему обратиться. Да и что мы будем делать в этом доме без слуг и без денег? Чем быстрее мы отсюда уедем, тем лучше. К тому же тебе известо, что нам нечего с собой брать, кроме одежды.

– Полагаю, в таком случае ты намерена отправиться за границу? – уточнила Гвендолин. Она уже успела приучить себя к этой мысли.

– Нет-нет, милая, что ты! Как мы поедем? Ты ведь ничего не знаешь ни о доходах, ни о расходах, – ответила миссис Дэвилоу, пытаясь улыбнуться, и печально добавила: – От этого тебе станет еще тяжелее, моя хорошая.

– Куда же мы пойдем? – спросила Гвендолин, впервые ощутив страх.

– Все уже решено. Кое-какую мебель возьмем в доме Гаскойнов – то, без чего они смогут обойтись. – Миссис Дэвилоу помедлила в нерешительности. Ее пугала не столько реальность, сколько ожидавшее дочь потрясение.

Гвендолин смотрела с напряженным вниманием, но молчала.

– Нам придется переселиться в коттедж Сойера.

Гвендолин побледнела от гнева – по ее мнению, оправданного, – а потом высокомерно заявила:

– Это невозможно. Нужно найти другой вариант. Дядя не должен этого допустить. Я не подчинюсь.

– Мое дорогое дитя, о каком же еще варианте может идти речь? Не сомневаюсь, что твой дядя желает нам только добра, но он и сам страдает: ему необходимо содержать большую семью. Ты пойми: кроме того, что дадут Гаскойны, у нас больше ничего нет и не будет. Они всеми силами стараются помочь, но и мы сами должны попытаться что-то заработать. Мы с девочками собираемся вышить скатерть, чтобы продать на благотворительной ярмарке в Вончестере, и исповедальное покрывало, которое прихожане пожертвуют церкви в Пенникоте.

Столь болезненные подробности миссис Дэвилоу сообщила с робостью, но как же еще она могла донести нынешнее положение семьи до сознания бедной девочки, которой – увы! – предстояло подчиниться обстоятельствам.

– Но ведь можно найти что-нибудь более приличное, чем коттедж Сойера, – возразила Гвендолин, с ужасом представляя, что ей придется поселиться в доме, где прежде жил таможенный чиновник.

– Нет, дорогая. Свободных домов в наших краях очень мало, и мы должны радоваться, что удалось найти такое тихое, уединенное место. Там не так уж плохо: две маленькие гостиные и четыре спальни, – так что в любую минуту, как только пожелаешь, ты сможешь побыть в одиночестве.

– Не могу поверить, мама, что все твое состояние испарилось в один миг! С тех пор, как ты мне написала, не прошло и недели.

– Первое известие я получила гораздо раньше, дорогая. Мне просто не хотелось портить тебе удовольствие, потому я и тянула до последнего.

– О, какая досада! – воскликнула Гвендолин, покраснев от гнева. – Если бы я знала, то привезла бы домой деньги, которые выиграла. А так я все проиграла. У меня было почти двести фунтов: достаточно, чтобы прожить некоторое время, пока не я придумала бы какой-нибудь выход. – Она помолчала и с отчаянием добавила: – Все против меня. Люди, которых я до сих пор встречала, приносят мне только страдания!

Гвендолин вспомнила Деронду. Если бы он не вмешался, она вернулась бы к игровому столу с несколькими наполеондорами и, возможно, отыгралась.

– Мы должны покориться воле Провидения, дитя мое, – отозвалась бедная миссис Дэвилоу. Сказать что-нибудь еще она не осмелилась, уверенная, что Гвендолин подразумевает Грандкорта.

Гвендолин ответила немедленно:

– Я не собираюсь покоряться и сделаю все, что смогу, чтобы этого не случилось. Разве можно чью-то злую волю возводить в ранг Провидения? В письме ты сообщила, что мы потеряли деньги по вине мистера Лассмана. Он с ними сбежал?

– Нет, дорогая. Он хотел получить быструю прибыль и вложил все деньги в одно сомнительное предприятие, однако не оценил меру риска.

– Провидение здесь ни при чем. Негодяй дурно распорядился чужими средствами и должен понести наказание. Разве нельзя обратиться в суд и взыскать наши деньги? Дядя должен принять меры, а не сидеть сложа руки, когда творится такое бесчинство.

– Дорогая, закон не сможет вернуть деньги, потерянные на спекуляциях. К тому же обращение в суд требует немалых затрат: нищие не могут судиться. Пострадали не только мы: деньги других людей пропали точно так же, и им тоже придется смириться с утратой.

– Но я не собираюсь из-за этого жить в коттедже Сойера и смотреть, как вы гнете спину за пенсы и шиллинги. Я поступлю иначе и сделаю то, что соответствует нашему положению и образованию.

– Не сомневаюсь, милая, что все мы – в том числе и твой дядя – одобрим такой поступок и начнем еще больше тобой восхищаться, – заверила миссис Дэвилоу, радуясь неожиданной возможности затронуть щекотливый вопрос. – Я вовсе не имела в виду, что ты должна смириться с плохим вариантом, когда есть вариант лучше. Дядя и тетя считают, что твои способности и образование могут принести тебе хорошее место. Больше того, у них уже есть кое-что на примете.

– Что же именно, мама? – с интересом уточнила Гвендолин.

– Есть место в семье епископа, у которого растут три дочери, а второй вариант – место в начальной школе. И там, и там пригодятся твои знания французского языка, музыки, танцев, а также манеры и привычки истинной леди. Плата одинаковая: сто фунтов в год. Думаю, что в настоящее время, – нерешительно добавила миссис Дэвилоу, – чтобы избежать той бедности, на которую мы обречены, одно из этих предложений тебе следует принять.

– Что? Стать похожей на мисс Грейвз в школе мадам Меньер? Ни за что!

– Честно говоря, место у епископа Момперта кажется мне более подходящим. В его семье сложностей не возникнет.

– Прости, мама, но гувернантку сложности ждут повсюду. Не понимаю, почему терпеть унижение в семье епископа приятнее, чем в какой-либо другой. Тебе отлично известно, что я ненавижу преподавание. Представляю себя в окружении трех неуклюжих девчонок вроде Эллис! Я скорее эмигрирую, чем соглашусь стать гувернанткой!

Миссис Дэвилоу молчала, думая о конфликте, который мог разгореться при встрече Гвендолин с дядей и тетей, однако уверенный, резкий тон дочери дарил надежду, что у нее есть некий тайный план, несмотря на все ее невежество в практических вопросах.

– У меня есть кое-какие украшения, мама. Их можно продать, – продолжила Гвендолин. – Деньги нужны, чтобы протянуть первое время. Думаю, что Маршалл в Вончестере их купит. Однажды он показывал мне браслеты, проданные ему одной леди. Джокоза может съездить и узнать. Конечно, ей придется нас оставить, но прежде пусть сделает хотя бы это.

– Бедняжка готова на все: даже предложила мне все свои сбережения – триста фунтов, – но я посоветовала ей открыть маленькую школу. После долгих лет жизни у нас Джокозе будет трудно привыкнуть к новой семье.

– О, порекомендуй ее епископу! – ухмыльнувшись, посоветовала Гвендолин. – Наверняка у нее получится лучше, чем у меня.

– Постарайся не говорить ничего подобного дяде, – предупредила миссис Дэвилоу. – Презрение к тому, на что потрачено немало сил и времени, покажется ему оскорбительным. Однако подозреваю, что ты задумала нечто такое, на что он может согласиться, если ты обратишься к нему за советом.

– Я хочу обратиться за советом не к нему, а кое к кому другому. Эрроупойнты еще в Кветчем-Холле? И герр Клезмер с ними? Впрочем, ты, бедная мамочка, наверное, ничего об этом не знаешь. Отправлю туда Джеффри с запиской.

– О, дорогая, Джеффри уже здесь нет, а лошадей забрал агент. Но кто-нибудь с фермы Лика может сходить в Кветчем-Холл. Я знаю, что Эрроупойнты в поместье. На днях миссис Эрроупойнт оставила визитную карточку, так как я не смогла ее принять. Но насчет герра Клезмера не уверена. Хочешь отправить записку сегодня же?

– Да, причем как можно скорее. Сейчас напишу, – ответила Гвендолин вставая.

– Что ты задумала, Гвен? – поинтересовалась миссис Дэвилоу. Деловой настрой дочери вызывал не только любопытство, но и облегчение.

– Не спрашивай, милая, добрая мамочка, – ответила Гвендолин, осыпая матушку примирительными поцелуями. – Хочу кое-что сделать. Неважно, что именно: узнаешь потом, когда все образуется, и порадуешься. Бедное прекрасное личико! За эти три недели оно постарело на десять лет. Ну-ну, только не плачь! – Сжав такое родное лицо обеими руками, Гвендолин прикоснулась губами к дрожащим векам. – Только не смей мне перечить и чинить препятствия. Я все буду решать сама. Ни дядюшка, ни кто-либо другой не должен вмешиваться и диктовать мне, как поступить. Это мое личное дело. Думаю, что я смогу устроить тебя лучше, чем в коттедже Сойера.

С этими словами Гвендолин подошла к письменному столу и написала записку следующего содержания:

«Мисс Харлет шлет наилучшие пожелания герру Клезмеру и осмеливается просить его заехать к ней – если можно, завтра. Причина, подтолкнувшая ее к злоупотреблению добротой, чрезвычайно серьезна. Неблагоприятные семейные обстоятельства вынуждают ее решиться на очень серьезный шаг и обратиться за советом к герру Клезмеру».

– Пожалуйста, мама, немедленно отправь записку в Кветчем-Холл, – распорядилась Гвендолин, подписывая конверт. – И пусть посыльный непременно дождется ответа. Учти, нельзя терять ни минуты.

Как только посыльный отправился в поместье Эрроупойнтов, возник новый повод для тревоги: что делать, если Клезмера не окажется в Кветчем-Холле? Можно утверждать, что вера Гвендолин в счастливую звезду значительно поколебалась. Обстоятельства складывались против нее. Казавшийся таким близким великолепный брак внезапно обернулся безобразным, унизительным обманом. Шансы выигрыша в рулетку не оправдали надежд. Наконец, человек, о котором она ничего не знала, вмешался в ее жизнь и нарушил все планы. Гвендолин Харлет, несмотря на всю свою красоту и самообладание, впервые в жизни ощутила, что весь мир восстал против нее, и от этого становилось особенно грустно и больно. Если посыльный не застанет Клезмера в Кветчем-Холле, значит, черная полоса продолжается. Гвендолин отчаянно искала альтернативу переезду в коттедж Сойера и поступлению на место гувернантки, мысль о котором особенно ранила ее гордость.

И все же Клезмер вполне мог оказаться в поместье, и это обстоятельство позволяло еще на что-то на-деяться. Настоящее затруднительное положение Гвендолин воспринимала даже как романтический эпизод, прекрасно вписывающийся в биографию знаменитых и выдающихся личностей. А в том, что мисс Харлет выдающаяся личность, никто из близких и далеких знакомых, конечно, не должен был сомневаться.