Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 51 страниц)

Мордекай опустил руки и печально склонил голову, словно на миг утратил надежду. Вызванное собственными словами отчаяние парило над ним, крыльями затмевая солнце. Он внезапно погрузился во тьму.

– Я сочувствую вам. Искренне сочувствую, – проговорил Деронда чистым глубоким голосом, который сам по себе нес утешение. – Но простите, если говорю поспешно: то, что вы написали, вовсе не обречено на безвестность. Доступны средства к напечатанию вашего труда. Если вы готовы положиться на меня, то заверяю вас: я сделаю все необходимое, чтобы люди прочитали ваши творения.

– Этого мало, – быстро ответил Мордекай с прежней энергией. – Надежды мои простираются значительно дальше. Вы должны не только помочь, но и стать моей душой: верить в то же, во что верю я; действовать по моим законам; разделять мои надежды; созерцать те образы, на которые я указываю; видеть славу там, где вижу ее я! – С этими словами Мордекай подошел к Деронде и крепко сжал его руку. От лица старика словно исходило сияние. Была видна его непоколебимая уверенность в Деронде. – Вы станете продолжением моей жизни, – заговорил он снова. – Она возродится в вас и даст плоды. Вам достанется столетиями копившееся наследие евреев. На моем коротком веку целые поколения встретились в моей душе, как встречаются люди на мосту, передавая друг другу свои мысли и чувства. Мост уже не выдерживает, того и гляди рухнет, но я нашел вас. Вы пришли вовремя, чтобы принять наследие, которое отвергнет нечестивый сын только потому, что земли, усеянной могилами, не должны коснуться ни плуг, ни борона, ни лопата золотоискателя. Вы примете священное наследие иудеев!

Деронда стал едва ли не таким же бледным, как Мордекай. Стремительно, подобно страху из-за надвигающегося потопа или пожара, в душе его возник ужас. Он боялся не только разочаровать человека, причитавшего истово, словно в предсмертной молитве, но и не оправдать возложенных на него надежд. Подчиняясь благородному инстинкту, прежде чем заговорить, Деронда бережно накрыл ладонью руку старика и только после этого неторопливо, словно сознавая, что может ошибаться, произнес:

– Вы не забыли то, что я сказал во время нашей первой встречи? Помните, что я не принадлежу вашему народу?

– Это не может быть правдой, – немедленно прошептал Мордекай, ничуть не удивившись.

Наступило молчание. Деронда не мог ничего ответить, сознавая, что эти слова: «Это не может быть правдой» – начали заражать и его. Мордекай же, слишком глубоко погруженный в важность духовной связи с Дерондой, чтобы следить за своей речью, неожиданно добавил:

– Вы не уверены в своем происхождении.

– Откуда вам это известно? – быстро спросил Даниэль, отшатнувшись от него.

– Просто знаю. Знаю! Иначе для чего вся моя жизнь?! – воскликнул он тихо, но настойчиво. – Скажите мне все. Скажите, почему отрицаете, что вы еврей?

Он не мог представить, что его вопрос заденет самую чувствительную струну собеседника. Неизвестность происхождения, которая питала единственную надежду Мордекая, постоянно была источником страданий для Даниэля, угрожая смениться болезненной правдой о матери. Однако момент обладал не только новым, но и торжественным смыслом: любая отговорка могла превратиться в подлый отказ исполнить возложенную на него миссию. После долгого молчания он с усилием заговорил:

– Свою мать я никогда не знал и не имею о ней никаких сведений. Ни одного мужчину я не называл отцом, но уверен, что мой отец – англичанин.

Голос Даниэля дрожал от волнения, когда он впервые признался этому странному человеку.

– Все определится. Все узнается! – торжествующе воскликнул Мордекай. – Я искал вас много лет, и наконец нашел. Значит, и остальное придет, непременно придет.

– Мы не должны забывать о том, что не всегда наши надежды осуществляются на деле, – напомнил Деронда, стараясь говорить как можно мягче: он не желал обидеть Мордекая, но и не хотел давать пищу его мечтам.

Лицо Мордекая сияло от счастья, и даже последние слова Деронды не омрачили его.

– Вы напоминаете мне о том, что я нахожусь во власти иллюзий, что вся история веры нашего народа – одна иллюзия. Принимаю все оговорки. – Здесь Мордекай на миг умолк, а потом склонил голову и хриплым шепотом изрек: – Так может стать и с моей верой, если вы превратите ее в иллюзию. Но вы этого не сделаете.

Пронзительность, с которой эти слова проникли в сознание, заставила Деронду еще глубже почувствовать, что наступил решающий момент и следует проявить твердость.

– Во всем, что касается моего происхождения, нет моей воли, – возразил он. – На мою дальнейшую жизнь оно не может иметь никакого влияния, и я не могу обещать, что постараюсь ускорить разоблачение. Чувства, пустившие корни в моей душе еще в детстве, могут помешать мне. Всему свое время. Я должен узнать, какой будет моя жизнь, если станет частью вашей.

Мордекай ответил, тяжело дыша:

– Вы непременно узнаете. Мы для того и встретились, чтобы вы это узнали. Ваши сомнения меня не смущают. Человек всегда находит свою дорогу: поначалу его шаги незаметны, подобно следам лесных зверей; а теперь это быстрые, победоносные шаги героя. Его мысль пересекает океан, а желания летят по воздуху. Но знает ли он свое назначение теперь лучше, чем когда-либо? Возможно, мои ожидания в отношении вас ложны. Это вас тревожит? Но я вас ждал, и вы пришли. Многие люди умирают от жажды, моих губ коснулась живительная влага. Что мне сомнения? Даже в тот час, когда вы придете и скажете: «Я отвергаю вашу душу. Я знаю, что не еврей и между нами нет ничего общего», – я не усомнюсь. Я буду думать только о том, что меня обманывают. Но знайте: этот час никогда не настанет!

В этих словах Деронда услышал новые ноты. Теперь речь Мордекая звучала скорее повелительно, чем умоляюще, – вся она дышала сознанием власти. В обычных условиях, несмотря на мирный характер, подобное перемена обращения не позволила бы ему пойти на уступки, но сейчас что-то сковывало сопротивление, удерживая его под спудом. Сильный человек, чей взор неизменно оставался спокойным, а ногти – розовыми от крепкого здоровья, который уверенно чувствовал себя в любом споре и считался излишне независимым в суждениях, в эту минуту ощутил себя покоренным этим страстно верующим в него, слабым стариком. Деронда ответил просто:

– Я готов исполнить ваши желания, насколько это для меня возможно. Я высоко ценю значение ваших трудов и ваших страданий. Но где мы сможем встречаться?

– Я подумал об этом, – ответил Мордекай. – Вас не затруднит приезжать ко мне по вечерам? Однажды вы это уже сделали.

– Думаю, что время от времени мне удастся здесь бывать, – согласился Деронда. – Полагаю, вы по-прежнему живете под одной крышей с семейством Коэн?

Прежде чем Мордекай успел ответить, вернулся мистер Рэм, чтобы занять место за прилавком. Это был пожилой сын Авраама, чье детство пришлось на порочное время начала нашего века. Однако среди своего проворного, бойкого поколения он сумел сохраниться образцом старины, на котором оставили неизгладимый след бедность и презрение, семьдесят лет назад ставшие общим уделом почти всех английских евреев. В нем не было и тени приторной жизнерадостности, заметной в манерах мистера Коэна. В ученость Мордекая он верил как в чудо и ни в малейшей степени не сожалел, что беседа с ним интересна образованному джентльмену, чьи визиты в магазин уже дважды заканчивались покупками. Он приветствовал Деронду с ворчливым добродушием и, надев большие очки в серебряной оправе, немедленно занялся ежедневной бухгалтерией.

Деронда и Мордекай вместе вышли на улицу и, не сговариваясь, направились к дому Эзры Коэна.

– Мы не можем встречаться там; моя комната слишком мала, – заговорил Мордекай. – Но неподалеку есть таверна, куда я иногда захожу, чтобы пообщаться. Называется она «Рука и знамя», а расположена за углом, в пяти домах отсюда. Там в любой вечер можно найти отдельную гостиную.

– Стоит однажды попробовать, – согласился Деронда. – Но, возможно, вы позволите мне поискать вам более просторную квартиру, где вы сможете чувствовать себя свободнее.

– Нет. Мне ничего не надо. От вас требуется только самое ценное – душевное братство. Ни о чем другом я не думаю. Однако я рад, что вы богаты. Судя по всему, кольцо с бриллиантом вы заложили не ради денег, а с какой-то другой целью.

Подобная проницательность поразила и слегка испугала Деронду. Однако, прежде чем он успел что-нибудь ответить, Мордекай добавил:

– Впрочем, не имеет значения. Даже если бы вы тогда пришли из-за денег, главным итогом все равно стала бы наша новая встреча. Но вы действительно богаты?

– Только в том случае, если считать богатым того, кто имеет больше, чем необходимо ему самому.

– Хочу, чтобы ваша жизнь стала свободной от забот, – мечтательно произнес Мордекай. – Моя жизнь прошла в неволе.

Подходя к дому Коэна, Деронда вдруг вспомнил, что хотел обсудить с Мордекаем, и прямо спросил:

– Не могли бы вы объяснить, почему со старшей миссис Коэн нельзя говорить о ее дочери?

Мордекай долго не отвечал, и Деронде показалось, что нужно повторить вопрос. На самом же деле Мордекай все слышал, но не мог сразу переключить мысли на новый предмет.

– Причина мне известна, – произнес он наконец. – Но я не буду говорить даже об их мелких семейных делах. Жилище этой семьи для меня священно, а история, до тех пор пока не затрагивает интересы других людей, принадлежит только мистеру Коэну и его близким.

Деронда почувствовал, как к лицу прилила кровь – верный признак упрека, к которому он не привык, – и неожиданно для себя оказался в затруднительной ситуации там, где не сомневался в конкретном ответе. Волнения дня обострили эмоциональное напряжение, поэтому, имея в кармане сумму, достаточную для выкупа кольца, он отказался от запланированного визита к Коэнам. В эту минуту они потеряли для него всякий интерес.

– Я оставлю вас здесь, – проговорил он, останавливаясь.

Мордекай в свете газового фонаря взглянул на спутника с тревогой на изможденном лице и спросил медленно, с особой значительностью.

– Когда вы вернетесь?

– Можно не называть конкретной даты? Вы позволите как-нибудь вечером, после вашего дежурства в книжной лавке, зайти к вам? Полагаю, Коэны не будут против, когда узнают о наших встречах наедине?

– Ничуть, – ответил Мордекай. – Но помните, что дни мои сочтены, а все надежды покоятся исключительно на вас.

– Я их оправдаю, – заверил Деронда. – Приду через неделю, в первый же свободный вечер. Если удастся, то в субботу или в понедельник. Поверьте.

Он снял перчатку и протянул руку. Мордекай горячо ее пожал и воодушевленно проговорил:

– Это свершилось, а остальное грядет!

Так они простились.

Часть шестая. Откровения

Глава I

Представьте борьбу, возникшую после разговора с Мордекаем в сознании Деронды, привыкшего не только глубоко чувствовать, но и живо вопрошать. Не наделенному столь острой восприимчивостью молодому человеку старый еврей и его странная речь показались бы явлением необычным и повергли в замешательство, однако на Деронду это произвело настолько глубокое впечатление, что, подчиняясь своей обычной пытливости ума, он начал анализировать причины своего волнения и отыскивать средства противостять ему. Сознание того, что он попал под влияние пылкой веры в него Мордекая, вызывало серьезную тревогу. Характерной особенностью Деронды было пугаться всего, что близко подступало к нему. Если бы он прочитал, что такое событие случилось много веков назад в Риме, Греции, Малой Азии, Палестине или Каире с неким молодым человеком, разочарованным повседневной скукой и стремящимся обрести чувство товарищества и осознание долга, то счел бы это вполне естественным. Так неужели он должен стыдиться собственного волнения лишь потому, что одевается к обеду, носит белый галстук и живет среди людей, способных осмеять его чувства, не заметив в них ничего, кроме высокомерной причуды? Трусость перед модным невежеством и легкомыслием была чужда Деронде. Но столь же чуждой казалась ему готовность следовать по неизвестному пути без согласия разума.

Что же, в конце концов, произошло на самом деле? Деронда совершенно точно знал, как ответил бы на этот вопрос сэр Хьюго: «Чахоточный еврей, доведенный до крайнего фанатизма жизненными трудностями и приближением смерти, нашел в Даниэле собственную противоположность, воплощение некоего иллюзорного образа – плод отчаяния и надежды: отчаянья при мысли о конце земной жизни и неистребимой надежды на распространение фанатичных идей. Пример, возможно, странный, исключительный по форме, но по сути своей отнюдь не редкий. Фанатизм не был явлением столь же распространенным, как банкротство, хотя в различных проявлениях встречался нередко. Пока Мордекай стоял на мосту, ожидая воплощения своих иллюзий, другой энтузиаст не сомневался, что подобрал ключ к тайнам Вселенной, который превосходил идеи Ньютона, и что все физики вступили в заговор, чтобы уничтожить его открытие и оставить Вселенную на замке. Еще один открыл новую метафизическую систему, отличающуюся от прежних только на волосок и потому единственно верную. Здесь и там по свету бродят ужасные создания с лихорадочно горящими глазами в поисках человека, обязанного их выслушать. Мордекай отличался от них более трогательной внешностью и более страстной, убедительной манерой речи. Он был поэтичнее, чем какой-нибудь общественный реформатор, смотрящий на мир как на цветной параллелограмм, или энтузиаст, улекающийся, к примеру, канализационной системой. И все-таки Мордекай относился именно к этому типу людей. Конечно, было бы правильнее и человечнее поддержать его, утешить и успокоить. Но какова вероятность, что его идеи действительно имеют ту ценность, которую он им приписывал? Человек опытный в таких случаях обычно заранее знает, что следует думать и как поступить. Что же касается убежденности Мордекая в том, что ему удалось найти новое, полное сил «Я», здесь его ждало самое тяжкое – и вместе с тем последнее – разочарование».

Деронда слышал все эти скептические нашептывания и, более того, отчетливо повторял в собственных мыслях. Это был не первый, но самый яркий случай, когда он чувствовал, что представлявшаяся его разрешению задача касалась вечного вопроса о родстве пророков и великих благодетелей человечества с безумными мечтателями и создателями фантастических изобретений. Сведите описание известного человека к абстрактному перечислению его качеств и усилий, и он сразу окажется в опасной компании. Коперник и Галилей были твердо убеждены в правоте своих идей, но столь же непреклонно был убежден в своем открытии и изобретатель вечного двигателя. Невозможно по достоинству оценить человеческие умы, прибегая к одной общей мерке. Если мы хотим избавить себя от неправильных приговоров, то должны понять суть того предмета, который возбуждает в энтузиасте возвышенную работу духа. Только это убережет нас от легкомысленных выводов. Следует ли сказать себе: «Пусть последующие поколения судят о достоинствах великих умов»? Но ведь мы и есть первое звено последующих поколений, и их суждение может быть справедливо только на основе наших справедливых суждений. Без этого условия даже паровая машина не воплотилась бы в реальность, а так и осталась в уме Джеймса Уатта[65]65
  Уатт Джеймс (1736–1819) – гениальный шотландский инженер, механик, изобретатель.


[Закрыть].

Подобный ход мысли был свойствен Деронде и не позволял ему презрительно относиться к Мордекаю, даже если бы старый еврей не заявил на него особых притязаний, так взволновавших молодого человека.

В чем же заключались требования страждущей души? «Вы должны не только помочь, но и стать моим воплощением: верить в то же, во что верю я; действовать по моим законам; разделять мои надежды; созерцать те образы, на которые я указываю; видеть славу там, где вижу ее я!» Принять подобные требования как обязательство в прямом смысле было бы нелепо. Сделать вид, что принял, было бы бесчестно. Деронда радовался, что в пылу сострадания удержался от легкомысленного обещания. Трудно было вообразить более нелепое притязание, основанное на бездоказательном предположении о еврейском происхождении Деронды. Существовало ли когда-нибудь более голословное утверждение?

Однако с тринадцати лет глубочайшая привязанность Деронды основывалась именно на бездоказательном предположении, что сэр Хьюго – его отец. Он привык скрывать и тайно лелеять свои чувства, и подобное состояние нравственной безвестности превратилось в его привычное состояние.

А теперь представьте, что своевольное убеждение Мордекая в еврейском происхождении Деронды и экстравагантное требование его безусловной преданности стали для Даниэля предвестниками настоящего открытия и истинного духовного пробуждения. Что, если он действительно еврей? Что, если идеи Мордекая действительно овладеют его умом? Что, если ему суждено позаимствовать у Мордекая тот идеал личного и гражданского долга, к которому он смутно стремился всю жизнь?

Тогда Деронда начал задавать себе другие вопросы. Если бы то влияние, которому он, по собственному мнению, поддался, исходило от уважаемого профессора, крупного специалиста в определенной области знаний или признанного голосом своего времени философа, разве пришло бы кому-нибудь в голову его осмеивать? Неужели он, Деронда, может отказать Мордекаю в духовной силе лишь на том основании, что он бедный еврейский труженик и встречаться с ним приходится в комнатушке таверны «Рука и знамя»? Существует ведь легенда об императоре Домициане, который, узнав о еврейской семье из рода царя Давида, где должен был родиться властитель мира, в тревоге послал за этими людьми, но когда увидел их рабочие руки, тут же отпустил, решив, что властитель не может выйти из такой низменной среды. Между тем другой человек, раввин, в ожидании стоял у ворот Рима, веря, что Мессию следует искать среди входивших в город бедняков. «Как император, так и раввин ошибались, полагаясь на внешние черты: бедность и плохая одежда не являются признаками вдохновения, – возразил Деронда внутреннему собеседнику. – Поэтому лишь бедное воображение способно отвергать из-за них преданность и ученичество».

Более убедительным предлогом для отказа от идей Мордекая служило то, что он излагал их не по обычной научной системе, а в форме провидческого озарения. Но разве многие ученые мужи не доходили до своих открытий без провидческого рвения и слепой веры? А душевное влечение к поставленному себе идеалу и страстная вера часто делают больше, чем зрелый ум.

Ученые могут рядом формул доказать верность своих доводов и представить иллюзорный мир в форме аксиом, под которыми стоят три буквы: QED[66]66
  Quod erat demonstrandum – что и требовалось доказать (лат.).


[Закрыть]. Ни одна формула мысли не спасет нас, смертных, от ошибочного понимания предмета размышления. В то же время вдохновенный мечтатель на ощупь может добраться до своей возвышенной, хотя и туманной цели. Не вдохновенная ли мечта руководила Колумбом, хотя никто не желал его слушать и не понял его идей?

«Не могу же я ограничить сознание предубеждением, – сказал себе Деронда, – что между этим евреем и мной не может возникнуть значимых отношений только потому, что он облекает все в иллюзорную форму. Кем стану для него я и кем станет для меня он, не может целиком зависеть от его идей относительно нашей встречи. Для меня наше знакомство – дело простое, и к нему меня привела цепь реальных событий. Не встретив Майру, я вряд ли заинтересовался бы евреями и уж точно не отправился бы на праздные поиски Эзры Коэна, не зашел бы в лавку мистера Рэма и не спросил, сколько стоит биография Маймонида[67]67
  Бен Маймон Моше (Маймонид) (1135–1204) – выдающийся еврейский философ Средних веков.


[Закрыть]. Мордекай, мечтавший об ученике, в свою очередь, увидел во мне воплощение своих чаяний. Я в достаточной степени соответствовал его образу. Он принял меня за своего. Что, если его впечатление – старый еврей во Франкфурте предположил то же самое, – несмотря на все доводы против, справедливо и мне действительно суждено разделить некоторые из его идей? Но что, если исход окажется совсем другим? В этом случае мне неизбежно придется жестоко разочаровать беднягу. Не исключено, что следует готовиться именно к такому результату. Боюсь, никакая нежность с моей стороны не облегчит его страданий. А если я не разочарую его – будет ли результат менее болезненный для меня?»

Деронда погрузился в сомнения. В последнее время в душе его возникли чувства, пошатнувшие то отвращение, с которым прежде он думал о себе как о еврее. К тому же он был романтиком и видел трепетный интерес в возможности присоединиться к легиону юных героев, отправляющихся на поиски тайного наследия, тем более что путь этот лежал не только в области практической деятельности, но и в области мысли.

Уверенность в том, что его отец – англичанин, лишь укрепилась ввиду возникших сомнений, и если вдруг когда-нибудь эта уверенность оказалась бы иллюзией, он не нашел бы сил сказать: «Я должен радоваться». Преодолевшая все обиды любовь к сэру Хьюго заставляла в страхе отвергать даже тень подобного предположения.

В чем бы ни заключалась правда, Деронда повторил себе те же слова, которые сказал Мордекаю: без веских причин он не в праве ничего предпринять для открытия роковой тайны. Больше того, ему хотелось продлить эту неопределенность – хотя бы на некоторое время. Если дальнейшее общение с Мордекаем не принесет ничего, кроме иллюзий, отсутствие надежных доказательств в еврейском происхождении Деронды избавит Мордекая от ужасного разочарования. В то же время эта неопределенность могла послужить предлогом для Мордекая оказать ту дружескую услугу, которой Деронда так от него ждал.

Такие размышления занимали Даниэля в течение четырех дней, прежде чем он смог исполнить данное Мордекаю обещание навестить его в доме Эзры Коэна. Отправиться в Холборн раньше никак не удавалось, поскольку поручения сэра Хьюго простирались до позднего вечера.