Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 51 страниц)

Публика затихла, готовясь вновь услышать голос Майры. И вскоре он зазвучал:

 
Per pieta non dirmi addio.
 

В сознании Деронды этот призыв прозвучал продолжением просьбы Гвендолин… Однако как только музыка смолкла, он поднялся со своего места с мыслью, что миссис Грандкорт преувеличивает его власть над ней.

– Тебе можно позавидовать, – заявил Ганс. – Не каждому дано сидеть на диване с красавицей герцогиней и вдохновенно с ней ругаться.

– Ругаться? – смущенно повторил Деронда.

– О, разумеется, по богословским вопросам; ничего личного. Она объяснила тебе, что и как следует думать, после чего удалилась с восхитительно величественным видом. Я хочу написать ее портрет и портрет ее мужа. Он – настоящий герцог из оперы «Лукреция Борджиа».

Деронде оставалось лишь надеяться, что впечатление, произведенное его разговором с Гвендолин на стороннего наблюдателя, фантастически преувеличено, как и все у Ганса.

Гвендолин, в свою очередь, думала о том, что муж скорее всего за ней наблюдал и, как всегда, нашел, к чему придраться. Внутренний голос подсказывал, что ей не удалось сохранить безупречное самообладание, которое она считала идеалом, однако Грандкорт не сделал ни единого замечания и по дороге домой ограничился кратким высказыванием:

– Завтра среди прочих гостей у нас будет обедать Лаш. Держи себя прилично.

У Гвендолин неистово забилось сердце. В ответ захотелось сказать: «Ты нарушаешь свое обещание», – но не осмелилась. Гвендолин боялась ссоры до такой степени, словно предвидела, что муж способен ее задушить. После долгого молчания она произнесла тоном скорее робким, чем возмущенным:

– Мне казалось, что ты не собираешься возвращать его в дом.

– Сейчас он мне нужен, и потому, будь добра, обращайся с ним вежливо.

Оба замолчали. В семейной жизни может наступить момент, когда даже безупречный муж, бросив курить во время ухаживания, вновь достает сигару, в глубине души зная, что жене придется смириться. Мистер Лаш, если можно так сказать, представлял собой очень большую сигару.

Глава VI

Настало время подготовить Мордекая к откровению, что Майра его сестра и что ему предстоит переезд на новую квартиру. Деронда поделился с миссис Мейрик всем, кроме своих особых отношений с Мордекаем, и теперь она принимала активное участие в поисках подходящего жилья в Бромптоне, неподалеку от собственного дома, чтобы брат и сестра находились под ее материнской опекой. Она старательно скрывала свои хлопоты от дочек и сына. Любое неосторожное слово могло дойти до Майры и возбудить тревожное подозрение, а миссис Мейрик и Деронда желали сначала обеспечить ее независимость. Возможно, миссис Мейрик испытывала двойственное чувство к замечательному, судя по описаниям Даниэля, Мордекаю; несомненно, если она и радовалась предполагаемому счастью Майры, то только благодаря слепой вере в слова Деронды. Болезнь Мордекая возбуждала в ней особую нежность, но как она могла сочувствовать его идеям, которые, по правде говоря, считала не более чем еврейским упрямством? Как могла радоваться появлению в своем узком семейном кругу человека, выражающегося таинственными намеками, подобно шотландским пуританам в романах Вальтера Скотта? Ум ее был лишен прозаичности, однако все романтическое и необычное нуждается в некотором обустройстве в реальной жизни. Мы допоздна читаем увлекательные истории о Будде, святом Франциске или Оливере Кромвеле[75]75
  Кромвель Оливер (1599–1658) – английский военачальник, революционер, политик.


[Закрыть], но обрадуемся ли, если кто-нибудь из них нанесет нам визит или, больше того, объявит себя новым родственником или другом? Это совсем иное дело. К тому же, как и дети, миссис Мейрик надеялась, что страстная приверженность Майры иудаизму медленно, но неотвратимо угаснет, растворившись в потоке сердечного общения с новыми друзьями. В действительности в глубине души она тайно мечтала, чтобы продолжением истории стало не воссоединение с еврейскими родственниками, а счастливое исполнение надежд, которые она с материнской прозорливостью разгадала в душе сына. И вот внезапно появился истовый брат, способный погрузить сознание Майры в бездонную глубину еврейского чувства. Не сдержавшись, она сказала Деронде:

– Я не меньше вас рада, что ростовщик ей не брат. Приятно думать, что не все евреи похожи на торговцев, которые не выпустят из своей лавки без покупки. Я уверена, что Мордекай хороший человек. К тому же его слова о матери и сестре достойны благословения. Вот только я никогда не любила фанатиков – очевидно потому, что в детстве слышала так много проповедей.

– Вряд ли вы сочтете Мордекая навязчивым в проповедях, – успокоил ее Деронда. – Я бы не стал называть его фанатиком. Фанатик – это тот, чей энтузиазм узок и агрессивен, кто не знает меры и несправедливо, даже враждебно относится к тем, кто не разделяет его убеждений. Мордекай – энтузиаст; именно это определение я применил бы к высшему уму, к тем, кто заботится прежде всего о всеобщем благе человечества. Он не принадлежит к числу ортодоксальных иудеев и вполне допускает существование иных точек зрения. Умеренность его взглядов на повседневную жизнь – залог спокойствия и благополучия других евреев. Люди, у которых Мордекай живет, безмерно его любят, хотя совсем не понимают его идей.

– Что ж, я постараюсь подняться до уровня матери ростовщика и полюбить его за то хорошее, что в нем увижу. А во всем остальном поверю вам на слово. Если следовать вашему определению, то можно стать фанатиком и поклоняться только благоразумию. Помню, мой покойный муж говорил, что мир стал бы скучным местом, если бы в нем не осталось ничего, кроме здравого смысла. Как бы там ни было, брат Майры будет спать на удобной постели: об этом я позабочусь. И скажу, чтобы заклеили бумагой рамы окон – от сквозняков.

Разговор происходил в квартире, которую подыскали для Мордекая и Майры.

– Следующий шаг – рассказать обо всем Мордекаю и убедить его переехать. Это может оказаться намного труднее, чем кажется, – заметил Деронда.

– А Майре вы сообщите до того, как я поговорю с детьми? – спросила миссис Мейрик, но видя, что Деронда колеблется с ответом, задумчиво продолжила: – Нет, наверное, нужно поступить иначе: что, если вечером я расскажу обо всем Гансу и девочкам, а следующим утром, когда вы придете, они уйдут из дома?

– Да, так будет лучше всего. Но отнеситесь с почтением к моему рассказу о Мордекае – или Эзре, как скорее всего захочет называть брата Майра.

– Не волнуйтесь, доверьтесь мне, – успокоила Деронду матушка. – Придется так упорно убеждать их в необходимости радоваться, что как бы самой не обратиться в иудаизм.

Деронда не стал более распространяться о Мордекае, не желая обидеть семейство Коэн. Своим ответом на вопрос о дочери миссис Коэн брат Майры дал понять, что не допустит ни малейшей небрежности по отношению к чувствам своих благодетелей. Деронда уже не раз встречался с Мордекаем в таверне «Рука и знамя», однако сейчас, после должного размышления, написал ему, что по определенным причинам хочет следующим вечером навестить его дома.

Гостя приняли с обычным радушием. Женщины и дети слегка принарядились; в поведении взрослых ощущалось легкое любопытство, хотя даже разговорчивый Коэн сдерживал себя, чтобы не попросить Деронду приоткрыть завесу тайны. Однако, когда Деронда произнес: «Надеюсь, Мордекай дома и ждет меня», – не пропускавший разговоров старших Джейкоб тут же подошел и спросил:

– О чем ты хочешь поговорить с Мордекаем?

– О том, что будет ему очень интересно, – ответил Деронда, слегка ущипнув мальчика за ухо. – Но ты пока не поймешь.

– А ты сможешь повторить вот это? – Джейкоб тут же принялся декламировать стихи на иврите, легко справляясь с причудливой смесью горловых и назальных звуков и ритмично кивая, чтобы показать слушателю, кто из них двоих умнее.

– Если честно, то нет, – старательно сохраняя серьезный вид, ответил Деронда. – Я не смогу произнести ничего подобного.

– Я так и думал, – заявил Джейкоб и исполнил короткий триумфальный танец, после чего достал из карманов свои сокровища и тут же спрятал обратно, словно желая сказать: «Посмотрел – и хватит». Затем распахнул дверь мастерской и заявил: – Мордекай, вот твой молодой щеголь.

Подслушанная в речи отца фраза, по его мнению, удачно венчала выступление на иврите.

Мама и бабушка немедленно отозвали не в меру бойкого мальчика, а Деронда вошел в мастерскую и закрыл за собой дверь. Он заметил, что на полу появился небольшой ковер, возле камина – кресло, да и сам камин горел намного ярче, чем обычно, – очевидно, в знак расположения к гостю. Едва Мордекай поднялся, чтобы его встретить, Деронда с изумлением обнаружил на его лице выражение торжественного ожидания, словно письмо прямо обещало откровение о судьбе потерянной сестры. Несколько минут оба молчали. Наконец Деронда придвинул свободное кресло к столу и сел рядом с Мордекаем.

– Вы пришли, чтобы сказать нечто такое, чего жаждет моя душа, – со страстной уверенностью проговорил старик.

– Я действительно должен сообщить вам кое-что очень важное и, надеюсь, радостное, – ответил Деронда.

– Отныне вы все знаете, – изрек Мордекай, наклонившись вперед и сжав руки. – Теперь вы мне как брат, сосавший грудь моей матери. Наследие моих отцов принадлежит вам. Сомнение больше не разделяет нас.

– Я не узнал о себе ничего нового, – возразил Деронда. Разочарование казалось неизбежным, и он не желал поддерживать в Мордекае напрасную надежду.

Старик бессильно откинулся в кресле, на миг утратив интерес к тому, что предстояло услышать. Весь день сознание его лихорадочно готовилось к одному-единственному известию. Удар оказался болезненным, и он закрыл глаза.

– Но я познакомился с человеком, в котором вы заинтересованы, – после короткой паузы мягко продолжил Деронда. – С человеком, тесно связанным с вашей покойной матушкой. – Деронда хотел постепенно подготовить Мордекая, однако заметив, что тот нервно вздрогнул, тут же пояснил: – Ваша матушка и вы любили этого человека больше всех на свете.

Мордекай судорожно схватил Деронду за руку. Его объял ужас, и Деронда это почувствовал. Когда Даниэль снова заговорил, голос его дрожал:

– Ваша молитва услышана: Майра спасена. Ваша сестра достойна матушки, которую вы глубоко почитаете.

Мордекай снова откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и принялся что-то едва слышно бормотать на иврите, после чего погрузился в умиротворенное молчание. Наблюдая за ним, Деронда представил, что мудрец разговаривает с каким-то невидимым, но глубоко любимым собеседником: в чертах лица появилась чистая благость, какая появляется на лицах людей после смерти. В эту минуту он впервые стал похож на Майру.

Как только Мордекай снова проявил готовность слушать, Деронда поведал ему историю сестры, однако, рассказывая о побеге, постарался как можно более туманно коснуться поведения отца, сосредоточив внимание на желании Майры вернуться в Англию, чтобы найти мать. Скрыл он и намерение девушки утопиться, а также собственную роль в ее спасении: просто описал дом приютивших ее друзей, с которыми он разделил интерес и заботу. Закончил Деронда рассказом о глубоких чувствах Майры к матери и брату, причем здесь постарался не упустить ни одной детали.

– Я отправился на их поиски, – с улыбкой пояснил Деронда, – и обнаружил этот дом: имя Эзра Коэн стало для меня самым важным в мире. Признаюсь, что долгое время я испытывал страх. Думаю, теперь вы простите мой вопрос о дочери старшей миссис Коэн. Меня очень волновало, какими окажутся родственники Майры. Однако, узнав, что ее Эзра скрывается под именем Мордекай, я обнаружил достойного брата.

– Мордекай – мое настоящее имя: Эзра Мордекай Коэн.

– Существует ли родство между вами и этой семьей? – уточнил Деронда.

– Только такое, которое связывает всех детей Израиля. Но душа моя исполнена признательности добрым людям, дающим мне кров и поддержку из сострадания, которое живет еще в еврейских сердцах. Я смиряюсь с их невежеством и в то же время испытываю глубокую благодарность: так легче осознавать духовную бедность еврейского рабочего народа, от которого нельзя многого требовать.

– Но ведь вы не чувствуете себя обязанным жить у них и впредь, когда появились более близкие вам люди? – спросил Деронда. – Мне кажется справедливым – разве не так? – что вы должны жить вместе с сестрой. Больше того, я уже нашел вам квартиру неподалеку от ее друзей. Прошу, позвольте мне это сделать, чтобы получить возможность часто вас навещать в часы, когда Майра будет занята. Таково мое эгоистичное желание. Но главная причина заключается в том, что Майра непременно захочет присматривать за вами, а вы, со своей стороны, должны согреть и защитить ее братским присутствием. У вас будут книги. Я мечтаю учиться у вас и вместе с вами гулять, смотреть на реку и деревья. В новой квартире вы обретете покой, в котором со временем будете все больше и больше нуждаться. Таковы мои притязания теперь, когда мы нашли друг друга.

Деронда говорил тоном искренней, нежной мольбы, как с почитаемым старшим братом. Мордекай слушал сосредоточенно, устремив на него внимательный взгляд, а когда Деронда умолк, некоторое время хранил молчание, но потом с жаром заговорил:

– И вы еще заставляете меня сомневаться в том, что родились евреем! Разве с самого начала мы не соприкоснулись невидимыми фибрами наших душ? Разве не задрожали вместе, как листья с одного ствола, питаемого общим корнем? Я – один из толпы бедняков; я болен; я умираю. Но наши души сроднились помимо нас. В ваших жилах течет кровь Израиля.

Деронда сидел неподвижно, чувствуя, как пылает лицо. Ни отрицать слова Мордекая, ни согласиться с ними он не мог. Он надеялся услышать более определенный ответ. Наконец, после долгой паузы Мордекай твердо произнес:

– Я исполню ваше желание. Знаю, что моя матушка – да пребудет с ней вечное благословение в наших душах! – пожелала бы того же. Я приму то, что приготовила ваша любящая доброта, и дом Майры станет моим домом. – Он немного помолчал и грустно добавил: – Но мне будет жаль расстаться с этой семьей. Вам придется самому сообщить им о моем уходе: у меня не хватит духу.

– Я предчувствовал, что вы возложите эту обязанность на меня. Пойдем сейчас же? – предложил Деронда, радуясь столь решительному согласию.

– Да. Не стоит откладывать то, что необходимо сделать, – заключил Мордекай и, встав с видом человека, которому предстоит исполнить тяжкий долг, добавил: – Только не говорите о моей сестре больше, чем это необходимо.

Войдя в гостиную, Мордекай обратился к вездесущему Джейкобу:

– Попроси отца прийти, а за магазином пусть присмотрит Сара. – Затем повернулся к старшей миссис Коэн и пояснил: – Мой друг хочет кое-что сказать.

Упорное стремление Мордекая называть джентльмена своим другом выглядело эксцентричной причудой, и женщины, улыбнувшись, любезно пригласили Деронду занять лучшее место.

Вскоре явился Коэн с пером за ухом и, довольно потирая руки, громко заявил:

– Итак, сэр! Я рад, что вы снова оказываете нам честь, посетив нашу мирную обитель.

Сияя от радости, он оглядел собравшихся. Надо заметить, что, когда все расселись возле камина, получилась композиция, достойная кисти мастера: в одном конце молодая мать качала завернутую в красное одеяльце малышку, а в другом – старуха держала на коленях Аделаиду Ребекку. Коэн стоял чуть в стороне. К его ногам прижался Джейкоб. Фигуры Мордекая и Деронды расположились в центре. Мордекай держался в тени, стремясь скрыть волнение. Огонь из камина бросал яркие отсветы на его задумчивое лицо.

– Я только что рассказал Мордекаю о событии, которое должно изменить всю его жизнь, – начал Деронда. – Надеюсь, вы согласитесь, что событие это радостное. Поскольку он считает вас своими близкими друзьями, то хочет, чтобы я сразу все объяснил.

– Нашлись состоятельные родственники, сэр? – предположил Коэн.

– Нет, не совсем, – с улыбкой возразил Деронда. – Но очень дорогая сердцу Мордекая родственница желает с ним соединиться. Это чудесная и очаровательная младшая сестра, готовая позаботиться о его благополучии и комфорте.

– Замужняя, сэр?

– Нет, не замужняя.

– Но со средствами?

– Она наделена талантами, которые обеспечат ей средства к существованию. Квартира для Мордекая уже готова.

Несколько мгновений стояла тишина, а потом старуха со слезами в голосе проговорила:

– Так-так! Значит, ты, Мордекай, от нас уходишь.

– Туда, где нет детей, как здесь, – подхватила младшая миссис Коэн.

– Ни Джейкоба, ни Аделаиды, ни Евгении! – запричитала старуха.

– Ай-ай-ай! Теперь вся учеба сына пойдет прахом. Придется отдать мальчика в школу, и для него настанут тяжелые времена, – решительно заявил Коэн.

Для внимательного Джейкоба слова отца прозвучали подобно приговору, поставив ужасную точку в траурном объявлении. При мысли об уходе Мордекая на подвижном лице отразилась недоверчивая печаль: ребенок не мог представить, что отныне жизнь навсегда изменится, однако упоминание о «тяжелых временах» сомнений не оставило, и он разразился громкими рыданиями. Аделаида Ребекка всегда плакала за компанию с братом, и сейчас с поразительной готовностью поддержала его горе. Дружный рев разбудил малышку, и та отозвалась сердитым криком, требуя, чтобы ее вынули из колыбели. Ситуация требовала активного вмешательства: не в силах терпеть пронзительные вопли, Мордекай протянул руки к Джейкобу, который даже среди слез и рыданий не забывал вертеть головой, демонстрируя всем свое горе. Напрасно пытавшийся утешить сына отец отпустил его, и мальчик сразу оказался в объятиях друга. Тот молча его привлек и крепко прижался щекой к кудрявым черным волосам. Однако Коэн почувствовал, что хозяин дома должен принести извинения за общую слабость и беспорядок, и обратился к Деронде, повысив голос:

– Должен заметить, сэр, что мы не из тех людей, кто завидует удаче других, если, так сказать, их чаша становится полнее. Зависть мне чужда, и если бы кто-то предложил Мордекаю открыть ломбард по соседству, я бы даже не поморщился. Я не отношусь к тем, кто настолько плохо думает о себе, что пугается, как только кто-нибудь другой получает шанс. Если я неудачник, пусть умный человек придет и скажет мне об этом, так как до сих пор я ничего подобного не слышал. Да и с точки зрения бизнеса моему товару опасность не грозит. Если вдруг кому-то захочется меня разорить, я смогу извиваться, как гусеница, а потом, когда все вокруг успокоится, продолжить свой путь. Вы, если можно так сказать, забираете у нас полезного работника и хорошего домочадца, но я не тужу. Еврей не должен уподобляться слуге, работающему за деньги, хотя лично я ничего не имею против вознаграждения, когда могу его получить. Что касается дополнительных расходов на школу, то я не беден и не жаден, а потому не повешусь из-за шести пенсов или полукроны. Но правда заключается в том, что женщины и дети обожают Мордекая. Должно быть, вы и сами успели это заметить, сэр. Еврейский мужчина должен изо дня в день благодарить Господа за то, что не создан женщиной, в то время как женщина обязана возносить благодарность за то, что он создал ее в соответствии со своей волей. Все мы знаем, какой он ее сделал: наша женщина добросердечна и чадолюбива. Дети ее по большей части здоровы, как, должно быть, вы сможете сказать о детях Эдди, а сама она несентиментальна, но великодушна. Поэтому, сэр, прошу всех нас простить за то, что не сумели проявить должную радость. А что касается молодой леди, – здесь Коэн придал голосу и лицу дополнительную важность, – то все мы научимся радоваться за Мордекая.

Прежде чем Деронда собрался ответить на странную, сумбурную речь, Мордекай воскликнул:

– Друзья, друзья! Я не могу мечтать о пище, одежде и крыше над головой лучше тех, что дали мне вы. Каждый кусок сладок от вашей любви. Я всегда с радостью представлял, что буду учить паренька даже в последние месяцы моей угасающей жизни. Но сейчас я чувствую себя тем, кто раньше времени надел саван и привык считать могули своей кроватью, когда ушей его достиг божественный приказ: «Встань и иди! Ночь еще не наступила». Я не отвернулся бы от вашей доброты ради легкой жизни. Однако, как вам известно, нас учили, что награда за исполнение одного долга – это силы для исполнения другого. Так сказал Бен Азай[76]76
  Бен Азай Шимон – еврейский мудрец.


[Закрыть]. Вы превратили долг по отношению к одному из бедных собратьев в радость и для вас, и для меня, и наградой вам станет радость подобного дела в будущем. К тому же разве Джейкобу нельзя будет меня навещать?

Этот вопрос Мордекай обратил к Деронде, и тот поспешил ответить:

– Без сомнения, это можно устроить. Бромптон недалеко отсюда.

Джейкоб постепенно успокоился; особенно его порадовало слово «навещать», овеянное живым очарованием чая с печеньем и приятной атмосферы дома дедушки – торговца ножами. Мальчик освободился из объятий Мордекая и занял наблюдательную позицию перед камином, засунув руки в карманы бриджей.

– Что же, – покорно вздохнула старуха, – я надеюсь, Мордекай, ничто не помешает тебе есть кошерное мясо, ведь придется доверять тем, с кем будешь жить.

– Не волнуйся, мама, все будет в порядке, – поспешно перебил ее Коэн, явно желая замять разговор, который мог быть неприятен гостю и добавил, обращая к Деронде заинтересованный, понимающий взгляд: – Итак, сэр, это лучше, чем если бы вам пришлось обсуждать с Мордекаем его учение! Уже тогда мне показалось, что здесь кроется нечто особенное.

– Возможно, Мордекай объяснит вам, почему я начал его разыскивать, – ответил Деронда, почувствовав, что пора уходить, и встал.

Мордекай попросил разрешения проводить гостя.

Мартовский вечер не обещал тепла. Деронда боялся за старика и не собирался уходить с ним далеко от дома, однако понимал желание Мордекая прогуляться в дружеском молчании, чтобы отдохнуть от волнения и горячих речей последнего часа. Дойдя до конца улицы, Деронда предложил:

– Майра непременно сочтет нужным поблагодарить Коэнов за доброту. Да и вам, наверное, захочется, чтобы она пришла познакомиться, не так ли?

Мордекай ответил не сразу.

– Не знаю. Боюсь, что нет. У этой семьи есть одна незаживающая рана, и встреча с моей сестрой может разбередить ее. Их дочь и сестра никогда не вернется, как вернулась Майра. Но кому ведомы пути Господни? Все мы либо отрицаем, либо исполняем молитвы. В своих беспечных деяниях люди безучастно проходят мимо протянутых рук и напрасных просьб. Мне слышны мольбы, но не отдельных людей, а целых поколений. Жизнь моя не что иное, как начало исполнения чего-то высшего. И я молюсь лишь об одном – чтобы моя жизнь не прошла бесследно.

Деронда пожал протянутую Мордекаем руку, и они расстались.