Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

– До приезда Ганса мы и не думали, что Майра умеет смеяться, – заметила миссис Мейрик.

– Сейчас Ганс полон энергии, – одобрительно ответил Деронда. – Стоит ли удивляться, что он вас развеселил?

– После возвращения он ведет себя безукоризненно, – поддержала его миссис Мейрик, а про себя добавила: «Лишь бы так продолжалось и впредь».

– Большое счастье видеть вернувшегося домой сына и брата, – призналась Майра. – Сестры только и делают, что вспоминают истории детских лет. Какое блаженство иметь маму и брата, с которыми можно так поговорить! А у меня их никогда не было.

– И у меня тоже, – невольно словно эхо отозвался Деронда.

– Правда? – сочувственно переспросила Майра. – Как жаль. Мне бы хотелось, чтобы вы видели в жизни только хорошее. – Последние слова она произнесла с искренней страстью, словно часть молитвы, устремив взгляд на Деронду.

Он, в свою очередь, рассматривал Майру и раздумывал, произвел ли Ганс на нее какое-нибудь впечатление. Ничего особенного не произошло: и в прежние визиты Деронды Майра говорила о своих глубоких чувствах так же горячо, как вырвавшаяся из школы девочка обрушивает свои признания на каждого, кто готов ее слушать. Впервые в жизни она оказалась среди людей, которым полностью доверяла, а Деронда в ее глазах до сих пор сохранял образ божественного посланника, всякий раз заново рождая доверие и стремление к откровенности. Однако невольно вырвавшееся признание Деронды, прошлое которого имело много общего с ее судьбой, придало мыслям о нем совершенно другое направление. После минутного молчания Майра продолжила:

– Но вчера мистер Ганс сказал, что вы так много думаете о других, что вряд ли хотите чего-то для себя. Потом рассказал чудесную историю Будды, который принес себя в жертву тигрице и ее малышам, чтобы спасти их от голода, и добавил, что вы такой же, как Будда. Да, именно так все мы вас представляем.

– О, пожалуйста, не надо преувеличенных сравнений! – воскликнул Деронда, в последнее время считавший подобные предположения крайне досадными. – Даже если бы я действительно много думал о других, из этого вовсе не следует, что сам ничего не хочу. Когда Будда отдал себя на съедение тигрице, он тоже мог страдать от голода.

– Возможно, смерть не пугала его именно из-за мучительного голода, – застенчиво предположила Мэб.

– О, пожалуйста, не думай так. От этого пропадает вся красота поступка, – возразила Майра.

– А если это правда, Майра? – спросила рассудительная Эми. – Ты всегда считаешь правдивым то, что красиво.

– Так и есть, – тихо согласилась Майра. – Если бы люди всегда думали о самых красивых и самых хороших делах и вещах, все они стали бы правдой. Иначе и быть не может.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Эми.

– Я понимаю Майру, – пришел на помощь Деронда. – Речь идет о правде в мыслях, которая не может воплотиться в поступках. Она живет как идея. Верно? – обратился он к Майре.

– Должно быть, верно, потому что вы меня поняли, – задумчиво ответила она.

– Но разве хорошо, что Будда позволил, чтобы тигрица его съела? – спросила Эми. – Это могло бы послужить плохим примером.

– Если бы все так поступали, мир наполнился бы толстыми тиграми, – добавила Мэб.

Деронда рассмеялся, однако выступил в защиту мифа.

– Похоже на страстное слово. Преувеличение не что иное, как вспышка страсти, высшее проявление того, что происходит каждый день, преобразование себя.

– Думаю, что теперь я могу сказать, что имела в виду, – вступила в разговор Майра. – Когда самое лучшее переходит в наши мысли, оно становится тем же, чем стала для меня мама. Она находится рядом со мной точно так же, как те, кто сидит вокруг. Порою даже более реально.

Деронда поморщился при мысли, кем могла быть в действительности ее мать, и постарался увести разговор в сторону:

– Однако не стоит слишком отдаляться от практических вопросов. Я пришел для того, чтобы рассказать о вчерашнем разговоре с великим музыкантом Клезмером. Надеюсь, он окажет Майре полезное покровительство.

– Правда? – с радостью отозвалась миссис Мейрик. – Думаете, он поможет?

– Надеюсь. Он очень занят, но пообещал найти время, чтобы принять и послушать мисс Лапидот, как мы должны теперь ее называть. – Деронда улыбнулся. – Конечно, если она согласится приехать к нему.

– Я буду чрезвычайно признательна, – ответила Майра. – Он готов послушать мое пение, даже не зная, имеет ли смысл мне помогать.

Деронду удивил здравый смысл девушки, которая так просто относилась к практическим вопросам.

– Я надеюсь, испытание не покажется очень трудным, если миссис Мейрик согласится отправиться с вами в дом мистера Клезмера.

– Нет-нет, ничего трудного. Я всю жизнь только этим и занималась – показывала себя и выслушивала суждения других. Должна признаться, что я пережила немало тяжких испытаний, так что готова выдержать еще одно. Мистер Клезмер очень суров?

– Он, конечно, своеобразный человек, однако я недостаточно хорошо его знаю, чтобы судить, суров он или нет, но уверен, что добр – более в поступках, чем на словах.

– Я привыкла видеть хмурые лица и не слышать похвалы, – спокойно заметила Майра.

– Кстати, Клезмер часто хмурится, – подхватил Деронда, – однако порою глаза его светятся улыбкой, хотя ее трудно разглядеть, так как он носит очки.

– Я не испугаюсь, – заверила Майра. – Даже если он похож на рычащего льва, ему всего лишь нужно, чтобы я спела. Я сделаю все, что смогу.

– В таком случае скорее всего вы не станете возражать против приглашения спеть в гостиной леди Мэллинджер, – продолжил Деронда. – В следующем месяце она планирует устроить званый вечер, на котором соберутся дамы. Вероятно, они захотят, чтобы вы давали уроки их дочерям.

– До чего же быстро мы поднимаемся в гору! – радостно воскликнула миссис Мейрик. – Ты и не думала о столь стремительном взлете, Майра.

– Меня немного пугает это имя – мисс Лапидот, – призналась Майра, покраснев от смущения. – Нельзя ли меня называть «мисс Коэн»?

– Я понимаю вас, – немедленно отозвался Деронда. – Но поверьте, это невозможно. Фамилия Коэн неприемлема для певицы. В некоторых мелочах приходится уступать вульгарным предрассудкам, но ничто не мешает нам выбрать любое другое имя, как это обычно делают артисты, – итальянское или испанское, соответствующее вашему облику.

Майра глубоко задумалась, а потом решительно заявила:

– Нет. Если «Коэн» не подходит, тогда я оставлю свою фамилию, прятаться не стану. У меня теперь есть друзья, готовые защитить. А еще… если вдруг окажется, что отец очень несчастен, а я будто отреклась от него… нет. – Она взглянула на миссис Мейрик. – Может, он будет нуждаться в помощи. Кроме меня, у него никого нет. Все друзья его бросили.

– Поступай так, как считаешь правильным, дорогое дитя, – поддержала ее миссис Мейрик. – Я не стану тебя переубеждать. – Сама она не испытывала к отцу девушки ни симпатии, ни сочувствия.

Тем временем Деронда мысленно упрекал себя: «Я не имею права сердиться на Ганса. Разве он мог не влюбиться? Однако до чего же глупо и самонадеянно даже думать об обладании ею. Предположить, что она может ему отдаться, – своего рода богохульство».

Мог ли сам Деронда лелеять подобные надежды? Разумеется, он не был настолько наивным, чтобы поставить себя на место друга, и все же не оставалось сомнений, что в последние дни в его чувствах к Майре произошла перемена. Однако помимо этих было достаточно других смутных причин, которые заставили его отогнать от себя эту мысль; столь же решительно он закрыл бы едва начатую книгу, способную пробудить в нем мечты о невозможном. Разве не могло ему в этом неожиданно помочь открытие собственного происхождения? Что он знал о нем? Странным образом на протяжении нескольких последних месяцев, когда казалось, что пришло время сделать волевое усилие и определиться с выбором предназначения, Деронду все больше и больше беспокоила эта неизвестность. Истина могла причинить боль: подобный исход казался наиболее вероятным, – но что, если она упорядочит жизнь, указав его обязанности? Больше того: Деронда стремился избежать положения критика, стоящего в стороне от всяких активных действий в нелепой позе самовлюбленного превосходства. Главным его якорем оставалась привязанность к сэру Хьюго, заставлявшая с благодарным почтением соглашаться с мнениями, которые шли вразрез с его собственными. Однако порою его одолевали сомнения, и он упрекал себя в неблагодарности к нему. Многие из нас жалуются, что половина полученных при рождении прав представляет собой не что иное, как суровый долг; Деронду же угнетало их отсутствие. В сознании Даниэля слова «отец» и «мать» несли в себе священный мистический смысл. Обычный человек скорее всего сочтет подобную чувствительность преувеличенной и даже недостойной. Однако при всем нашем уважении к знаниям такого человека следует признать, что ему неведомы многие доказанные факты, касающиеся даже работы его собственного сердца.

Возможно, беспокойство Деронды усиливалось отсутствием наперсника, способного разделить столь деликатные чувства. Он всегда становился опорой для других и никогда ни в ком не встречал готовности поддержать его самого. Иногда, мечтая о друге, с которым можно было бы поговорить о переживаниях, он представлял молодого человека, как и он, таившего в душе печаль и не определившегося в отношении собственной карьеры; человека достаточно вдумчивого, чтобы понять любые моральные затруднения, но в то же время, как и он сам, восприимчивого к внешним впечатлениям и обладающего всеми признаками равенства как в физическом, так и в духовном соревновании. Деронда считал невозможным обмениваться секретами с тем, кто смотрит на тебя сверху вниз, однако не надеялся встретить друга, о котором мечтал.

Глава IV

Ясновидение – это флаг над спорной территорией, однако известно, что на земле живут люди, чьи острые желания, представления и, более того, устоявшиеся умозаключения иногда принимают форму живых образов. Дело, которое они собираются начать, часто возникает перед ними в завершенном виде; событие, которого они жаждут или боятся, облекается в реальную действительность. Однако такие люди далеко не всегда лишены способности рассуждать. Есть богато одаренные натуры, которые подобны стовратным Фивам: внешние впечатления проникают в них куда легче и мощнее, чем через узкую, находящуюся под постоянным наблюдением калитку. Несомненно, существуют жалкие экземпляры провидцев низшей породы. Но разве крошечные млекопитающие, способные поместиться в перчатке, не единокровные братья большим четвероногим животным? Мы часто встречаем маленьких людишек, провозглашающих себя патриотами, не понимая смысла этого слова, или так называемых «писателей», которых в Судный день вряд ли спасут их многотомные творения, которые так же пусты, как и авторы.

К подобным мечтателям принадлежал и Мордекай, чья фигура проникла в сознание Деронды, однако интерес этот не шел далее смутного любопытства. Чахоточного вида еврей – очевидно, страстный исследователь человеческого знания, который, подобно Спинозе, добывал кусок хлеба скромным ремеслом, – не отвечал ни одному из его ожиданий.

На Мордекая встреча произвела совершенно иное впечатление. На протяжении многих лет, болезненно ощущая упадок физических сил и испытывая духовное одиночество, он страстно желал встретить молодого человека, которому можно было бы передать свое знание, чья родственная душа приняла бы духовный плод его короткой страдальческой жизни как миссию, требующую исполнения. Удивительно, что призрачная надежда, часто отличающая больных туберкулезом, у Мордекая была сосредоточена не на желании телесного выздоровления, а на стремлении передать свои идеи, выросшем из несметных разочарований и превратившемся в несокрушимую уверенность воскреснуть в лице другого.

Уже несколько лет миновало с тех пор, как Мордекай начал изучать лица окружающих с одной-единственной целью: найти человека, непохожего на него. Проанализировав причины своих многочисленных неудач и возникших на жизненном пути препятствий, он вообразил человека, который должен был представлять совершенный с ним контраст. Прежде всего им должен был стать еврей, интеллектуально богатый и нравственно пылкий – в чем полностью соответствовал бы Мордекаю, – однако физически привлекательный и здоровый, привыкший к светскому обществу, одаренный красноречием и свободный от постыдного убожества. Ему надлежало прославлять великолепные возможности евреев, а не сидеть погруженным в размышления подобно самому Мордекаю, воплощая образ своего народа в бедности и болезни. Составив мысленный идеал такого человека, и в Англии, и за границей Мордекай изучал не только окружающих, но и картины. Нередко он проводил свободные часы в Национальной галерее, надеясь в работах великих мастеров удовлетворить тоску по сильному, благородному человеческому типу: такому, который мог принадлежать сынам его народа, – однако его постигло разочарование. Не много нашлось таких знаменитых картин, на которых изображено молодое, благородное и прекрасное лицо, мыслящее и способное к героизму.

Некоторые внимательные наблюдатели, возможно, до сих пор помнили его истощенную фигуру, стоящую перед какой-нибудь картиной, и темные, глубоко посаженные глаза. Обычно он носил суконную, отороченную черным мехом шапку, которую ни один художник не попросил бы снять. Наблюдатели смотрели на Мордекая как на странного вида еврея, возможно, зарабатывающего на картинах. Сам же он, глядя по сторонам, отлично осознавал, какое впечатление производит. Горький жизненный опыт доказал ему, что к идеям человека в рубище относятся с недоверием, – конечно, если эти идеи не принадлежат Петру Пустыннику[55]55
  Петр Пустынник (1050–1115) – французский священник, предводитель похода бедноты.


[Закрыть], созывающему толпу колокольным набатом. Однако Мордекай был слишком умен и великодушен, чтобы объяснять собственное духовное одиночество исключительно предрассудками других; он понимал, что некоторые его недостатки также способствовали духовному изгнанию. Именно поэтому воображение создало другого человека, более достойного, полного жизни, который, согласно каббалистическому учению, призван был усовершенствовать человечество и вместить все самое ценное из того, чем обладал Мордекай. Мысли сердца (это древнее выражение лучше всего отражает правду) казались Мордекаю слишком тесно переплетенными с жизнью, чтобы могли исчезнуть бесследно, не имея дальнейшей судьбы. Чем красивее, сильнее, убедительнее становился воображаемый образ ученика и последователя, тем больше он любил своего неизвестного преемника.

Сознание Мордекая до такой степени погрузилось в образы, что этот идеальный молодой человек уже представлялся ему приближающимся издалека на фоне золотого неба. Мордекай очень любил лондонские пейзажи и, когда позволяли силы и время, часами простаивал на каком-нибудь мосту, особенно в часы рассвета или заката. Даже когда Мордекай сидел над часовым механизмом, и из своего окна смотрел на черные крыши и грязные потрескавшиеся двери соседних домов, мысленно переносился в какое-нибудь место, откуда открывался обширный вид. Неудивительно, что воплощавшая страстные духовные устремления фигура восставала перед ним особенно живо. Человек подходил ближе, и становилось различимым его лицо, в котором воплотились молодость, красота, достоинство, еврейское происхождение, благородная торжественность – все то, что сохранилось в его воспоминаниях о лицах, встреченных среди евреев Голландии и Богемии. Воображаемый герой постепенно превратился в друга и собеседника, с ним он делился мыслями не только наяву, но и во сне, который можно справедливо описать словами: «Я сплю, но сердце мое бодрствует» – в те минуты, когда тривиальные события вчерашнего дня переплетаются с далеким будущим.

В последнее время, по мере того как яснее приближалась минута смерти, жажда в ком-то воплотить свою идеальную жизнь становилась все пламеннее. Колокол должен был вот-вот зазвонить, приговор – вот-вот исполниться. Спаситель, призванный избавить духовный труд Мордекая от забвения и предоставить ему подобающее место в наследии родного народа, был все ближе. Многие сочли бы подобные мысли нездоровым преувеличением собственной значимости, пусть даже эти идеи столь же важны, как открытия Колумба или Ньютона. Разве не более прилично сказать: «Если не я, то другой», – и скромно принизить значение своей жизни? Однако яркая личность стремится действовать, творить, а не просто смотреть по сторонам. Сильная любовь мечтает благословлять, а не наблюдать за благословением. Пока солнцу хватает тепла, чтобы наполнить энергией жизнь, найдутся люди, говорящие себе: «Я – господин этого мига и должен наполнить его своей душой», поэтому, не теряя уверенности в явлении идеального молодого человека, Мордекай время от времени предпринимал попытки, пусть и весьма скромные, передать окружающим часть своего духовного богатства.

Прошло два года с тех пор, как он поселился в доме Эзры Коэна, где странного квартиранта доброжелательно принимали как умелого работника, мудрого наставника, тихого, но вдохновенного идиота, глубоко набожного человека и – если копнуть глубже – опасного еретика. За это время маленький Джейкоб успел подрасти и обнаружил ранние способности к ловким коммерческим предприятиям. Он значительно привязался к старому еврею, считая его существом низшего порядка, однако из-за этого любил Мордекая ничуть не меньше, а его полезные таланты принимал примерно так же, как принял бы службу порабощенного джинна. Что касается Мордекая, то именно он преподал мальчику первые уроки, и привычная нежность легко переросла в учительское отцовство. Хотя он вполне понимал духовную пропасть между собой и родителями Джейкоба, мальчик сразу очаровал его, и Мордекай даже намеревался сделать его орудием для передачи будущему поколению своих возвышенных идей, нашептывая мальчику на ухо слова, которые любому деловому человеку показались бы дикими, но никто не слышал их разговоров. После каждого урока английского или арифметики он усаживал ребенка на колени и, обещая починить какую-нибудь игрушку, велел учить наизусть собственную поэму, много лет назад написанную на иврите с той юношеской страстью к постижению единства прошлого и будущего, которая всецело овладела его душой.

«Мальчик навсегда запомнит эти строки, – думал Мордекай. – Они отпечатаются в его душе».

Джейкоб с радостью включался в увлекательную игру и с удовольствием произносил непонятные звуки. Если ничто его не отвлекало, он вслед за учителем повторял все слова до тех пор, пока учителя не покидали силы, ибо в каждое слово Мордекай вкладывал достойный священного события пыл. В такие минуты Джейкоб занимался тем, что изучал содержимое собственных карманов, надувал щеки и таращил глаза, крутил головой или прикасался к своему носу и носу учителя, чтобы сравнить, чей из них длиннее, однако Мордекай не сердился на своего ученика, довольный уже тем, что мальчик безошибочно произносил слова. Но иногда Джейкобу становилось скучно, и тогда он бросался на пол, дрыгал руками и ногами, ходил на четвереньках и при этом визжал и кричал, коверкая строки, в которые Мордекай вложил часть своего слабого сердца. И все же с терпением истинного пророка он ждал завтрашнего дня, чтобы с прежним усердием продолжить странное занятие, мысленно убеждая себя: «Когда-нибудь мои слова станут для него откровением. Смысл их вспыхнет в его сознании. Так бывает с целыми народами».

Джейкобу все это чрезвычайно нравилось, а жизнь становилась разнообразнее: с помощью непонятных слов ему удавалось развеселить младшую сестренку, загнать в темный угол большого важного кота и при желании даже испугать любого встречного ровесника-христианина. К сожалению, в один прекрасный день мальчик увидел представление уличного жонглера, и яркое впечатление положило конец странным урокам. Однажды Мордекай читал очередной отрывок своего творения. Чахоточный голос – когда-то сильный баритон – теперь звучал хрипло и дрожал от волнения сильнее обыкновенного, когда он декламировал:

 
«Прочь покров забытья.
Отравленные презрением масло и вино из прессов гоев иссушают сердце.
На склонах горы Нево царит одиночество,
а в глубине ее таится могила. Сокрытый ковчег и золотой херувим излучают невидимый свет.
Там торжественный взгляд остается неизменным,
а несломленные крылья простираются на свободе.
Великий закон погребен в молчаливой страшной речи.
Одиночество и темнота окутывают меня.
Сердце мое – могила.
Разбей и уничтожь ее, о, Гавриил! Разбей, как литейщик разбивает скрывшую золотой образ глину».
 

Поглощенный религиозной страстью, Мордекай не столько произнес, сколько пропел последнее заклинание, не заметив, что Джейкоб перестал его слушать и сполз с колен. Очнувшись от транса, он вдруг увидел, что, подражая уличному акробату, мальчик встал на руки и пытается губами подобрать с пола блестящую монетку в один фартинг – любимое карманное сокровище. Эта выходка больно ранила нежную душу Мордекая, как ранила бы сатанинская ухмылка во время молитвы.

– Дитя! Дитя! – воскликнул Мордекай страшным голосом и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.

– Что с вами? – взволновался Джейкоб и, подбежав к старику, начал трясти его за руку, стараясь привести в чувство.

Мордекай открыл глаза, посмотрел яростно, а потом схватил мальчика за плечи и торопливо, хрипло зашептал:

– На твоем поколении лежит проклятие, дитя. Вы перекуете золотые крылья ангелов на монеты, а из их возвышенных лиц сделаете серьги для падших женщин! Вы возьмете новые имена, однако ангел возмездия с огненным клеймом в руках узнает вас, и сердца ваши станут могилами мертвых желаний, которые обратят ваши жизни в тлен.

Странный вид и поведение Мордекая показались Джейкобу необычайно таинственными и несли смутную угрозу. Добрый, терпеливый, снисходительный учитель внезапно превратился в неведомое пугающее существо. Ввалившиеся темные глаза, хриплый голос, тонкие цепкие пальцы повергли мальчика в благоговейный ужас. Пока Мордекай вещал, Джейкоб стоял и дрожал, думая о том, что дом сейчас обрушится и обеда больше никогда не будет, а едва устрашающая речь закончилась хватка ослабла, громко заплакал. Этот плач сразу вернул Мордекая в обычное доброе расположение духа: говорить он сейчас не мог, однако по-отцовски ласково обнял мальчика и нежно прижал к груди его кудрявую голову.

Наделенный не только страстью, но и здравомыслием, Мордекай был крайне недоволен собой и упрекал себя за то, что изливал душу перед ребенком, который не способен ни выслушать его, ни понять. В эту минуту он тем более устремился к тому, чтобы найти друга, с которым можно было бы разделить спокойную уверенность товарищества и взаимопонимания.

В подобном настроении во время дневного дежурства в книжной лавке он впервые и увидел Деронду. При взгляде на незнакомца Мордекай ощутил внезапное воодушевление: этот человек был необычайно схож с задуманным образом, – однако слова Деронды: «Я не еврей» – стали для него тяжелым ударом. Неужели великой надежде Мордекая грозило глубокое разочарование? Но во время второй встречи за столом Коэнов отрицание Даниэлем своего еврейского происхождения потеряло для Мордекая значение: первое впечатление, произведенное на него молодым человеком, вернулось с новой силой. Спросив Деронду, знает ли тот иврит, Мордекай совсем забыл об отсутствии в нем других необходимых условий для желанного образа, однако отрицательный ответ вновь сокрушил надежды – на сей раз еще более безжалостно и болезненно.

Первые дни после неожиданной встречи с Дерондой Мордекай переживал глубочайший упадок духа. Так матросы тонущего корабля, проглядев глаза в надежде увидеть спасительный парус и наконец-то его заметив, понимают, что долгожданное судно не приближается, и говорят: «Это был всего лишь плод нашего больного воображения». Однако желанный образ принял живую форму; плод теоретических убеждений осуществился в чем-то реальном. Вскоре разочарование уступило место утешающей надежде. Теперь образ Деронды постоянно приходил во сне и наяву, в сумерках заката и в лучах восходящего солнца, на фоне золотого неба, ставшего отныне дважды благословенным символом грядущего дня и близкого отдыха.

Мордекай знал, что незнакомец должен вернуться, чтобы выкупить свое кольцо, и желание увидеть его снова постепенно переросло в уверенность, что встреча обязательно состоится. Весь январь Мордекай провел в том нервном возбуждении, когда впечатлительные люди не могут заняться чем-нибудь серьезным. Мордекай не мог учить маленького Джейкоба стихам на иврите, не мог раз в неделю посещать клуб, где также старался проводить свои идеи. Единственное, о чем он мечтал, это добраться до реки, чтобы созерцать небесный простор, уходящую вдаль вереницу мостов, мягкие колеблющиеся отсветы на воде, дышавшей жизнью, которая могла трепетать и печалиться, утешаться и радоваться.