Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 51 страниц)

Глава II

«Если страдание имеет ранги, то народ Израиля превосходит все другие народы. Если продолжительность страданий и терпение, с каким они переносятся, облагораживает, то евреи присутствуют среди аристократии каждой страны. Если создавшая несколько классических трагедий литература называется богатой, то что можно сказать о национальной трагедии, длящейся пятнадцать сотен лет, где поэты и актеры предстают героями?»

Деронда недавно прочел эти строки в «Поэзии синагоги в Средние века» Леопольда Цунца и невольно вспомнил о них по пути к Коэнам, которые не несли на себе печать скорби и не обнаруживали никаких признаков аристократизма. Эзра Коэн не был облечен возвышенным пафосом мученичества, а его стремление к обогащению, по-видимому, поощрялось тем успехом, который составлял самую неприятную черту жадности евреев в течение долгих веков их скитаний по миру. Этого Иешуруна[68]68
  Иешурун – поэтическое название еврейского народа.


[Закрыть] в облике ростовщика трудно было назвать символом великой еврейской трагедии. И все же разве не типично, что Мордекай, в котором воплотилось все национальное самосознание, нашел приют под крышей самодовольного и невежественного процветании Коэнов?

Появление Деронды вызвало на их лицах радостное сияние. Сам Коэн не упустил возможности заметить, что если бы кольцо пролежало немного дольше, то принесло бы больше денег, но он ничуть об этом не жалеет, так как женщины и дети чрезвычайно рады встрече с молодым джентльменом, чей первый визит доставил им такое удовольствие, что с тех пор они «только и делают, что вспоминают о нем». Молодая миссис Коэн поначалу выразила сожаление, что малышка уже спит, а потом обрадовалась, узнав, что Аделаида Ребекка еще не легла, и попросила Деронду не задерживаться в ломбарде, а сразу пройти в гостиную, чтобы повидать «маму и детей». Он охотно принял приглашение, тем более что предусмотрительно приготовил небольшие подарки: набор бумажных фигурок для Аделаиды, а также костяную чашку и шарик для Джейкоба.

Старуха сидела с колодой карт и вместе с детьми мастерила «пластинки». Одну такую только что бросили на пол, но она не развалилась.

– Стой! – закричал Джейкоб, подбежав к гостю. – Не наступай на мою пластинку! Смотри, как я снова ее подкину.

Обменявшись со старшей миссис Коэн понимающими улыбками, Деронда подчинился, а пластина выдержала еще несколько бросков и только после этого развалилась. Теперь гостю позволили пройти и сесть. Он заметил, что дверь, откуда во время первого визита появился Мордекай, плотно закрыта, однако решил продемонстрировать интерес к Коэнам и лишь затем проявить еще более острый интерес к их своеобразному жильцу.

Только посадив Аделаиду Ребекку на колени и расставив на столе бумажные фигурки, в то время как Джейкоб упражнялся с чашкой и шариком, Деронда поинтересовался:

– Мордекай сейчас дома?

– Где он, Эдди? – спросил Коэн, который прервал дела и тоже пришел в гостиную.

– В мастерской, – ответила жена, кивнув в сторону закрытой двери.

– Дело вот в чем, сэр, – продолжил Коэн. – Мы не знаем, что с ним происходит в последние день-два. Мордекай и всегда-то был, так сказать, слегка не в себе. – Здесь он показал на собственный лоб. – Не так рассудителен, как вы или я, но обычно на редкость исполнителен, трудолюбив – насколько позволяет здоровье – и невероятно добр к мальчику. А в последние дни ходит, словно лунатик, или сидит неподвижно, как восковая фигура, уставившись в одну точку.

– Это все болезнь. Даже не знаю, сколько еще выдержит этот милый, несчастный страдалец, – нежно заметила старуха.

– Нет, думаю, у него что-то с головой, – возразила младшая миссис Коэн. – Он постоянно корпит над своими записями, а когда я что-то говорю, долго не слышит и не отвечает.

– Вы можете подумать, что мы и сами со странностями, – смущенно добавил Коэн. – Но жена и мать ни за что бы с ним не расстались, будь он еще большей обузой. Не то чтобы мы не понимали, что к чему, но таков наш принцип. Только дураки ведут дела себе в убыток и не замечают этого. Я не таков.

– О, Мордекай несет в себе благословение, – вздохнула старуха.

– Нет, он несет в себе какую-то тайну, – важно заявил Джейкоб, поспешив исправить бабушкину ошибку. – Он сказал, что не может со мной разговаривать и не хочет даже кусочка булочки.

– Ваши чувства к нему неудивительны, – ответил Деронда. – Больше того, я и сам испытываю нечто похожее. Не так давно я беседовал с ним в лавке мистера Рэма и, признаюсь, пообещал зайти за ним сюда, чтобы вместе прогуляться.

– А, тогда понятно! – воскликнул Коэн, хлопнув по колену. – Он просто ждет вас и не может думать ни о чем другом. Полагаю, он говорит с вами о своем учении. Очень любезно с вашей стороны, сэр, его слушать. Не думаю, что в его теории кроется нечто важное, иначе он не оказался бы в таком плачевном положении. Но мне пора в ломбард.

Коэн ушел, а Джейкоб, который все это время крутился возле Деронды, предложил:

– Если хотите, я позову Мордекая.

– Нет, Джейкоб, – строго оборвала его мать. – Открой джентльмену дверь: он войдет сам. И веди себя прилично, не шуми.

Смышленый мальчик тут же включился в игру и как можно тише повернул дверную ручку. Деронда вошел вслед за ним и остановился на пороге. Маленькая комната была освещена умирающим огнем камина и единственной свечой под абажуром. Возле окна стоял рабочий стол с разложенными на нем ювелирными изделиями, а дальше, в углу, высилась стопка книг. Мордекай сидел на высоком стуле спиной к двери и смотрел на часы, стоявшие напротив. Облик и поза его выражали болезненное ожидание, сравнимое лишь с мучительной неопределенностью мечтающего об освобождении узника. В этот момент послышался голос Деронды:

– Я пришел за вами. Вы готовы?

Мордекай быстро повернулся, схватил лежавшую рядом отороченную мехом шапку и подошел. Спустя миг оба оказались в гостиной. Внимательный Джейкоб сразу заметил изменившееся настроение друга и схватил его за руку:

– Посмотри мою чашку и шарик.

Он сунул подарок в лицо Мордекаю – очевидно, чтобы подбодрить выздоравливающего. Действительно, к этому времени Мордекай уже настолько окреп, что с улыбкой произнес:

– Прекрасно, прекрасно!

– Вы забыли пальто и шарф, – напомнила младшая миссис Коэн, и он вернулся в комнату, чтобы взять теплые вещи.

– Видите, как сразу ожил? – вполголоса заметил снова появившийся в комнате Коэн. – Как всегда, я оказался прав. Что же, сэр, полагаю, мы не должны вас задерживать. Надеюсь, однако, что это не последний ваш визит.

– Придете снова? – спросил неугомонный Джейкоб. – Видите, я уже научился ловить шарик, а в следующий раз буду ловить много раз подряд.

– У мальчика ловкие руки, – заметил Деронда, обращаясь к старухе. – В кого такой уродился?

Та кивнула на сына, и Коэн поспешил вступить в разговор:

– В меня. Семья жены устроена иначе. Зато в нашей все отличаются редкой сноровкой, как будто сделаны из гуттаперчи: гните как угодно. Некоторые пожилые джентльмены способны на удивительные фокусы, если их как следует раззадорить.

Коэн кивнул в сторону сына, полагая, что тот не поймет намека, однако Джейкоб негромко рассмеялся и принялся маршировать по комнате, подпевая в такт шагам:

– Пожилые джентльмены, пожилые джентльмены.

Деронда подумал: «Я никогда не узнаю об этих людях ничего конкретного, пока не спрошу Коэна прямо, не потерял ли он сестру по имени Майра, когда той было шесть лет». Пока он не ощущал готовности к решающему моменту, однако первоначальная неприязнь к семейству незаметно сменилась другим чувством, более благоприятным. Какими бы простыми ни казались их манеры и речь, приходилось признать душевную тонкость, с которой они обращались с чахоточным работником, чье умственное превосходство воспринималось ими главным образом как безвредный, тихий бред.

– Кажется, хозяева очень к вам привязаны, – заметил Деронда, как только они с Мордекаем вышли на улицу.

– А я к ним, – последовало немедленно в ответ. – Они обладают сердцами истинных иудеев, хотя, подобно лошади и мулу, не понимают ничего, кроме той узкой тропинки, по которой идут.

– Боюсь, что доставил вам неудобство, не придя раньше. Я хотел прийти вчера, но не смог.

– Да… я вам верю. Но сказать по правде, я чувствовал себя плохо, поскольку в душе проснулся дух молодости, а тело уже не в состоянии выдержать биение его крыльев. Я похож на человека, долгие годы прожившего в оковах, в тюрьме. Что с ним случится в момент освобождения? Он заплачет и не сможет сделать ни шагу, а радость захлестнет его с такой силой, что разорвет телесную оболочку.

– Наверное, вам не стоит слишком много говорить на воздухе – уже прохладно, – заметил Деронда, чувствуя, как его болезненно опутывают слова Мордекая. – Укутайтесь шарфом. Полагаю, мы направляемся в «Руку и знамя», где сможем остаться вдвоем?

– Нет. Поэтому я так и жалел, что вы не пришли вчера. Сегодня в таверне собрание клуба, о котором я упоминал, и поговорить с глазу на глаз удастся только поздно вечером, когда все разойдутся. Может быть, лучше поискать другое место?

– Не имею ничего против собрания, если меня туда пустят, – ответил Деронда. – Вполне достаточно того, что вам это место нравится больше других. Если времени не хватит, я приду снова. Что это за клуб?

– Он называется «Философы». Нас, бедных людей, преданных мысли, там мало, как ливанских кедров. Но я, конечно, самый бедный. Впрочем, иногда заходят гости более высокого ранга. Мы имеет право представить друга, интересующегося подобными беседами. Чтобы оплатить помещение, каждый заказывает пиво или другой напиток. Большинство присутствующих курят. Я захожу когда могу, так как там бывают и другие сыны моего народа, и порою даже что-то говорю. Эти бедные философы напоминают мне наставников, передававших нашу древнюю мудрость: на кусок хлеба они зарабатывали тяжелым трудом, однако сохраняли и преумножали наследие веков, спасая живую душу Израиля подобно семени среди могил. Я ощущаю в сердце радость, когда смотрю на этих людей.

– Я с удовольствием присоединился бы к благородному сообществу, – признался Деронда, с облегчением думая, что беседа с Мордекаем откладывается.

Через несколько минут они открыли стеклянную дверь с красной занавеской и оказались в маленькой – едва ли больше пятнадцати квадратных футов – комнате, где свет газовых ламп, пробивавшийся сквозь табачный дым, открыл взору Деронды новую, удивительную сцену. С полдюжины мужчин разного возраста – начиная с тридцатилетних и заканчивая пятидесятилетними, – бедно одетых, почти все – с глиняными трубками во рту, с серьезным вниманием слушали полного светловолосого человека в черном костюме, который цитировал отрывок из «Прометея» Шелли.

Увидев новых посетителей, они раздвинули стулья, чтобы дать место вошедшим. На столе возле камина стояли наполненные стаканы, лежали трубки и пачки табака. Мордекая встретили приветственными возгласами, однако все взоры немедленно обратились к его спутнику.

– Я привел друга, который интересуется предметом наших бесед, – пояснил Мордекай. – Он много путешествовал и много учился.

– У джентльмена нет имени? Может, это Великий Незнакомец? – шутливо уточнил светловолосый знаток Шелли.

– Меня зовут Даниэль Деронда. Я действительно неизвестен, но ни в коем случае не велик.

Осветившая серьезное лицо улыбка оказалась настолько дружелюбной, что послышалось всеобщее одобрительное бормотание – что-то вроде: «Хорошо сказано!»

– Да будете благословенны вы и ваше имя, сэр. Добро пожаловать, – ответил светловолосый оратор и, явно желая уступить самое уютное местечко тому, кто больше всего в нем нуждался, добавил: – Мордекай, садись в этот угол, здесь теплее.

Деронду вполне устроило место с противоположной стороны стола, откуда можно было наблюдать за всеми, в том числе и за Мордекаем, остававшимся самой яркой фигурой среди этих людей, большинство из которых, даже на неопытный взгляд Даниэля, принадлежало еврейскому племени.

Присмотревшись, он убедился, что чисто английская кровь (если пиявка или ланцет может представить ее образец) отнюдь не доминировала в собравшемся обществе. Оратор по фамилии Миллер был выдающимся букинистом. Его деды и бабки называли себя немцами, а более далекие предки упорно отрицали принадлежность к евреям. Шорник Бучан причислял себя к шотландцам. Часовщик Пэш являл характерный образ маленького, смуглого, живого еврея. Мастер оптических инструментов по фамилии Гидеон принадлежал к тем рыжеволосым крупным евреям, которых принимали за англичан с необычно сердечными манерами, а Круп – черноглазый сапожник – скорее всего был кельтом, хотя сам этого не признавал. И только трое из участников собрания везде сошли бы за англичан: инкрустатор Гудвин – хорошо сложенный человек с открытым лицом и приятным голосом, – румяный аптекарь Мэррэблс и Лайли – бледный писарь с гладко зачесанными на лоб волосами. Компания, несомненно, включала избранных представителей бедного люда, объединенных общим интересом, не слишком очевидным даже среди привилегированных классов. Эти люди, очевидно, ловили обрывки знания, так же как большинство из нас ловят удовольствия – стараясь как можно больше извлечь из редких возможностей.

Деронда заказал виски с водой и угостил всех сигарами. Что характерно, он постоянно носил портсигар в кармане, но никогда не открывал ради себя самого, поскольку не имел привычки курить, однако любил угощать других. Произведенное им благоприятное впечатление подтвердилось тем, что прерванный разговор тут же продолжился, словно не было посторонних.

– Сегодняшний вечер не является очередным в наших занятиях, – обращаясь к Деронде, пояснил Миллер, исполнявший, очевидно, роль председателя. – Поэтому не будем строго придерживаться какой-то одной темы. Сегодня наш друг Пэш заговорил о законе прогресса, и мы обратились к данным статистики. Затем Лайли, оспаривая мнение Пэша, заявил, что ничего поучительного из статистики мы не получим. Завязался спор о причинах общественных изменений, а когда появились вы, я говорил о силе идей, которые считаю главной причиной изменений.

– В этом я не согласен с тобой, Миллер, – возразил инкрустатор Гудвин, более заинтересованный в продолжении разговора, чем в ответе гостя. – Либо ты называешь идеями так много различных вещей, что я тебя не понимаю, либо говоришь о каком-то особом виде идей, и тогда твоя точка зрения кажется мне слишком узкой. Все действия, в которые люди вкладывают хотя бы немного ума, – это идеи: например, посев семян, производство каноэ или обжиг глины. Идеи, подобные этим, воплощаются в жизнь и развиваются вместе с ней, но они не могут существовать отдельно от материала, который их порождает. Свойство дерева и камня поддаваться обработке рождает идею ваяния. На мой взгляд, подобные идеи, соединяясь с другими элементами жизни, перенимают их силу. Чем слабее связь, тем меньше силы. А что касается причин общественных изменений, то я понимаю их так: идеи представляют собой подобие парламента, однако помимо него существует народ, и значительная часть народа порождает изменения, даже не зная, чем занимается парламент.

– Но если принять распространение идеи самым верным показателем силы, – возразил Пэш, – почему зачастую самые непрактичные, самые нелепые побеждают остальные и принимаются быстрее?

– Возможно, они действуют, изменяя направление ветра, – высказал свое мнение Мэррэблс. – Сейчас инструменты становятся такими сложными, что скоро люди смогут регистрировать распространение теории, наблюдая за изменениями в атмосфере и в наших нервах.

– Да, – с ехидной улыбкой подтвердил Пэш. – Вот, например, идея национальности: дикие ослы ее вдыхают и, подчиняясь стадному чувству, готовы за ней следовать.

– Вы не разделяете эту теорию? – спросил Деронда, ощутив пикантное несоответствие между сарказмом Пэша и его отчетливо выраженными чертами, прямо выдававшими еврейское происхождение.

– Скорее не разделяет сам дух, – заметил Мордекай, грустно взглянув на Пэша. – Если национальность – это не чувство, то какой силой она может обладать как идея?

– Допустим, ты прав, Мордекай, – добродушно согласился Пэш. – А поскольку чувство национальности умирает, я считаю идею всего лишь призраком, уже приближающимся, чтобы объявить о смерти.

– Чувство может казаться умирающим и все же возродиться к новой, полной сил жизни, – сказал Деронда. – Нации возрождались, и мы можем дожить до того времени, когда арабы восстановят свое могущество, вдохновленные новым рвением.

– Аминь, аминь, – вставил Мордекай, глядя на Деронду с восторгом (поза его стала более уверенной, а лицо просветлело).

– Возможно, это справедливо для отсталых народов, – не сдавался Пэш, – но у нас, в Европе, идея национальности обречена на вымирание. Против нее выступает сам прогресс.

– Ты хорошо сделал, что подвел нас к сути вопроса, – заговорил Бучан со своим быстрым шотландским акцентом. – Мы все согласны, что общество изменяется, пусть не всегда и не везде. А теперь, при всем уважении, хочу напомнить, что необходимо сначала изучить природу изменений, а уже потом присвоить себе право называть их прогрессом. Само это слово предполагает улучшение, и я считаю, что оно плохо подходит для этой цели, поскольку простое движение вперед может завести нас в болото. Хочу задать три вопроса. Все ли изменения направлены в сторону прогресса? Если нет, то как понять, какое из них прогрессивно, а какое нет? И каким способом мы можем ускорить наши шаги, когда понимаем, что идем верным путем, и замедлить их, если замечаем, что они ложны?

Однако вопросы Бучана остались без ответа, потому что Лайли немедленно заявил:

– Все изменения в жизни и все шаги, которые делает человек, совершаются не по его воле, а по законам человеческого развития. Мы видим только проявление этих законов, а изменения, происходящие в соответствии с ними, неизбежно становятся прогрессивными. Иными словами, если мы как-то иначе представляем прогресс, значит, мы не понимаем эти законы.

– Каким образом вы пришли к такой уверенности, что всякие изменения внутри нас суть только степени нашего развити? – спросил Деронда. – Неужели мы сами бессильны направлять нашу жизнь так, как считаем разумным, и все делается по законам, лежащим вне нас? В таком случае мы не должны даже пытаться противостоять разного рода заблуждениям. Если мы будем всякое совершаемое нами зло объяснять законами, лежащими вне нас, то не вернемся ли первобытному состоянию?

– Это правда, – согласился Мордекай. – Горе людям, не находящим в наши дни места для сопротивления! Я верю в рост и в новый расцвет жизни там, где семя более совершенно, согласно воле Бога. Жизнь нашего народа развивается. Он един и в то же время разнообразен в радости и печали, в мысли и действии. Он впитывает идеи других народов, придает им более совершенную форму и возвращает миру в виде нового богатства. Однако существует опасность сбоя, остановки. Память может истощиться, а вместе с ней ослабнет любовь. Или воспоминания могут превратиться в мертвые реликвии – и тогда душа народа заржавеет. Но кто осмелится сказать: «Источник их жизни высох, и они никогда более не станут нацией»? Не тот, кто чувствует, как жизнь его собратьев теплится в его собственной душе. Скажет ли он: «Куда бы ни повернули события, я не стану сопротивляться»? Его душа и есть сопротивление, искра, способная воспламенить души множества людей и повернуть события в новое русло.

– Я вовсе не отрицаю патриотизма, – возразил Гидеон. – Но все мы понимаем особое значение твоих слов, Мордекай. Полагаю, образ мысли Мордекая вам известен, – обратился Гидеон к сидящему рядом с ним Деронде и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Я ощущаю почти семейную связь со своим народом и считаю необходимым поддерживать нашу веру рациональным образом. Я не одобряю того, что наши люди порою принимают обряд крещения, так как вообще не верю в обращение еврея. Сейчас, когда мы обладаем политическим равенством, искать оправдания в несправедливости непростительно. Но я выступаю против всех наших предрассудков и претензий на исключительность. Не существует причин, мешающих нам постепенно раствориться в том обществе, где мы живем. Таково требование нынешнего дня на пути прогресса. Я не стану возражать, если мои дети вступят в брак не с евреями, а с христианами. Справедлива старая поговорка: «Родина там, где хорошо живется».

– Такую страну непросто найти, Гидеон, – пожав плечами, быстро возразил Пэш. – За неделю ты зарабатываешь на десять шиллингов больше, чем я, а детей у тебя вдвое меньше. Если кто-нибудь организует бойкую торговлю часами на базаре в Иерусалиме, то я немедленно туда отправлюсь. Что скажешь, Мордекай?

Деронда удивлялся упорству Мордекая в посещении клуба. Человек, искренне преданный своей теории и постоянно сталкивающийся с равнодушием к ней знакомых, обрекает себя на медленные мучения, по сравнению с которыми судьба миссионера, принявшего смерть от томагавка, не заслуживает сострадания. Однако Мордекай не проявил ни малейшего сомнения. Для него настал момент духовной истины, и достойное изложение своей веры казалось ему важнее ее немедленного восприятия. Он ответил Пэшу с пылом, лишенным раздражения, но полным искреннего чувства и радости от возможности высказаться:

– Я стою на том, что каждый человек должен иметь право остаться в стороне от того братства и наследия, которое он презирает. Тысячи и тысячи сынов нашего народа смешиваются с неиудеями, как кельты смешались с саксонцами, и могут унаследовать их благословение. Ты не должен следовать их примеру. Ты – один из множества людей на этой планете, которым суждено ходить по чужим странам под именем еврея и произносить слова отречения: «Я жалею, что родился евреем, отрекаюсь от связи с многовековыми страданиями моего народа и готов превзойти неиудеев в насмешках над нашими отличиями». И все же эти отступники ощущают на себе презрительное дыхание, потому что они евреи и в ответ выдыхают столь же ядовитое презрение. Способно ли свежее облачение гражданства немедленно войти в плоть и кровь, изменив неуклонное воздействие восемнадцати веков? Что означает гражданство для того, кто ходит среди людей, к которым не питает ни родственных, ни товарищеских чувств, уже утратив братскую связь со своим народом? Такой человек – всего лишь алчная тварь, которой руководит только эгоистичное честолюбие и жажда наживы. Он всем чужой, каким бы ни казался внешне, пьет кровь человечества, но сам не человек, поскольку не разделяет любви, душевной привязанности, а лишь насмехается над благородными чувствами. Разве я говорю неправду, Пэш?

– Не полную правду, Мордекай, – ответил Пэш, – если ты имеешь в виду, что я осуждаю себя за еврейское происхождение. Я не устаю благодарить наших отцов за то, что среди нас меньше дураков, чем среди других народов. Однако ты, возможно, прав: именно за это христиане меня недолюбливают.

– Католики и протестанты тоже относятся друг к другу без особой нежности, – заметил добродушный Гидеон. – Мы должны терпеливо ждать, пока предрассудки сотрутся. Многие сыны нашего народа достигли успеха, а наша кровь смешалась с кровью лучших семей. Я выступаю за разумные ожидания.

– И я тоже! – быстро подхватил Мордекай, подавшись вперед и крепко сжав руки на коленях. – Я тоже провозглашаю себя рациональным иудеем. Но что значит быть рациональным? Что значит ощущать свет божественного разума, обретающий силу и внутри, и снаружи? Это значит находить все новые и новые, до времени скрытые узы, которыми связано наше настоящее с нашим прошлым. Да, необходимо освятить их родством: прошлое становится моими родителями, а будущее тянет ко мне милые руки детей. Разумно ли осушить живительную силу особого родства, обогатившего семьи новыми ценностями, как лес обогащается величием кедра и пальмы? Когда покажется разумным заявить: «Я не знаю ни своего отца, ни своей матери, так пусть и дети станут мне чужими, чтобы ни одна моя молитва не коснулась их сердец», – тогда и еврею будет не стыдно признаться: «Я не хочу видеть отличий между мной и неиудеями. Я не готов лелеять пророческое самосознание своего народа. Пусть иврит исчезнет с лица земли, а все его памятники превратятся в антикварные безделушки, подобные обоям на стенах чуждых домов. А вместо этого пусть его сын выучит наизусть речь грека, восхваляющего доблесть победителей Марафона. Пусть познает благородство Греции и дух ее бессмертного народа! Но у еврея нет воспоминаний, соединяющих его со своим народом. Пусть он смеется над тем, что народ деградировал, утратив единство. Пусть считает свидетельства древнего закона, несущего социальную справедливость, милосердие, семейные ценности, – пусть считает энергию пророков, терпеливую заботу учителей, силу многих поколений мучеников всего лишь скучной наукой для профессоров. Главная цель еврея – во всем догнать богатых неиудеев».

Мордекай откинулся на спинку стула, и в комнате воцарилось молчание. Ни один из членов клуба не разделял ни его точку зрения, ни его чувства, однако сила личности и манера речи произвели впечатление яркого драматического действа. Обычно его выступления получали как сочувственный прием, так и возражения. Деронда задумался о трагическом давлении внешних обстоятельств, мешающих этому необычному человеку, чью силу он чувствовал на себе, запечатлеть собственные мысли в умах других. Мордекай напоминал поэта, живущего среди чуждого народа: никто не понимает его песен, не чувствует скрытых красот его родного языка.

Первым заговорил хладнокровный Бучан:

– Считаю, что мы отклонились от поставленного мной вопроса о прогрессе.

– Скажи прямо, Бучан, что мы пытаемся свернуть на восток, – заметил Миллер, который гордился своими шутками и был бы не прочь заслужить репутацию вольтерьянца. – Но ничего, пусть сегодня состоится еврейский вечер. Мы давно уже не обсуждали еврейский вопрос. Полагаю, предрассудки нам чужды: здесь собрались истинные философы. К тому же все мы не меньше любим наших друзей Мордекая, Пэша и Гидеона оттого, что они евреи. Все мы произошли от Адама и похожи друг на друга до тех пор, пока не проявятся различия. А если заглянуть в историю, то у каждого найдутся какие-нибудь недостойные предки, поэтому не хочу никого обидеть, говоря, что не очень высоко оцениваю ту роль, которую еврейский народ играет в истории. Думаю, в прежние времена с ним обходились чудовищно, но полагаю, мы против унижения любого человека, будь то белого, черного, коричневого или желтого. Кстати, у меня есть одна любопытная старинная немецкая книга. Сам я не читаю по-немецки, но один приятель недавно читал вслух и переводил истории о предрассудках в отношении евреев – о том, как их оговаривали. Знаете, в чем заключалась одна из этих историй? В том, что они наказаны исходящим от их тел дурным запахом. И это, как утверждал автор в тысяча семьсот пятнадцатом году, – чистая правда, так как об этом говорили древние. А вот другие сведения, по его словам, неверны: например, что запах пропадает сразу после обряда крещения, а каждое из принимавших участие в распятии десяти колен Израилевых подверглось особому наказанию. Помню, что у Ашера правая рука короче левой на ширину ладони, а у Нафтали – уши и запах свиньи. Что вы об этом думаете? Мы привыкли смеяться над историями о раввинах, но что касается небылиц, то, по-моему, по всему миру они одинаковы. И все же, как я уже сказал, готов согласиться с философами прошлого века в том, что евреи как народ не сыграли значительной роли в истории, хотя Пэш и утверждает, что они умнее всех на свете и способны заткнуть за пояс весь остальной мир. Но если так, спрошу я, то почему они этого не делают?

– По той же причине, по которой самые умные люди страны не заседают в парламенте и не вносят туда свои идеи, – с готовностью ответил Пэш. – Вокруг слишком много дураков.

– Пустой вопрос – способен ли наш народ заткнуть за пояс остальной мир, – подал голос Мордекай. – Каждая нация выполняет свою работу и является членом единого мира, обогащенного вкладом каждой из них. Но Иегуда Галеви справедливо заметил, что Израиль – это сердце человечества. Под сердцем он понимал суть привязанности, объединяющей народ и его семьи в почтительной любви; преклонение перед высшими потребностями человека, а также доброту, милостивую к бедным, слабым и немым, которые несут за нас ярмо.

– В высокомерии евреи не отстают от других народов, – заключил Лайли. – А если и отстали, то вовсе не от скромности.

– О, каждая нация любит похвастаться, – возразил Миллер.

– Да, – с иронией отозвался Пэш. – Причем некоторые делают это в текстах, написанных на иврите.

– Какую бы лепту ни внесли иудеи в историю человечества, они представляют неподвижный, застывший народ, – продолжил Лайли. – Упрямо держатся за древность. Некоторые воспринимают либеральные идеи и при этом демонстрируют хорошие способности, но нация в целом не несет в себе развития.

– Неправда! – воскликнул Мордекай, с прежней энергией подавшись вперед. – Есть ли на свете другой народ, о котором можно справедливо сказать, что его религия, закон и моральная жизнь составляют единое целое? Есть ли народ, сумевший сохранить и умножить духовное богатство в то самое время, когда его ненавидели с яростью лесного огня, выгоняющего из нор зверей? Существует притча о римском поэте. Когда его корабль потерпел крушение, он поплыл к берегу, зажав в зубах свиток со своими творениями, и сумел их спасти. Но какие истории справедливо отражают образ нашего народа? Его сыны героически сражались за место среди других наций. Да, когда им отрубали руку, они вцеплялись в землю зубами. Но когда плуг и мотыга прошли там, где стоял их храм, они сказали: «Дух жив, а потому давайте превратим его в долговечную оби-тель – долговечную потому, что он обладает способностью передвигаться и его можно передавать из поколения в поколение. Тогда наши нерожденные сыновья смогут обогатиться прошлым и построить надежду на неизменном фундаменте». Они так сказали и так сделали, хотя часто дышали с трудом, словно в гробу, или лежали, раненые, в куче мертвых тел. Гонимый и испуганный, как бездомный пес, иврит заслужил восхищение и зависть своим богатством и мудростью, расточая их вместе с кровью, чтобы наполнить роскошную ванну неиудеев. Иврит впитал знания и распространил их. Его рассеянные по чуждым странам сыны стали новым финикийским народом, работавшим в мраморных карьерах Греции и отдававшим миру сокровища земли. Исконно присущий дух нашей традиции не стоял на месте, но использовал памятники прошлого как семена, прорастающие добродетелями закона и пророчества. Провозгласив: «То, что прежде было вашим, отныне стало нашим», – узурпаторы читали букву нашего закона как темное писание и делали из пергаментных свитков подошвы для озверевших от ярости и жестокости армий. А тем временем наши мудрецы растили и преумножали знания, насыщая их новым смыслом. Однако народ наш широко рассеялся по миру, а ярмо угнетения оказалось не только тяжким, но и мучительно болезненным. Изгнаннику приходилось жить среди жестоких людей – там, где самосознание его народа проявлялось не ярче, чем свет солнца во времена римского владычества, не проникавший в пещеры, где прятались наши праотцы, не ведая, что в этот час на воле – день или ночь. Стоит ли удивляться, что многие из нас невежественны, ограничены в мыслях, суеверны? Стоит ли удивляться?