Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 51 страниц)

Глава VII

Вечером Гвендолин снова послала за Дерондой. После катастрофы на море прошли почти сутки.

Деронда застал ее сидящей у открытого окна. Подперев рукой щеку, Гвендолин неподвижно смотрела на море, на лице ее застыла глубокая печаль, и при виде Деронды она не подала ему руки, а просто воскликнула:

– Как давно это было! – И умоляюще добавила: – Посидите немного возле меня?

Деронда повиновался. По выражению лица он понял, что Гвендолин хочет о чем-то сказать, и решил подождать, пока она заговорит. Однако она молча смотрела в окно и не произносила ни слова. Ее явно мучил страх. Желая помочь, Деронда отвел от нее взгляд и вскоре услышал жалобный возглас:

– Вы считаете, что об этом должен знать кто-то еще?

– Совершенно определенно нет, – ответил Деронда. – Никаких последующих действий не предвидится. Ущерба, который можно было бы возместить таким способом, не существует, как нет и не может быть возмездия, справедливо понесенного кем-либо из смертных.

Гвендолин долго молчала и сидела неподвижно, как будто не дыша, а потом наконец спросила:

– Но если бы я не уступила злой воле… в тот момент… если бы сразу бросила веревку… это смогло бы предотвратить смерть?

– Нет. Думаю, что нет, – медленно проговорил Деронда. – Если он действительно умел плавать, то, должно быть, судорогой свело ноги. При всем желании вам вряд ли удалось бы ему помочь. Думаю, ваш секундный преступный умысел не мог повлиять на ход событий и отразился только на вас самих. Злая воля рано или поздно находит выход: либо в порочных наклонностях, рождающих дурные поступки, либо в ненависти к себе, заставляющей нас вести лучшую жизнь.

– Я никого не грабила! А другие получат все. Все, что должны получить. Об этом я узнала незадолго до отъезда из города. Вы не подозреваете меня в корысти? – неуверенно спросила Гвендолин.

– Даже не думал об этом, – ответил Деронда. – Я слишком много размышлял о других сторонах вопроса.

– Наверное, вам неизвестно, как все началось, – медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, проговорила Гвендолин. – Он должен был жениться на другой. Я об этом узнала, пообещала ей не вставать на пути и даже уехала в Лебронн. Тогда вы впервые меня увидели. Но потом наша семья в одночасье потеряла все, и страдание заставило меня поддаться искушению. Я подумала: «Поступлю так, как хочу, и все исправлю». Убедила себя. Но все оказалось иначе. Все оказалось ужасно. И тогда пришла ненависть, а вслед за ней появились греховные мысли. Вот как это произошло. Я сказала вам, что боюсь себя. И постаралась исполнить ваш совет – превратить страх в защиту. Я думала о последствиях… чувствовала, какие мучения меня настигнут… как буду бояться наступления утра и мечтать, чтобы ночь никогда не кончилась, а по ночам терзаться от страшных видений… Если бы вы знали, как я была несчастна… Впрочем, теперь это уже неважно. Важно только одно: избавить других от правды. Бедная мама! Она никогда не была счастлива.

Снова наступило долгое молчание. Подавив рыдания, Гвендолин продолжила:

– Вам нестерпимо тяжело на меня смотреть. Вы считаете меня слишком безнравственной. Не верите, что я способна исправиться, стать лучше, достойнее. Я навсегда останусь для вас чересчур порочной, чтобы… – Ее голос оборвался.

Сердце Деронды пронзила жалость. Он взглянул на бледное, полное мольбы лицо и произнес:

– Я верю, что вы можете стать более достойной, чем были до сих пор. Никакое зло не может испортить нашу жизнь, кроме того зла, которое мы любим, желаем продлить и не пытаемся остановить. А вы прилагаете усилия и, надеюсь, никогда не остановитесь.

– Но начало этим усилиям положили вы и вы не должны меня покинуть, – проговорила Гвендолин, умоляюще глядя на Деронду. – Я стерплю любое наказание. Я буду жить так, как вы прикажете. Только не бросайте меня. Вы должны оставаться рядом. Если бы вы были рядом, если бы я могла обо всем вам рассказать, то этого не случилось бы. Вы не покинете меня?

– Я никогда не думал о том, чтобы вас бросить, – ответил Деронда, и в его голосе выражалось больше сочувствия, чем он испытывал на самом деле. В эту минуту он с болью осознавал, что его слова могут прозвучать как намерение, которое скорее всего останется неисполненным. Его тревожили заботы: как близкие, так и отдаленные, – и, поддавшись им, после короткого молчания Деронда добавил:

– Полагаю, не позднее завтрашнего вечера приедет сэр Хьюго Мэллинджер. Возможно, вскоре за ним последует миссис Дэвилоу. Ее присутствие принесет вам величайшее утешение. Найдете ли вы силы избавить ее от лишних переживаний?

– Да-да, постараюсь. А вы не уедете?

– Не раньше, чем появится сэр Хьюго.

– И мы все отправимся в Англию?

– При первой же возможности, – не желая вдаваться в подробности, коротко ответил Деронда.

Гвендолин снова посмотрела в окно, и на ее лице Деронда заметил некое подобие улыбки.

– Вы теперь всегда будете жить с сэром Хьюго? В Аббатстве… или в Диплоу? – спросила Гвендолин.

– Я еще не знаю, – ответил Деронда, краснея.

Она поняла, что задала неуместный вопрос, и умолкла, однако через несколько минут заговорила снова:

– Невозможно представить, какой теперь станет моя жизнь. Думаю, лучше быть бедной и работать.

– Со временем все устроится. Как только вы окажетесь среди близких, найдете и новые обязательства, – заверил ее Деронда. – А сейчас постарайтесь, насколько это возможно, прийти в себя и успокоиться, прежде чем…

– Прежде чем приедет мама, – подхватила Гвендолин. – Ах, должно быть, я сильно изменилась. Я давно не смотрела в зеркало. А вы сейчас узнали бы во мне ту Гвендолин, которую увидели в Лебронне?

– Да, узнал бы, – печально ответил Деронда. – Внешние изменения невелики. Я сразу понял бы, что это вы, но пережили огромное горе.

– Только не жалейте о том, что вообще меня узнали. Только не жалейте, – умоляюще проговорила Гвендолин со слезами на глазах.

– Я презирал бы себя за подобные чувства, – уверенно ответил Деронда. – Разве тогда я мог что-то предположить? Мы должны находить обязанности в том, что дает нам жизнь, а не в собственном воображении. Если бы я жалел о чем-то, то вовсе не о том, что узнал вас, а о том, что не смог уберечь от нынешнего несчастья.

– Вы спасли меня от худшего, – сквозь рыдания возразила Гвендолин. – Без вас я была бы еще ужаснее. Если бы вы не были таким хорошим, я стала бы совсем безнравственной.

– Пожалуй, мне лучше уйти, – заключил Деронда, вконец измученный затянувшейся сценой. – Не забывайте, в чем заключается ваша задача: успокоиться и окрепнуть до приезда остальных.

С этими словами он встал, и Гвендолин покорно подала ему руку, однако, едва Деронда вышел, упала на колени в истерических рыданиях. Расстояние между ними было огромным. Она чувствовала себя отверженной душой, созерцающей возможную жизнь, путь к которой отрезан грехом.

Слуги обнаружили ее распростертой на полу без чувств. Глубокое горе сочли естественным для бедной леди, чей муж утонул у нее на глазах.

Часть восьмая. Плоды и семена

Глава I

Измерение, как известно, представляет собой весьма несовершенный способ оценки. Длина орбиты Земли вокруг Солнца способна поведать о шагах человечества к прогрессу не больше, чем площадь поля готова сообщить о том, какие культуры следует на нем сеять. Человек может отправиться на юг и, споткнувшись о какую-нибудь кость, в размышлении над ней совершить открытие в анатомии; может отправиться на восток и случайно обнаружить ключ к языку древнего народа, а может совершить экспедицию и, героически преодолевая препятствия и превозмогая трудности, открыть новую землю, но стоит вернуться домой, как он с удивлением обнаружит, что соседи по-прежнему ссорятся из-за мелких бытовых неурядиц, а пожилой джентльмен из дома напротив все так же гуляет по улице, беседуя сам с собой, и останавливается у одной и той же тумбы, чтобы почитать все те же газеты.

Подобный контраст в течение года произошел между блестящей, самоуверенной Гвендолин Харлет, превратившейся в кающуюся грешницу, и ее родственниками, чья жизнь в Пенникоте не претерпела изменений более глубоких, чем необходимость привыкнуть к скромному доходу, редким визитам соседей и сдержанным комплиментам. Дом священника остался таким же уютным, как и раньше; красные и розовые пионы на лужайке и мальвы возле живой изгороди расцвели не менее пышно, чем в прошлом году, – а сам священник сохранил жизнерадостную уверенность в расположении начальства и твердую решимость укрепить авторитет ревностным исполнением своих обязанностей.

Кроме того, мистер Гаскойн был очень горд за любимого сына, успехи которого затмили потерю одной тысячи восьмисот фунтов годового дохода. Какие бы изменения ни произошли в душе Рекса из-за разочарования первой любви, они померкли перед теми честолюбивыми замыслами, которые родились со времени их семейных злоключений. Вызвавший немало тревог неудачный роман мистер Гаскойн теперь рассматривал как испарение избыточной влаги, необходимое тесту для завершения процесса выпечки. На летние каникулы Рекс приехал домой и привез с собой Анну. Несмотря на почти прежнюю живость в общении с братьями и сестрами, он ежедневно прилежно занимался.

– Не жалеешь, что выбрал в качестве профессии юриспруденцию? – спросил его отец.

– Ни одна профессия не кажется мне более достойной, – убежденно ответил молодой человек. – Я мечтаю закончить свои дни уважаемым судьей, твердо стоящим на страже закона. Переиначив известное выражение, я готов сказать: «Позвольте мне участвовать в создании законов, и пусть другие создают песни».

– И все же тебе придется забивать голову невероятным количеством хлама, а это самое неприятное в твоем деле, – заметил пастор.

– Не понимаю, чем законодательный хлам хуже любого другого, – возразил сын. – Во всяком случае, он не так плох, как второсортная литература, которой люди забивают голову по доброй воле, и уж точно не так скучен. Самые острые умы нередко принадлежат юристам. Строгий взгляд на вещи как на факты и доказательства кажется мне лучше бесконечных рассуждений обо всем и ни о чем. А с более возвышенной точки зрения история возникновения закона составляет самый интересный аспект философии и социальных наук. Конечно, как и во всяком деле, в юриспруденции всегда найдется немало неприятных, нудных, а порою и раздражающих моментов. Но жизнь никогда не вручает ценные призы даром, и я это понимаю.

– Что же, мой мальчик, лучший залог успеха в профессии – уверенность в том, что выше ее нет на свете. Полагаю, то же самое относится к любому делу, за которое человек берется с охотой. Недавно кузнец Брюит пожаловался мне, что его ученик плохо постигает секреты ремесла, и: «Впрочем, сэр, чего можно ждать от парня, который не любит кузницу?»

В глубине души священник испытывал восторг, однако старался сдерживать проявление чувств. Он легко расстался с Уорхэмом, который уехал в Индию, а Рекс стал для него тем утешением, которое мужчина иногда находит в превосходящем его сыне, рисуя радужные картины будущей славы. Только жене он решительно признался:

– Рекс станет выдающимся человеком, Нэнси. Я уверен в этом так же, как отец Пейли был уверен в успехе своего сына.

– Разве Пейли не был старым холостяком? – осведомилась миссис Гаскойн.

– Это к делу не относится, дорогая, – ответил священник, затрудняясь вспомнить эту мелкую подробность.

Мирное течение времени в пасторском приходе разделяла и миссис Дэвилоу, сменившая ветхий величественный Оффендин на окруженный вечнозелеными растениями низкий белый дом неподалеку. В деревне его называли «Дом Додсона». Испытания последнего года почти не сказались на элегантной внешности миссис Дэвилоу: лишь на лице выражалось немного больше грусти, да в волосах появилось несколько новых седых прядей. Выйдя из тени старшей сестры, четыре девочки заметно расцвели, а добрая Джокоза сохранила равнодушие к радостям и развлечениям света, считая, что они не созданы для гувернанток.

В узкой гостиной с низким потолком и двумя окнами, июльским днем распахнутыми навстречу аромату роз и тихому бормотанию сада, собралось все семейство, а также Рекс и Анна. Горячо любимой девочками кузине было что рассказать о новых впечатлениях и новых лондонских знакомствах. Во время первого визита, когда Анна пришла одна, сразу посыпались вопросы о доме Гвендолин на Гросвенор-сквер и роскошной яхте. Анна не видела яхту, и девочки проявили безграничную фантазию, пытаясь представить это неизвестное и оттого еще более интригующее судно. Сама Гвендолин писала им из Марселя, что яхта прекрасна, а каюты очень удобны, и что скорее всего больше она не будет писать и вместо этого пришлет длинный дневник, в который записывает свои впечатления. О путешествии мистера и миссис Грандкорт говорилось даже в газетах, так что этот новый факт роскошной жизни старшей сестры окрасил жизнь девочек в романтические тона, а любительница книг Изабель даже представила, как на яхту нападают корсары, но в итоге все заканчивается благополучно.

Однако в присутствии Рекса, выполняя указание старших, девочки не касались этой увлекательной темы. Разговор шел о Мейриках и их необычных еврейских друзьях, которые вызвали немало вопросов у юных обитательниц дома. Евреи ассоциировались у них с полумифическим народом, упомянутым в «Естественной истории» Плиния, представители которого спят, накрывшись собственными ушами. Берта не могла точно определить, во что евреи верят, и смутно догадывалась, что они отвергли Ветхий Завет, потому что он доказывает справедливость Нового Завета. Мисс Мерри предположила, что ни с Майрой, ни с ее братом «невозможно вести достойный спор», а милая Эллис заявила, что ей все равно, во что евреи верят, поскольку «терпеть их не может». Миссис Дэвилоу поправила дочь, сказав, что и в Лондоне, и в Париже богатые еврейские семьи соответствуют всем требованиям светского общества, но признала, что простые, не обращенные в христианство евреи действительно малоприятны. Изабель, в свою очередь, спросила, умеет ли Майра говорить так, как разговаривают люди, и трудно ли догадаться, общаясь с ней, что имеешь дело с еврейкой.

Рекс не питал симпатии к детям Израиля, и сейчас развлекался тем, что рассказывал о евреях невероятные истории. Анне даже пришлось убеждать всех, что брат всего лишь шутит. Дружный смех прервало появление посыльного, в спешке прибежавшего из дома священника с письмом для миссис Дэвилоу. В конверте оказалась телеграмма. Пока миссис Дэвилоу взволнованно ее читала, остальные с тревогой смотрели на нее, но заговорить никто не осмелился. Наконец, она подняла глаза и, сдерживая слезы, проговорила:

– Дорогие мои, мистер Грандкорт… мистер Грандкорт утонул!

Рекс вскочил, как будто в комнату влетело пушечное ядро. Анна с тревогой посмотрел на него, и он, тотчас совладав с чувствами, спросил:

– Могу ли я чем-нибудь помочь, тетушка? Например, передать отцу ваш ответ?

– Да, дорогой. Скажи, что я сейчас же начну собираться в дорогу. Он очень добр: предлагает сегодня же отправиться вместе с ним в Геную. Я ни за что на свете не отложу поездку хотя бы до завтрашнего утра. Спасибо ему за то, что не медлит. Джокоза и Эллис, помогите сложить вещи. Слава богу, Гвендолин не пострадала, но, должно быть, больна.

Рекс и Анна поспешили на залитую солнцем улицу. Всю дорогу до дома оба молчали. Анну тревожило, не разбередит ли это известие едва зажившую рану в сердце брата, а Рекс боролся с потоком чувств, неожиданно нахлынувших вновь. У ворот дома он наконец проговорил:

– Нэнни, прошу тебя передать отцу слова тетушки. Если я немедленно ему понадоблюсь, позови. Я задержусь в саду минут на десять.

Кто способен признаться, что никогда не чувствовал эгоистичного удовольствия от чужого злоключения, горя или даже смерти, рисующего для него благоприятные последствия? Достижение желанной цели или наследство – самый обычный повод для подобного искушения, который, однако, порою рождает стыд и презрение к самому себе. Для Рекса стыд стал самым главным, самым мощным чувством, окрасившим в отвратительные цвета все поспешные видения возможных последствий того обстоятельства, что Гвендолин снова свободна, тем более что любой всполох надежды сразу уничтожался осознанием существенных препятствий. Образ свободной Гвендолин тут же затмевал образ Гвендолин богатой, благородной, окруженной поклонниками. Если в прошлый раз она с негодованием отвергла его чувство, то на каком основании ее сердце могло открыться ему навстречу в будущем?

Эти мысли, которые хотелось остановить и упорядочить, напоминали тревожный колокольный звон. Убежать от них не удавалось. За последний год Рекс с большим трудом сумел обрести душевное спокойствие, и вдруг оказалось, что трех слов достаточно, чтобы в один миг свести на нет все усилия и снова повергнуть его в отчаянную страсть, которую сам он считал не просто бесполезной, но и разрушительной. В эту минуту неуместный чувственный порыв вызывал глубокое отвращение. Простим бедного Рекса. Прошло немногим больше полутора лет с тех пор, как лукавый малыш пронзил его стрелой, отравленной коварным ядом длительного действия. Разочарование в юношеской любви приводит к последствиям столь же непредсказуемым, как ветряная оспа: одного превращает в некрасивого гения; другого делает не столь уродливым, но более глупым; у третьего отнимает красоту, но не влияет на состояние ума, а большинство оставляет без видимых изменений. Результат зависит не столько от самого факта разочарования, сколько от натуры влюбленного и силы чувства.

Любовь Рекса отличалась той внезапной, всепроникающей, мощной силой, которую знали и воспевали древние, своим творчеством давая пример для подражания многим нашим современникам, чьи чувства вовсе не обладают столь пылким, демоническим характером. Осознание, что все твое существо подчинено другому человеку, что ты находишься в плену его образа независимо от его достоинств, питаешь влечение тем более острое, чем трагичнее муки, причиненные жестокой несправедливостью, – такова форма любви, в слабом человеке граничащая с неудержимой слепой страстью, не ведающей вдохновенного восхищения. Однако когда эта могучая сила овладевает натурой не грубой и косной, но возвышенной и готовой пойти на благородный риск, она способна породить преданность, достойную определения «божественная» в том истинном смысле, который придавали этому слову древние. Флегматичная рассудительность при виде подобных необъяснимых чувств осуждающе качает головой, однако они существуют столь же неопровержимо, как ветры и волны, то несущие кораблекрушение, то награждающие великолепным путешествием.

Подобная страсть жила в душе доброго сильного Рекса, и он принял ее, как принимают дорогое, но беспомощное существо. Однако он решил, что жизнь не должна обеднеть из-за того, что определенный вид счастья был для него недостижим. Больше того, он начал жизнь заново, пересмотрев и подсчитав оставшиеся у него сокровища, и даже ощутил прилив энергии, подобный тому, который появляется, когда перестаешь опасаться собственной неосмотрительности.

Сейчас Рекс ходил по саду и нещадно ругал себя за то, что ощутил сомнение в непреложности собственной судьбы из-за изменившихся обстоятельств, не имеющих к нему никакого отношения. Он не боялся сказать себе правду: «Она никогда меня не полюбит, но вопрос не в этом. Я никогда не смогу приблизиться к ней в ее нынешнем положении. Я ничего собой не представляю и не буду представлять до тех пор, пока голова моя не поседеет. Но какое это имеет значение? Она никогда меня не примет, да я и не осмелюсь просить ее руки. Низко думать об этом сейчас – ничуть не лучше, чем грабить мертвых на поле битвы. Мир не знает греха более позорного. Мне нечего здесь искать. Совершенно нечего. В таком случае почему я не могу принять действительность и поступить так, как требуют обстоятельства, – помочь отцу, который думает, что существуют темы, на которые со мной нельзя говорить, хотя я могу принести пользу?»

Подхваченный последней мыслью, словно волной, Рекс твердой походкой отправился в дом. Отец в своем кабинете собирал дорожный несессер.

– Могу ли я чем-то помочь, сэр? – собравшись с духом, спросил Рекс, как только мистер Гаскойн поднял голову.

– Да, мой мальчик. Пока меня не будет, разбирай почту, отвечай, если необходимо, на письма и держи меня в курсе событий. Даймок прекрасно справится с приходом, а ты останься с мамой или, по возможности, навещай ее почаще – вплоть до моего возвращения, когда бы оно ни состоялось.

– Думаю, сэр, ваше отсутствие будет недолгим. Возможно, вы привезете кузину обратно в Англию? – Рекс впервые нашел силы заговорить о Гвендолин, и отец с удовлетворением отметил это.

– Пока трудно строить планы, – ответил он своим обычным рассудительным тоном. – Возможно, с ней останется матушка, и я смогу вскоре вернуться. В телеграмме не содержалось подробностей, но нет сомнений в том, что условия недавно составленного завещания вполне удовлетворительны и Гвендолин будет прекрасно обеспечена, тем более что возможно рождение наследника.

– Должно быть, она испытала глубокое потрясение, – справившись с острой болью, предположил Рекс. – Думаю, Грандкорт был преданным мужем.

– Разумеется, – подтвердил мистер Гаскойн в самой решительной манере. – Ни один человек его положения не женился бы таким образом, как он.

Рекс никогда не видел Грандкорта, не слышал о нем от кого-либо из домашних и понятия не имел о побеге Гвендолин в Лебронн, однако ему было известно, что Грандкорт влюбился так страстно, что сделал ей предложение через несколько недель после постигшего семью несчастья, и поступил благородно, поддерживая мать и сестер Гвендолин. Подобное поведение казалось вполне естественным: Рекс и сам сделал бы то же самое. Грандкорт был удачливым парнем и, прежде чем утонуть, получил свою долю счастья. И все же Рексу очень хотелось понять, полюбила ли Гвендолин успешного поклонника или всего лишь воздержалась от заявления, что ненавидит, когда к ней пристают с проявлением чувств.