Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 51 страниц)

Глава IV

Записка Гвендолин попала в руки Клезмера в тот самый момент, когда он покидал Кветчем-Холл, поэтому, чтобы ответить на воззвание к доброте, ему пришлось, с некоторым неудобством для себя, провести ночь в Вончестере. Задерживаться дольше в поместье Холле прославленный музыкант не мог, и на то были особые причины.

Как всегда, в великолепном особняке было много гостей, в том числе один человек, в котором мисс Эрроупойнт увидела нового претендента на свою руку: молодой политик из хорошей семьи, ожидавший титула пэра и желавший подкрепить этот титул солидным состоянием. Богатые наследницы отличаются по наружности и по характеру: слишком высокие или приземистые, слишком сутулые или толстые, слишком вспыльчивые или пассивные, слишком капризные или скучные, – но в любом случае предполагается, что каждая из них считает себя приложением к своему богатству и послушно выйдет замуж за того, кого родители сочтут достойным преемником капитала. Природа, однако, не только дурно соответствует нашим желаниям, давая богатым родителям единственную дочь, но еще и наделяет ее при этом ясным умом и сильной волей. Супруги Эрроупойнт уже ощущали смутную тревогу относительно этих качеств, щедро дарованных Кэтрин. Она не желала следовать долгу, принуждавшему выйти замуж за бедного аристократа или стремящегося к богатству члена палаты общин, а потому упорно отказывалась от вполне пригодных предложений, чем расстраивала заботливых родителей. Что же касается ее возможной влюбленности в Клезмера, то это обстоятельство их ничуть не волновало: вполне обычное заблуждение юности. Смертные обладают невероятной способностью удивляться результату, для достижения которого они сделали все возможное, и неудаче в делах, ради которых пальцем не пошевелили, ограничившись лишь искренним желанием. Родителей поражает невежество сыновей, хотя для достижения этого результата они применили самые дорогие, испытанные временем средства. Мужей и жен изумляет утрата чувств, которые никто из них даже не попытался сохранить. Все мы, в свою очередь, не перестаем удивляться тому досадному обстоятельству, что соседи не уважают нас, хотя ничем не заслужили подобное уважение. Таким образом, получается, что зачастую правда кажется нам в высшей степени невероятной, и мы ожидаем исполнения пустых, ничем не обоснованных надежд. Теперь настало время изумления для супругов Эрроупойнт.

Когда страсть вспыхивает между богатой наследницей и гордым мужчиной независимого нрава, им сложно достичь взаимопонимания, однако сложность преодолима, если гордец, конечно, не ищет спасения в бегстве. Разумеется, кратковременные встречи после долгих разлук укрепляют чувства, существует куда более прямой и короткий путь – частое общение влюбленных, особенно если у них совпадают вкусы и они находятся в положении учителя и ученицы. В наши дни подобные обстоятельства обладают не меньшим очарованием, чем во времена Абеляра и Элоизы[30]30
  История любви французского философа и богослова Пьера Абеляра (1079–1142) и его воспитанницы Элоизы Фульбер (1101–1164) стала одним из излюбленных сюжетов европейской куртуазной литературы.


[Закрыть].

Однако мысль об этом не пришла в головы мистера и миссис Эрроупойнт, когда они пригласили Клезмера в Кветчем-Холл, чтобы давать дочери уроки. Присутствие в доме первоклассного музыканта – свидетельство богатства. Талант Кэтрин требовал достойной огранки, тем более что она стремилась серьезно заниматься музыкой во время пребывания в деревне. В то время Клезмер еще не завоевал славу Листа, обожаемого дамами всех европейских стран – за исключением, пожалуй, Лапландии, – однако, даже исходя из этого обстоятельства, трудно было представить, что он сделает предложение наследнице огромного богатства. Ни один честный музыкант так бы не поступил. Еще труднее было представить, что Кэтрин могла дать хотя бы малейший повод для такой неслыханной дерзости. Чек на значительную сумму, который мистеру Эрроупойнту предстояло выписать и вручить Клезмеру, превращал последнего в безопасное существо – нечто вроде лакея. Там, где брак немыслим, чувствам девушки ничто не угрожает.

Клезмер был человеком в высшей степени порядочным, однако браки редко начинаются с формального предложения. Больше того, понятия Кэтрин о границах допустимого и неприемлемого не соответствовали понятиям матушки.

Посторонние могли бы склониться к мысли, что положение Клезмера опасное, если бы мисс Эрроупойнт слыла признанной красавицей, не учитывая того, что могущество красоты проявляется после пробуждения чувств, а не прежде. Никогда очарование глаз и прелесть улыбки не бывают так обворожительны, как при обнаружении тонкого ума и открытого сердца. Никогда взмах юбки и походка не покажутся такими изящными, как при осознании леди, что в комнате присутствует любимый человек. Какое достоинство смыслов таится в хмуром взгляде или в смехе, оставшихся незамеченными в неподходящем месте! Какого несравненного очарования полон облик человека, наделенного умом и талантом! Очевидная красота – заметим без богохульства, порою не менее обаятельная – часто прикрывает глупость или сумасбродство и вскоре приедается. Неудивительно, что чрезвычайно восприимчивый к явному очарованию Клезмер проникся страстными чувствами к мисс Эрроупойнт.

При достаточном знакомстве Клезмер представал человеком разносторонним и обворожительным. Судя по всему, природа щедро наградила его талантами, а затем добавила музыкальный, который доминировал над всеми остальными. Такие недостатки его характера, как заносчивость и тщеславие, проявлялись ничуть не больше, чем в представителях лучших английских семей, и не грозили конфликтом с характером Кэтрин Эрроупойнт, которая отличалась добротой, рассудительностью и сдержанностью. Прошло немного времени, прежде чем два талантливых музыканта обнаружили, что каждый из них интересен другому, однако как далеко простирался этот интерес, оставалось под вопросом. Клезмер не догадывался, что мисс Эрроупойнт может думать о нем как о возлюбленном, а та, в свою очередь, полагала, что не способна ни в ком возбудить более теплое чувство, чем дружеское расположение, и ожидала предложения только от мужчины, влюбленного в ее богатство. Клезмер отлично сознавал, что, будь мисс Эрроупойнт бедна, пылко проявлял бы свои чувства к ней, вместо того чтобы высекать из фортепиано громы и молнии или, важно сложив руки, изрекать тирады на темы столь же отстраненные, как Северный полюс. Она же, со своей стороны, прекрасно понимала, что, если бы Клезмер попросил ее руки, нашла тысячи причин дать положительный ответ. Однако во время нынешнего пребывания в поместье Клезмер начал подумывать о том, что более не приедет в Кветчем-Холл.

Тем временем на сцене появился будущий пэр, мистер Балт. В частной жизни он был довольно нейтральным человеком, зато придерживался твердых взглядов относительно стран по берегам Нигера, свободно ориентировался в делах Бразилии и решительно рассуждал о ситуации в южных морях, тщательно готовился к парламентским и прочим выступлениям и вообще обладал солидностью и щедрым румянцем здорового британца. Понимая, что джентльмен считает себя прекрасным женихом для богатой наследницы, Кэтрин отчаянно с ним скучала. Мистер же Балт был с нею очень любезен и понятия не имел о том, что его нелюбовь к музыке может оказаться значительным недостатком. Клезмера он вряд ли считал серьезным человеком, достойным обладать правом голоса, а пристрастие мисс Эрроупойнт к музыке осуждал не больше, чем возможные траты на старинные кружева, поэтому был несколько изумлен, когда однажды после обеда герр Клезмер, отчаянно жестикулируя, разразился потоком красноречия о недостатке идеализма в английской политике, определявшей отношения между странами исключительно одним принципом: «Купи дешево, продай дорого». Мистер Балт не удивился легкомысленности взглядов музыканта, однако блестящее владение английскими идиомами и строгая логика, достойная речи перед избирателями, его поразили. Тем же вечером мистер Балт подошел к сидевшему за роялем Клезмеру и, принимая его за поляка-беженца, вынужденного заниматься музыкой из-за куска хлеба, заявил:

– Я не подозревал, что вы разбираетесь в политике. Должно быть, вы привыкли выступать перед публикой. Говорите необыкновенно складно, хотя согласиться с вами я не могу. Исходя из ваших убеждений, я делаю вывод, что вы панславист.

– Нет. Меня зовут Элайджа, и я – вечный жид, – ответил Клезмер, улыбнувшись мисс Эрроупойнт и взяв несколько бурных аккордов.

Мистеру Балту эта буффонада показалась оскорбительной, но, поскольку мисс Эрроупойнт стояла рядом, уходить ему не хотелось.

– Герр Клезмер проповедует идеи космополитизма, – заметила молодая леди, пытаясь исправить ситуацию. – И мечтает о слиянии наций.

– Ничего не имею против, – примирительно ответил мистер Балт, желая казаться любезным. – Я уверен, что он слишком талантлив, чтобы оставаться исключительно музыкантом.

– Ах, сэр, вот здесь вы заблуждаетесь, – вспыхнул Клезмер. – Никого не следует считать слишком талантливым для того, чтобы быть музыкантом. Большинству людей таланта недостает. Артист-творец не может быть только музыкантом, как великий государственный деятель не может быть только политиком. Мы не искусно сделанные марионетки, сэр, живущие в сундуке и выглядывающие оттуда лишь тогда, когда мир желает развлечений. Мы помогаем развитию наций в той же степени, что и государственные люди. Мы стоим на одной ступени с законодателями. Больше того: говорить с народом при помощи музыки куда труднее, чем упражняться в парламентском красноречии.

Закончив тираду, Клезмер вскочил из-за инструмента и вышел из комнаты.

Мисс Эрроупойнт покраснела, а мистер Балт изрек со свойственной ему флегматичностью:

– Ваш пианист отнюдь не мнит себя мелкой сошкой.

– Герр Клезмер больше, чем пианист, – заметила Кэтрин извиняющимся тоном. – Он великий музыкант в полном смысле слова, на одном уровне с Шубертом и Мендельсоном.

– Ах, леди глубоко разбираются в подобных вещах, – заключил мистер Балт, вполне уверенный, что «подобные вещи» легкомысленны, поскольку Клезмер выказал себя самовлюбленным фатом.

Как всегда, переживая после подобных вспышек учителя, на следующий день, в музыкальной комнате, Кэтрин сочла нужным спросить:

– Почему вчера в разговоре с мистером Балтом вы так рассердились? Он вовсе не хотел вас обидеть.

– Предпочитаете, чтобы я обходился с ним любезно? – яростно воскликнул Клезмер.

– Думаю, было бы вполне достаточно держаться вежливо.

– Значит, вы без труда его терпите? Питаете уважение к политическому пошляку и тугодуму, нечувствительному ко всему, что нельзя превратить в политический капитал? Его монументальная тупость кажется вам соответствующей достоинству английского джентльмена?

– Этого я не говорила.

– Вы считаете, что я вел себя не по-светски, и чувствуете себя оскорбленной?

– Это ближе к правде, – с улыбкой призналась Кэтрин.

– В таком случае мне лучше уложить свой чемодан и немедленно уехать.

– Не вижу необходимости. Если мне приходится терпеть ваше критическое отношение к моей оперетте, то и вам не следует возражать против моего недовольства вашей вспыльчивостью.

– И все же я возражаю. Вам бы хотелось, чтобы я стерпел невежественное презрение к «простому музыканту», не поставив грубияна на место? Чтобы слушал, как оскорбляют не только меня, но и моих богов? Прошу прощения, но даже вы никогда не сможете почувствовать то, что чувствую я, и не сможете понять гнев артиста: для вас он – человек из другой касты.

– Это правда, – с чувством согласилась Кэтрин. – Артист принадлежит к другой, высшей касте, на которую я смотрю снизу вверх.

Клезмер, прежде сидевший за столом, вскочил и, отойдя в дальний конец комнаты, проговорил:

– Благородные чувства. Глубоко признателен. Но все равно мне лучше уехать. Я давно принял это решение. Вы прекрасно обойдетесь без меня: оперетта настолько продвинулась вперед, что дальше пойдет сама собой. А общество вашего мистера Балта подходит мне wie die Faust ins Auge[31]31
  Как кулак – глазу (нем.).


[Закрыть]. Я получил ангажемент из Санкт-Петербурга.

Ответа не последовало.

– Значит, вы согласны, что мне лучше уехать? – с заметным раздражением спросил Клезмер.

– Несомненно, если это подсказывают ваши дела и чувства. Остается только удивляться, что в этом году вы согласились провести у нас так много своего драгоценного времени. Должно быть, в других местах намного интереснее. Я всегда считала ваше пребывание здесь большой жертвой.

– Но с какой стати мне понадобилось приносить себя в жертву? – удивился Клезмер и, сев за фортепиано, заиграл мелодию, сочиненную им на стихи Гейне «Ich hab’ dich geliebt und liebe dich noch»[32]32
  Я любил тебя и до сих пор люблю (нем.).


[Закрыть].

– Это останется тайной, – ответила Кэтрин и от волнения принялась старательно рвать на мелкие клочки лист бумаги.

– И вы не подозреваете никакого мотива? – осведомился Клезмер, скрестив руки на груди.

– Ни единого, который мог бы показаться хоть отчасти справедливым.

– В таком случае объясню. Я оставался здесь потому, что вы для меня – единственная женщина в мире, дама моего сердца, ради которой я готов на любые подвиги.

Руки Кэтрин ослабли и задрожали: пальцы уже не могли рвать бумагу, так же как губы не могли произнести ни слова.

– Это признание было бы с моей стороны величайшей наглостью, если бы я надеялся на взаимность, – продолжал Клезмер. – Но об этом не может быть и речи. Я ни о чем подобном никогда не думал и ни на что не надеялся. Но однажды вы сказали, что обречены подозревать в корысти каждого мужчину, который проявляет к вам особое внимание, а больше всего вас злит то, что каждый пытается делать вид, что ухаживает искренне. Разве вы такого не говорили?

– Вполне возможно, – едва слышно пробормотала Кэтрин.

– Это были горькие слова. Так знайте, что по крайней мере один мужчина, успевший повидать женщин так же много, как цветов в мае, оставался рядом ради вас, а не ради ваших денег. Ему можно верить, поскольку он тот, за кого вы никогда не сможете выйти замуж. Конечно, этим воспользуется другой мужчина, но прошу: не отдавайтесь на съедение такому Минотавру, как Балт. А теперь мне пора собираться в путь. Пойду к миссис Эрроупойнт и принесу свои извинения.

Клезмер встал и решительно направился к двери.

– Вы должны взять с собой эти ноты, – напомнила Кэтрин, указывая на стопку рукописей, лежавшую на столе. – Но почему нельзя выйти замуж за человека, который меня любит и которого люблю я? – спросила она с таким напряжением, которого требует от женщин прыжок с тонущего корабля в спасательную шлюпку.

– Это будет слишком трудно, невыносимо… Вы не справитесь с таким испытанием. Я не стою тех страданий, через которые вам придется пройти. И не приму такой жертвы. Все сочтут этот брак мезальянсом, а я подвергнусь самым жестоким обвинениям.

– Значит, вы боитесь обвинений? А меня пугает только одно: то, что нам придется провести жизнь вдали друг от друга.

Главные слова прозвучали. Исход, о котором мечтали оба, сомнений не вызывал. Оставалось только найти дорогу к желанной цели, и Кэтрин решила избрать самый короткий и прямой путь: отправилась в библиотеку к отцу и матери и заявила, что пообещала Клезмеру выйти за него замуж.

Для миссис Эрроупойнт признание дочери стало ударом. Представьте положение Жана Жака Руссо, который, написав знаменитый трактат «Рассуждение о том, способствовало ли развитие наук и искусств очищению нравов?», вдруг очутился среди дикарей, не знающих, что сырое мясо, которое они предложили ему на завтрак, можно обжарить; или положение Сен-Жюста, страстно обличавшего всякое признание превосходства одного над другим, который получил благодарность за посредственную речь, ничем не отличавшуюся от пространных речей самых тупых патриотов. Примерно в таком же положении оказалась автор «Тассо», когда ее единственная дочь Кэтрин совершила тот самый поступок, которого требовала от Леоноры. Нам сложно жить в полном согласии с собственными теориями и лететь на крыльях своих же слов, если мы ходим по твердой земле и не склонны отказываться от плотных обедов. К тому же давно известно, что приличия в литературе не совпадают с приличиями в реальной жизни. Разумеется, миссис Эрроупойнт желала, чтобы все вокруг складывалось как нельзя лучше. Она не только хотела чувствовать себя на более высоком уровне в литературных вкусах, чем те леди, с которыми общалась, но и стремилась не отстать от них во всех других суждениях. Пока Клезмер представал в облике достойного покровительства музыканта, его странности казались оригинальными, но вполне приемлемыми, однако внезапный взгляд на него как на возможного зятя вызвал жгучий вопрос: что скажут люди? А ведь бедная леди привыкла считать свою Кэтрин образцом совершенства.

В первую минуту миссис Эрроупойнт забыла обо всем на свете от гнева и поспешно произнесла:

– Если Клезмер осмелился сделать тебе предложение, отец прогонит его из дома кнутом. Умоляю, мистер Эрроупойнт, выскажите свое мнение.

Папаша вынул изо рта сигару и отреагировал на событие словами:

– Это нехорошо, Кэт.

– Нехорошо! – воскликнула миссис Эрроупойнт. – Кто в здравом уме подумает, что это хорошо? Вы бы еще сказали, что отравить или удушить – это нехорошо. Ты разыгрываешь комедию, Кэт. Или сошла с ума.

– Я вполне серьезна и в своем уме, мама, а герр Клезмер ни в чем не виноват. Он никогда не думал жениться на мне, но узнав, что он меня любит, я сама объявила ему, что выхожу за него замуж.

– Можешь ничего не объяснять, Кэтрин, – горько возразила миссис Эрроупойнт. – Каждый сочтет своим долгом предположить, что ты сама сделала предложение человеку. Этот то ли цыган, то ли еврей – одним словом, бродяга – никогда не осмелился бы на подобную дерзость.

– Прекрати, мама, – резко ответила Кэтрин, тоже рассердившись. – Мы с тобой прекрасно знаем, что он такой же гений, как Тассо.

– Теперь другие времена, а Клезмер не Тассо, – еще больше распалилась миссис Эрроупойнт. – В твоем сарказме нет иного жала, кроме как надерзить матери.

– Не хочу тебя огорчать, мама. И все же я не променяю счастье на идеи, в которые не верю, и на обычаи, которые не уважаю.

– Значит, ты окончательно утратила чувство долга? Забыла, что ты – наш единственный ребенок и обязана передать огромное состояние в хорошие руки?

– А что такое «хорошие руки»? Мой дед нажил это состояние торговлей.

– Мистер Эрроупойнт, вы собираетесь и дальше молча слушать нелепые рассуждения?

– Я джентльмен, Кэт, и мы с мамой хотим, чтобы ты вышла замуж за джентльмена, – сделав над собой усилие, произнес почтенный отец.

– И за человека, занимающего видное положение в общественных учреждениях страны, – добавила супруга. – Женщина твоего положения имеет серьезные обязательства. А там, где обязательства вступают в конфликт с личными чувствами, она должна следовать за обязательствами.

– Не отрицаю, – ответила Кэтрин, становясь тем холоднее, чем более горячилась матушка. – Однако можно изрекать очень правильные слова и неверно их применять. Люди с легкостью называют священным словом долга только то, чего стремятся добиться от других.

– В таком случае стремление родителей не является для тебя долгом?

– Является, но в границах разумного. И все же, прежде чем отказаться от счастья…

– Поверь, Кэтрин, здесь ты не найдешь счастья, – оборвала ее миссис Эрроупойнт мрачным тоном прорицательницы.

– Хорошо. Прежде чем отказаться от того, что мне кажется счастьем, я хочу услышать более веский довод против, чем желание выдать меня замуж за аристократа или за человека, который верит, что может стать аристократом. Я считаю, что имею право выйти за того, кого люблю и считаю достойным, если этого не запрещает высший долг.

– Кэтрин, долг женщины состоит в том, чтобы не унизить себя. А ты себя унизишь. Мистер Эрроупойнт, может быть, вы объясните своей дочери, в чем именно заключается ее долг?

– Пойми, Кэтрин, этот Клезмер тебе не пара, – послушно проговорил почтенный папаша. – Он не сможет управлять поместьями. Как иностранцу ему чужды наши порядки, и он не обладает ни каплей здравого смысла.

– Не понимаю, папа, при чем здесь это. Английские земли часто переходили в руки чужеземцев – голландских воинов и искателей приключений. Все вокруг твердят, что ловкие мошенники готовы скупить половину земли в этой стране. Разве я могу остановить это?

– Бессмысленно спорить о замужестве как о парламентском билле, – возразил мистер Эрроупойнт. – Мы должны поступать так, как поступают порядочные люди, и обязаны думать о стране и общественном благе.

– Не понимаю, папа, при чем здесь общественное благо? – заявила Кэтрин. – Почему от наследницы ждут, что она непременно передаст накопленное торговлей состояние в руки аристократа? Нелепое смешение устаревших обычаев с ложными амбициями. Я бы назвала это скорее общественным злом, чем благом.

– Все это пустая софистика, Кэтрин, – заключила миссис Эрроупойнт. – Если ты не желаешь выходить замуж за аристократа, это не причина выходить за шута или шарлатана.

– Не могу понять, мама, что вы хотите этим сказать.

– Разумеется, не можешь, – подтвердила миссис Эрроупойнт с презрением. – Ты пала так низко, что мы больше не в состоянии понять друг друга.

– Человек, подобный Клезмеру, не может жениться на таком состоянии, каким обладаешь ты, Кэт, – вставил мистер Эрроупойнт. – Это недопустимо.

– И, разумеется, этого не будет, – властно постановила миссис Эрроупойнт. – Где этот самозванец? Пусть его позовут.

– Я не могу допустить, чтобы он выслушивал оскорбления, – наотрез отказалась Кэтрин. – Тем более что все ваши усилия бесполезны.

– Полагаю, ты захочешь, чтобы он узнал, что, женившись на тебе, он не получит ни центра, – предупредила матушка.

– Конечно. Если это так, то пусть услышит.

– В таком случае лучше позови его.

Кэтрин вошла в музыкальную комнату и произнесла одно слово:

– Пойдемте.

Она не сочла нужным подготовить Клезмера к предстоящему разговору.

– Герр Клезмер, – начала миссис Эрроупойнт с презрительным величием, – нет необходимости повторять то, что произошло между нами и нашей дочерью. Мистер Эрроупойнт ознакомит вас с нашим решением.

– Ваш брак не подлежит обсуждению, – произнес мистер Эрроупойнт, пребывая в затруднении, облегчить которое не могла даже сигара. – Это дикий, безрассудный шаг. Дуэли случались и по значительно меньшим поводам.

– Вы низменно злоупотребили нашим доверием, – вклинилась миссис Эрроупойнт, не в силах возложить груз разговора на плечи мужа.

Клезмер с выражением безмолвной иронии поклонился.

– Ваше притязание на руку нашей дочери смешно. Вам лучше о ней забыть и немедленно покинуть наш дом, – продолжил мистер Эрроупойнт, желая обойтись без упоминания о деньгах.

– Я не могу отказаться без согласия вашей дочери, – парировал Клезмер. – Мы с ней помолвлены.

– Бесполезно обсуждать этот вопрос, – снова подала голос миссис Эрроупойнт. – Мы никогда не дадим согласия на этот нелепый брак, а если Кэтрин ослушается, лишим ее наследства. Вы не получите ее состояние, и должны это знать.

– Мадам, богатство – единственный недостаток, который я с сожалением нахожу в вашей дочери. Но должен спросить, не считает ли она меня недостойным жертвы.

– Потеря наследства для меня не жертва, – ответила Кэтрин. – Только не хотелось бы расстраивать маму и папу. Я всегда считала богатство моим злым роком.

– Значит, ты намерена нас ослушаться? – спросила миссис Эрроупойнт.

– Я намерена выйти замуж за герра Клезмера, – твердо ответила Кэтрин.

– Ему лучше не рассчитывать на нашу жалость: мы никогда тебя не простим, – заявила миссис Эрроупойнт.

– Мадам, – проговорил Клезмер, – определенные причины не позволяют мне ответить на ваши оскорбления, но поймите: ни вы, ни ваше богатство не имеют для меня никакой цены. Я артист и не променяю свое положение ни на какое другое. Я в состоянии содержать вашу дочь, и не желаю иных изменений в жизни, кроме ее постоянной близости.

– И все же вы покинете наш дом, – подвела итог миссис Эрроупойнт.

– Немедленно, – с поклоном подтвердил Клезмер и вышел из комнаты.

– Мама, пусть между нами не останется неопределенности. Я считаю себя обрученной с герром Клезмером и собираюсь выйти за него замуж, – в свою очередь заключила Кэтрин.

Миссис Эрроупойнт отвернулась и махнула рукой, требуя, чтобы дочь оставила ее.

– Все это замечательно, – заговорил мистер Эрроупойнт, когда Кэтрин ушла. – Но какого черта нам делать со всем этим хозяйством?

– Есть Гарри Брендалл. Он может взять твое имя.

– Гарри Брендалл спустит все сразу, не задумываясь, – заключил мистер Эрроупойнт, зажигая новую сигару.

Таким образом обстояли дела в Кветчем-Холле, когда герр Клезмер выехал оттуда.