Текст книги "Даниэль Деронда"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 51 страниц)

Глава IV

День, когда Гвендолин Харлет вышла замуж и стала миссис Грандкорт, выдался ясным и солнечным, но солнце стояло низко и листья покрылись легким инеем. Процессия невесты выглядела живописно, и почти все жители деревни Пенникот выстроились на обочинах ведущей к церкви дороги. Свадебную церемонию провел давний друг пастора, а сам мистер Гаскойн выступил в роли отца, чем чрезвычайно украсил процессию. Внимательные наблюдатели отметили, что только два лица хранили следы печали: миссис Дэвилоу и Анны. Нежные веки матушки покраснели, как будто она проплакала половину ночи. Впрочем, это обстоятельство никого не удивило: каким бы блестящим ни был брак, ей предстояло расстаться со старшей дочерью, украшавшей ее собственную жизнь и жизнь остальных детей. Труднее казалось понять, что беспокоило Анну, ведь платье подружки невесты необыкновенно ее украшало. Все остальные участники церемонии сияли радостью – и особенно невеста. Толпа зрителей признала, что осанкой и манерой держаться она в полной мере соответствовала «титулованной особе», а вот лицо казалось бледноватым. Но поскольку и сам жених особой свежестью не отличался, пара выглядела особенно гармоничной. Во всяком случае, жених казался глубоко влюбленным; оставалось лишь надеяться, что он никогда не поставит жене в вину намерение стать гувернанткой и решение матушки поселиться в коттедже Сойера – иными словами, превратности судьбы, вызвавшие в деревне немало толков. Четырнадцатилетняя дочка мельника не могла поверить, что знатные джентльмены плохо относятся к женам, однако мать наставительно ей заметила:

– Ох, детка, мужчины всегда остаются мужчинами: знатные или простые – все одинаковы. Помню, я слышала от своей матери, что сквайр Пелтон приводил в комнату жены собак и для ее устрашения хлестал их длинным кнутом. А моя мать тогда как раз служила в доме горничной.

– История не для свадьбы, миссис Гердл, – возразил портной. – Ссора может закончиться кнутом, но ведь начинается всегда с языка, а уж в этом женщины всегда первые.

– Господь дал нам язык, чтобы говорить. Для чего же еще? – заметила миссис Гердл. – Потому что не хотел, чтобы вы все и всегда делали по-своему.

– Насколько я могу судить по рассказам джентльмена, который ухаживает за лошадьми в Оффендине, – продолжил портной, – этот мистер Грандкорт не слишком разговорчив. Он считает, что все должно быть сделано в наилучшем виде без его приказов.

– Значит, любит кнут, готова поспорить. Зато уж она остра на язык, это точно. Смотрите, выходят вместе!

– Какие у нее необыкновенные глаза! – восхитился портной. – Как посмотрит, сразу хочется смеяться.

Действительно, никогда еще Гвендолин не двигалась так плавно и изящно, а миндалевидные глаза никогда не блестели так ярко. Конечно, этот блеск мог быть вызван горестным волнением или страданием, однако в это утро невеста не испытывала страданий, а находилась в том состоянии, в котором стояла возле рулетки, когда первый раз увидела Деронду. Главным ощущением было удовольствие: душевная тревога, вызванная в последнее время проснувшейся совестью, была заглушена сознанием удовлетворенного тщеславия и жажды роскоши, убить которые мог только медленно действующий яд. Этим утром Гвендолин не раскаивалась в том, что приняла предложение Грандкорта, и предавалась упоению блестящей церемонии, где ей принадлежала главная роль. Все мысли, постоянно тревожившие разум в течение последнего времени: что она поступает плохо, что ее ждет наказание, что женщина, которой она дала обещание, в печали и отчаянии думает о ней со справедливым осуждением, что проницательный мистер Деронда скорее всего презирает ее за брак с Грандкортом, и, главное, что связывающая ее с мужем бечева, которую она прежде держала в руке, только что обвилась вокруг шеи, – все эти тревожные переживания утратили силу перед осознанием того, что она стоит у игорного стола жизни, в центре всеобщего внимания, рискнув всем, только чтобы сорвать большой куш или в пух и прах проиграться. Сегодня утром Гвендолина не допускала возможности поражения и верила, что, заручившись официальной силой брака, которой многие женщины не умеют пользоваться, получит новую власть над обстоятельствами. Бедная Гвендолин! Кое-кто ее всегда осуждал за слишком практичный взгляд на мирские дела, но с высоко поднятой головой гордой плавной походкой она шествовала среди иллюзий и все же подсознательно ощущала легкое опьянение этим неожиданным торжеством.

– Слава богу, ты выдержала церемонию, дорогая! – проговорила миссис Дэвилоу, помогая дочери снять белое подвенечное платье и надеть дорожный костюм. Бедная матушка приняла на себя все волнение, и это удвоило решимость Гвендолин превратить утро венчания в триумф.

– Ты сказала бы то же самое, если бы я отправилась к миссис Момперт, дорогая, бедная, неисправимая мама! – воскликнула Гвендолин и, немного отступив, раскинула руки, чтобы показать себя во всей красе. – Перед тобой миссис Грандкорт! Чего еще ты можешь для меня желать? Ведь ты чуть не умерла от расстройства, пока думала, что мне не стать супругой этого человека.

– Тише! Ради бога, тише, дитя мое! – почти шепотом взмолилась миссис Дэвилоу. – Как я могу не грустить, расставаясь с тобой? Однако ради твоего счастья я готова с радостью стерпеть даже разлуку.

– Нет-нет, не с радостью, мама! – покачав головой и ослепительно улыбнувшись, возразила Гвендолин. – Ты не можешь ничего терпеть радостно. Печаль – твой любимый соус, без него ты есть не умеешь. – Обняв мать за плечи и осыпав поцелуями сначала одну щеку, потом другую, она весело добавила: – Ты готова печалиться из-за того, что я буду все получать по первому желанию и наслаждаться роскошью: прекрасными домами, лошадьми, бриллиантами… Стану леди и буду представлена ко двору, но при этом не перестану любить тебя больше всех на свете!

– Моя добрая девочка! Но я не стану ревновать, если ты полюбишь мужа больше, чем меня, а он непременно захочет быть первым.

Гвендолин очаровательно поморщилась.

– Довольно смешное желание. Но я не собираюсь обращаться с ним плохо, если он того не заслужит.

Мать и дочь крепко обнялись, и, не в силах подавить подступающие рыдания, Гвендолин пробормотала:

– Как хочется, чтобы ты поехала со мной, мамочка.

Однако слезы на длинных ресницах лишь добавили ей очарования.

Священник проводил племянницу до экипажа.

– До свидания, дорогая. Да благословит тебя Господь! Скоро увидимся.

Вернувшись к миссис Дэвилоу, он торжественно заключил:

– Возблагодарим Бога, Фанни. Девочка заняла достойное положение, на которое я не осмеливался надеяться. Мало кого из женщин выбирают всецело ради их личных достоинств. Ты должна чувствовать себя счастливой матерью.

Новобрачные проехали около пятидесяти миль по железной дороге и уже в сумерках прибыли в поместье Райлендс. Посмотрев в окно экипажа, Гвендолин увидела длинную извилистую аллею, обрамленную вечнозелеными растениями, обширные луга и кое-где живописно заросшие кустарником холмы. Наконец на фоне старинных деревьев показался большой белый дом с изящной террасой.

Во время путешествия Гвендолин пребывала в хорошем расположении духа и без умолку щебетала, по-видимому, игнорируя перемены в их с Грандкортом взаимоотношениях. Возбуждение еще больше увеличилось при проезде через парк. Что заставило сердце биться чаще – созерцание новых пейзажей или почти невероятное исполнение девичьей мечты стать важной особой? Но, может быть, сердце трепетало из-за некоего смутного предчувствия, страха за неведомое будущее?

Возле ворот она вдруг замолчала, а когда муж провозгласил: «Ну вот мы и дома!» – и впервые поцеловал ее в губы, почти этого не заметила, как не замечают обычного приветствия во время захватывающего представления. Разве стремительная жизнь Гвендолин на протяжении последних трех месяцев не была представлением, на котором ее совесть присутствовала в качестве удивленного зрителя? На смену возбуждению пришло оцепенение.

Дом встретил ярким светом, теплом, коврами на полу и на стенах, старинными портретами в полный рост, греческими статуями и преданностью усердных слуг. Впрочем, слуг оказалось не много: к тем, кто постоянно следил за домом, добавилось лишь несколько человек из Диплоу. Грандкорт проводил Гвендолин по пропитанному легким ароматом коридору до двери, которая вела светлую, уютную комнату.

– Вот наша спальня, – проговорил Грандкорт. – Здесь можно спокойно отдохнуть. Обедать будем рано.

Он поцеловал ее руку и удалился более влюбленным, чем ожидал.

Сняв шляпу и накидку, Гвендолин упала в кресло возле пылающего камина и увидела свое отражение в зеркале. В этот момент в будуар вошла экономка – как показалось Гвендолин, с намерением посмотреть на новую госпожу Райлендса, однако та, поклонившись, пояснила:

– Вот эту посылку, мадам, мне приказали отдать вам в руки, когда рядом никого не будет. Тот, кто ее принес, сказал, что это подарок мистера Грандкорта.

Гвендолин подумала, что скорее всего это те самые бриллианты, которые Грандкорт обещал подарить ей после свадьбы, и развернула посылку.

Действительно, в ней таилась шкатулка для ювелирных украшений. Теперь уже не оставалось сомнений, что это бриллианты. Однако, открыв шкатулку, Гвендолин в первую очередь увидела лежавшее сверху письмо и сразу узнала почерк. Точно так же в шкатулке могла свернуться клубком гадюка. Сердце оборвалось, мгновенно забрав силы, а когда Гвендолин открыла письмо, тонкий листок задрожал вместе с ослабевшими пальцами. Ровные строчки были полны неутолимой злобы.

«Эти бриллианты некогда с пылкой любовью были отданы Лидии Глэшер, а теперь она отсылает их вам. Вы нарушили данное слово, чтобы получить то, что принадлежало ей. Возможно, вы надеетесь стать такой же счастливой, какой была она, и иметь таких же красивых детей, которые лишат наследства ее детей, но Бог справедлив, чтобы допустить это. Сердце мужчины, за которого вы вышли замуж, давно увяло. Его молодая любовь принадлежала мне, и ее вы не сможете отнять так же, как отняли все остальное. Эта любовь уже мертва, но та могила, где вместе с моим счастьем будет похоронено и ваше, – это я. Я предупреждала вас, но все-таки вы приняли решение причинить боль мне и моим детям. Он собирался жениться на мне, и если бы вы не нарушили обещание, рано или поздно женился бы. Наказание неизбежно, и я всем сердцем желаю, чтобы вы его получили.

Покажете ли вы это письмо ему, чтобы еще больше настроить его против меня и окончательно погубить меня и моих детей? Захотите ли стоять перед мужем в этих бриллиантах, когда и в ваших, и в его мыслях будут звучать эти слова? Позволит ли он вам жаловаться после того, как сделал вас несчастной? Преднамеренное зло, которое вы мне причинили, навсегда останется для вас проклятием».

Гвендолин снова и снова перечитывала ужасные слова, а потом бросила письмо в камин. Шкатулка соскользнула с колен, и бриллианты рассыпались по полу. Не обратив на это внимания, Гвендолин беспомощно откинулась в кресле. В этот момент в зеркале отражалась окаменевшая от ужаса, белая как мрамор женщина, однако, подойдя ближе, вы бы заметили, как дрожат ее губы и руки. Так она просидела долго, осознавая лишь то, что прочитала в письме, каждое слово которого повторяла бессчетное количество раз.

Поистине это были отравленные бриллианты, и яд проник в несчастное молодое создание.

Спустя долгое время раздался стук в дверь, и в комнату вошел безупречно одетый к обеду Грандкорт. Вид его вызвал новое нервное потрясение, и Гвендолин начала пронзительно, истерично кричать. Муж ожидал увидеть ее нарядной и улыбающейся, а застал мертвенно-бледной, вопящей от ужаса в окружении рассыпанных по полу бриллиантов. Был ли это припадок безумия?

Глава V

Вернувшись в Лондон, Деронда заверил сэра Хьюго, что ясно дал понять Грандкорту: тот может получить пятьдесят тысяч фунтов за отказ от далекой и не абсолютно бесспорной перспективы, – однако Грандкорт не выразил определенного согласия, но явно был намерен поддерживать дружеские отношения.

– А какое впечатление при ближайшем рассмотрении произвела его будущая жена? – поинтересовался сэр Хьюго.

– Более благоприятное, чем в Лебронне. Рулетка была для нее не лучшим фоном: она придавала ей какой-то демонический вид. В Диплоу она предстала гораздо женственней и привлекательней – не такой жесткой и хладнокровной. По-моему, даже глаза приобрели другое выражение.

– Не флиртуй с ней слишком открыто, Дэн, – посоветовал сэр Хьюго, желая казаться дружелюбно-игривым. – Если приведешь Грандкорта в ярость во время их визита в Аббатство на Рождество, то расстроишь мои планы.

– Я могу остаться в городе, сэр.

– Нет-нет. Леди Мэллинджер и дети без тебя не обойдутся. Только не хулигань. Впрочем, если сможешь спровоцировать дуэль и убить Грандкорта – ради этого стоит стерпеть небольшое неудобство.

– Кажется, вы никогда не видели меня флиртующим, – ответил Деронда, ничуть не развеселившись.

– О, неужели? – наигранно удивился сэр Хьюго. – Ты всегда смотришь на женщин с нежностью, а говоришь словно иезуит. Ты опасный парень, своего рода Ловелас, способный заставить всех Кларисс бегать за ним, вместо того чтобы бегать самому.

Какой смысл испытывать раздражение от безвкусной шутки? И все же слова сэра Хьюго рассердили Деронду, однако он обрадовался, что баронет не знает о выкупе ожерелья: в противном случае не преминул бы пошутить и по этому поводу.

Он решил в будущем вести себя осторожнее – например с Майрой, которую собирался навестить впервые после возвращения из Лебронна. Майра, несомненно, то существо, к которому трудно было не проявить нежный интерес как во взглядах, так и в словах.

Миссис Мейрик не замедлила написать Деронде о жизни девушки в семье.

«С каждым днем мы все больше к ней привязываемся. По утрам то и дело поглядываем на дверь, ожидая, когда выйдет Майра, а потом смотрим и слушаем так, словно она явилась из неведомой страны. До сих пор с ее уст не сорвалось ни единого слова, которое позволило бы усомниться в искренности. Она вполне довольна жизнью и исполнена благодарности. Дочери учатся у нее пению и надеются найти других учениц, поскольку Майра не желает есть чужой хлеб, а намерена работать, как мои девочки. Мэб утверждает, что с ней наша жизнь превратилась в сказку, и боится лишь того, что Майра снова превратится в соловья и улетит. Голос ее совершенен: не громкий и не сильный, а проникновенный и мягкий, как мысли о прошлом. Подобные прекрасные голоса по душе таким старушкам, как я».

Однако миссис Мейрик умолчала, что Эми и Мэб ходили вместе с Майрой в синагогу и сочли иудейскую веру гораздо менее подходящей их новой подруге, чем Ребекке – героине романа Вальтера Скотта. Из деликатности они ничего не сказали Майре, так как она слишком трепетно относилась к религии, чтобы беззаботно рассуждать на эту тему, однако спустя некоторое время Эми, как истинный реформатор, не смогла удержаться от вопроса:

– Прости, Майра, но неужели тебе кажется правильным, что женщины у вас сидят отдельно на балконе и за решеткой?

– Я никогда об этом не думала, – с легким удивлением ответила та.

– И тебе нравится, что мужчины остаются в шляпах? – поинтересовалась Мэб, намеренно касаясь мелочей.

– О да. Мне нравится все, что я там вижу: это вызывает знакомые чувства, с которыми я никогда и ни за что не расстанусь.

После подобных ответов любая критика религии и ее обрядов показалась этим добрым людям негостеприимной и жестокой. Религия для Майры была чувством, а не догматом.

– Она считает себя очень плохой иудейкой, потому что почти не знает историю и традиции своего народа, – заключила Эми, когда Майра ушла в свою комнату. – Может быть, эта вера постепенно пройдет, и тогда она примет христианство, как все, особенно если очень полюбит нас и не найдет свою мать. Странно, что теперь еще исповедуют иудейскую религию.

– О-хо-хо! – воскликнула Мэб. – Если бы только я не была такой ужасной христианкой! Разве способна отвратительная христианка, которая то и дело все роняет, обратить в свою веру прекрасную, безупречную иудейку?

– Наверное, я злая, – заметила рассудительная Кейт, – но думаю, что было бы лучше, если бы ее мать так и не нашлась. Может выясниться что-нибудь неприятное.

– Не думаю, дорогая, – произнесла миссис Мейрик. – По-моему, Майра уродилась в маму. Только представь, как та будет рада возвращению чудесной дочери! Но, судя по всему, материнские чувства в расчет не идут, – она лукаво взглянула на дочерей, – а мертвая мать более заслуживает уважения, чем живая.

– Что же, пусть так, мамочка, – возразила Кейт, – но мы предпочли бы видеть тебя живой, пусть это и заставило бы нас питать к тебе меньшее почтение.

Не только члены семейства Мейрик, чьи разносторонние знания были поверхностными, но даже Деронда с его мужской ученостью понимал, что почти ничего не знает об иудаизме и еврейской истории. Этот народ считали избранным ради блага других, а его образ мысли рассматривался как прямая противоположность того, чем оно должно было быть. Подобно остальным обывателям Деронда видел в иудаизме всего лишь отжившую окаменелость, глубокое изучение которой предоставлялось специалистам, однако в ужасе бежавшая от отца и страстно желавшая найти мать девушка заставила его принять неведомую прежде реальность. Оказалось, что иудаизм до сих пор наполняет жизнь людей, оставаясь единственным постижимым облачением мира. В бесцельных прогулках вместе с сэром Хьюго Даниэль начал искать глазами синагоги и книги, в названии которых упоминались иудеи. Подобное пробуждение нового интереса – осознание собственного невежества там, где считал себя непогрешимым, – представляло собой самое эффективное лекарство от скуки, которое, к сожалению, невозможно получить по рецепту врача. Но Деронда носил его в себе, отчего легко переносил недели праздности. Во время путешествия он впервые посетил синагогу во Франкфурте, где компания провела один день. Ему уже доводилось бывать в гетто, и в памяти сохранились живописные старинные дома, но сейчас его привлекали человеческие типы их обитателей. Мысленно сопоставляя их с прошлым народа, он невольно проникался сочувствием, которое помогло утвердиться некоторым чертам его характера, достойным внимания тех читателей, кого интересует будущее Даниэля Деронды. Действительно, если молодой человек хорош собой, не отличается эксцентричностью манер, обладает достойным джентльмена образованием и солидным доходом, то не принято проявлять нескромный интерес к образу его мыслей и вкусам. Он вполне может существовать как приятный член общества, не проходя особого контроля со стороны окружающих. Но в свое время, когда молодой человек станет неопрятным и тучным, его особенности обратят на себя внимание, и будет считаться благом, если они не вызовут острых возражений со стороны большинства. Однако любой, кто желает понять воздействие последующих событий на Деронду, должен немного больше узнать о том, каким он был в двадцать пять лет.

Так получилось, что впечатлительность натуры часто делала Деронду загадочным для друзей и придавала очевидную неопределенность его чувствам. Рано проявившиеся душевные качества – эмоциональность и склонность к размышлениям – развили в нем способность находить привлекательную сторону в любом предмете, что удерживало его от любых решительных действий. Как только он склонялся к антагонизму, пусть даже в мыслях, то сразу казался себе сабинским воином: копье его не встречало ничего, кроме плоти близких и любимых. Его воображение до такой степени привыкло воспринимать мир таким, каким его видели другие, что стойкая защита чего бы то ни было за исключением случаев открытого притеснения была для него невозможна. Многостороннее сопереживание в конце концов принимало характер рефлективного анализа, который был способен нейтрализовать всякое сочувствие. Мало кто обладал таким внутренним балансом, как Деронда. Благодаря этому балансу он был пылким демократом в своем сочувствии к народу и в то же время строгим консерватором, опирающимся на свои привязанности и игру воображения, проявлял ненасытный интерес к рассуждениям о правительстве и религии, но не желал расстаться с давно устоявшимися формами, которые вызывали в нем теплые чувства и воспоминания, не уничтожаемые никакими аргументами. Деронда подозревал себя в излишней любви к слабым и побежденным и чувствовал отвращение к успеху, отрицание которого иногда нарушает общее благо. И все же страх впасть в безрассудную слепую ненависть заставлял его оправдывать привилегированные классы, сторониться горечи неудачников и осуждающего тона непризнанных реформаторов. Склонность к слишком рефлективному сочувствию угрожала парализовать в нем то неприятие зла и ту разборчивость в дружбе, которые являются главными условиями нравственной силы.

В последние годы, ставшие временем сознательного мужания, Деронда настолько ясно понимал особенности своего характера, что страстно ждал какого-нибудь или внешнего события, или внутреннего пробуждения, способного направить его на определенный путь и сконцентрировать на одном предмете всю свою энергию. Он терял интерес к знаниям, не питал практических честолюбивых замыслов, если и то и другое не совпадало с его эмоциональным настроем. Словно убежища потерянных душ, он боялся той мертворожденной культуры, которая превращает Вселенную в бесконечную череду ответов на вопросы; человек, зная понемногу обо всем, забывает сущность всего – как будто ему, например, не положено знать об аромате ничего, кроме самого аромата, которого он не чувствует.

Но как и откуда должно было явиться столь необходимое событие, способное оправдать в его глазах пристрастность к одному предмету и сделать его, Даниэля, таким, каким он хотел, но пока не мог стать, – органичной частью светской жизни, а не блуждающим в ней тоскливым бесплотным духом, движимым смутной любовью к общественному благу, но не имеющим определенного применения к реальному братству людей? Он не хотел жить, не улучшив мир, но как это сделать? Видеть свой путь – это одно, но пройти его от начала до конца – совсем другое. Одну из причин этих трудностей Деронда видел в том, что ни происхождение, ни воспитание не предъявили ему особых требований и не внушили определенных родственных уз. Однако он не пытался скрыть от себя, что, впадая в состояние задумчивого оцепенения, все дальше и дальше ускользал от той практической, энергичной жизни, освещенной блеском идеального чувства, которую считал единственно для себя приемлемой.

Подобные мысли постоянно блуждали в голове Деронды, пока он изучал право или небрежно поддерживал светскую беседу. Тем временем ни за одно конкретное дело он не брался с должным рвением и настойчивостью. Пример, не заслуживающий восхищения и недостойный считаться идеалом, – скорее предвестник переходной эпохи, которую с патриархальных времен проходят многие молодые люди с большим или меньшим количеством синяков, если не увечий.

Нам уже известно, что под спокойной внешностью скрывался жар, позволявший остро чувствовать поэзию в повседневных событиях. Образы гетто с его старинными домами вызвали у Даниэля чувство единения с неведомым миром и заставили задуматься о двух периодах нашей исторической жизни: о робком зарождении верований со свойственными им формами выражения и об их медленном, грустном разрушении. Покрывающая руины пыль рождает в обостренном восприятии сознание былого величия и торжества жизни, от которого остались только скорбные воспоминания.

Даниэль покинул гетто и продолжил неспешный путь, наслаждаясь теплым вечерним воздухом и постоянно оглядываясь в поисках синагоги. Чувство отвращения, которое вызвали в нем несколько незначительных, но безобразных инцидентов, он подавил в самом зародыше. Так, заглянув в небольшую книжную лавку, чтобы узнать, в котором часу в синагоге начинается служба, он был почтительно встречен одним пронырливым еврейским юношей. Тот сердечно выслушал вопрос и направил Деронду в старинную ортодоксальную синагогу, при этом обманув не хуже истинного тевтона. Он любезно рекомендовал Даниэлю совершенно не пользовавшуюся спросом книгу как nicht so leicht zu bekommen[37]37
  Которую нелегко достать (нем.).


[Закрыть] и безжалостно завысил цену.

Деронда встречал немало евреев странного вида, отнюдь не лишенных коварства и едва отличавшихся от христиан столь же сомнительной порядочности. В последнее время, размышляя о родственниках Майры, он с какой-то тревогой думал о низшем классе евреев. Но если бы мы больше сравнивали, то не так бы удивлялись и возмущались при встрече с евреями и другими инакомыслящими, чья жизнь не совсем согласуется с их вероучением. В тот вечер Деронда начал осознавать, что впадает в несправедливое и нелепое преувеличение, а потому призвал на помощь спасительное сравнение: лишний заплаченный им талер не уменьшил ни его интереса к судьбе еврейского народа, ни желания отыскать синагогу. Как бы там ни было, на закате солнца он вошел в старинное здание вместе с многочисленными приверженцами ортодоксальной веры.

Он сел в одном ряду с пожилым, почтенного вида человеком – на достаточном расстоянии, чтобы время от времени на него посматривать. Пышная белая борода и фетровая шляпа обрамляли удивительно тонкий профиль, который с равным успехом мог принадлежать как еврею, так и итальянцу. Человек тоже обратил внимание на Деронду, и, наконец, их взгляды встретились – для незнакомых людей момент не самый приятный, а потому Деронда отвернулся, однако тут же получил раскрытый на нужной странице молитвенник и был вынужден поклониться в знак благодарности. Наконец паства собралась, проповедник взошел на кафедру, и служба началась. Немецкий перевод религиозного текста подсказал, что звучали главным образом псалмы и отрывки из Ветхого Завета, и Деронда погрузился в очарование литургии, воздействующей независимо от произносимых слов подобно «Мизерере» Аллегри или «Магнификату» Палестрины.

Мелодичное пение хора мальчиков, монотонный звучный голос проповедника, благочестивое покачивание голов прихожан, простота здания и убожество внутреннего убранства зала, где проникшая в сознание половины человечества и вызвавшая к жизни прекрасные формы вероисповедания религия рождала отдаленное, смутное эхо, – все это произвело на Деронду такое сильное впечатление, какого он не ожидал.

Однако когда благочестивые речи стихли и пришли в движение вульгарные фигуры с безразличными лицами, Деронда разочарованно понял, что, возможно, никто не разделял его чувств, и только для него служба не стала скучной рутиной. Деронда поклонился своему любезному соседу и вместе со всеми направился к выходу. В этот момент он почувствовал, что кто-то опустил руку на его плечо, обернулся с неприязнью, которую неизменно вызывает подобное притязание, и увидел того самого соседа. Почтенный господин обратился к нему по-немецки:

– Простите, молодой джентльмен… позвольте узнать ваше имя… кто ваша матушка…

Деронда, осторожно освободившись от руки незнакомца, холодно ответил:

– Я англичанин.

Незнакомец смерил его полным сомнения взглядом, приподнял шляпу и удалился. То ли понял, что ошибся, то ли обиделся. По пути в гостиницу Деронда попытался справиться с беспокойством, убеждая себя, что не мог поступить иначе. Разве он имел право признаться совершенно незнакомому человеку, что не знает имени матери? Тем более вопрос старика был ничем не оправдываемой грубостью, продиктованной скорее всего сходством Деронды с другим молодым человеком. Даниэль успокоил себя, назвав этот случай банальным, однако именно из-за этой встречи не рассказал Мэллинджерам о посещении синагоги. Деронда вообще скрывал от сэра Хьюго все, что баронет мог бы назвать энтузиазмом в духе Дон Кихота. На свете нашлось бы мало людей более добрых, чем сэр Хьюго: в своем великодушии, особенно по отношению к женщинам, он часто совершал поступки, которые другие назвали бы романтическими; однако сам никогда не считал их таковыми, да и вообще не принимал всерьез попыток объяснить чьи-либо действия возвышенными мотивами. В этом заключалось принципиальное различие между ним и Дерондой.

Вскоре Деронда вернулся в Англию и предупредил миссис Мейрик о своем визите. Майру он застал в обществе хозяйки дома и Мэб. Изящно уложенные волосы, чистенькое платье и счастливое выражение лица, в котором художнику ничего не пришлось бы менять, если бы он пожелал изобразить героиню ангелом, возвещающим: «Мира земле и доброй воли людям», – все в ней составляло милый взгляду Деронды контраст с отчаянием во время их первой встречи. Майра тоже подумала об этом и сразу после приветствия сказала:

– Смотрите, как разительно я отличаюсь от того несчастного существа у реки! А все потому, что вы нашли меня и устроили наилучшим образом.

– Найти вас было огромным счастьем, – ответил Деронда. – Любой другой мужчина с радостью сделал бы то же, что сделал я.

– Нет, так не следует об этом говорить. – Майра серьезно и решительно покачала головой. – Я думаю о том, что произошло на самом деле. Только вы, и никто другой, нашли меня и проявили необыкновенную доброту.

– Я согласна с Майрой, – поддержала ее миссис Мейрик. – Нельзя поклоняться всякому встречному.

– Тем более что любой другой не привез бы меня к вам, – добавила Майра, улыбнувшись доброй хозяйке. – Мне приятнее быть с вами, чем с кем-то другим. Конечно, кроме мамы. Интересно, есть ли на свете бедный птенец – потерявшийся и не способный летать, – которого подобрали и посадили в теплое гнездо к любящей матери и добрым сестрам? А те приняли найденыша так естественно, словно он всегда с ними жил. Раньше мир никогда не казался мне таким счастливым и добрым, как сейчас. – Она на миг задумалась и добавила: – Иногда даже становится немножко страшно.

– Чего же вы боитесь? – с тревогой спросил Деронда.

– Боюсь, что на улице сверну за угол и увижу отца. Ужасно, что встреча с ним так меня пугает. И в этом заключается моя единственная печаль. – Она грустно вздохнула.

– Подобная встреча маловероятна, – заверил Деронда, в глубине души желая, чтобы так оно и было в действительности, и поспешил воспользоваться случаем: – Вы бы очень опечалились, узнав, что не сможете найти свою матушку?

Майра задумалась, устремив взгляд на противоположную стену, где висели гравюры, потом посмотрела на Деронду и твердо произнесла:

– Хочу, чтобы мама знала, что я всегда ее любила и люблю. Если она жива, я хочу ее утешить. Может быть, она умерла. Если это так, то я хочу узнать, где она похоронена и где живет мой брат, чтобы вместе с ним ее вспомнить. Я постараюсь не горевать, ведь долгие годы считала ее мертвой. Как и раньше, я буду хранить ее образ в своем сердце. Разлучить нас нельзя. Думаю, я ни в чем перед ней не виновата и всегда старалась не делать того, что могло бы ее огорчить. Единственное, о чем она могла бы сожалеть, – что я не стала хорошей иудейкой.