Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 163 (всего у книги 174 страниц)

Глава 7

Нью-Йорк, 25 сентября 1937 года.

Осень в Нью-Йорке в тот год пришла рано, но была мягкой. Солнце еще щедро заливало улицы Манхэттена, отражаясь в тысячах окон небоскребов. Пятая авеню, Парк-авеню, Мэдисон-авеню – все главные артерии города заполняли потоки автомобилей: длинные черные «Паккарды» и «Кадиллаки» миллионеров, желтые такси с шашечками, грузовики с товарами для универмагов, скромные «Форды» и «Шевроле» среднего класса. Водители нажимали на клаксоны, регулировщики в белых перчатках и фуражках поднимали жезлы, направляя движение на перекрестках. Пешеходы шагали быстро, по-нью-йоркски: мужчины в двубортных костюмах серого, синего или коричневого цвета, с жилетами, галстуками в полоску или с узором, в фетровых шляпах fedora или homburg. Женщины в платьях с подплечниками, узкой талией и юбками чуть ниже колена, в туфлях на среднем каблуке, с сумочками на цепочке и маленькими шляпками, украшенными вуалью, перьями или искусственными цветами.

На углах улиц мальчишки-газетчики в кепках и подтяжках выкрикивали заголовки из свежих выпусков «Нью-Йорк Таймс», «Дейли Ньюс», «Геральд Трибьюн»: «Рузвельт призывает к умиротворению агрессоров!», «Биржевые котировки идут вверх после летнего спада!».

Воздух наполняли знакомые городские запахи: горячие претцели и каштаны от уличных торговцев, кофе из маленьких кафе, легкий аромат духов от проходящих дам.

В Центральном парке, огромном зеленом оазисе среди бетона и стали, листья на кленах, дубах и вязах только начинали желтеть по краям. Семьи прогуливались по широким аллеям, дети катали обручи или играли в мяч на лужайках, пожилые пары сидели на скамейках с газетами, молодые люди катались на лодках по озеру или кормили уток хлебом.

В зоопарке посетители собирались у вольеров со львами, слонами и обезьянами. Дальше на севере, в Гарлеме, из открытых окон квартир доносилась музыка – джазовые пластинки или живые репетиции. На Уолл-стрит биржевые маклеры в полосатых костюмах обсуждали в конторах последние сделки: акции «Дженерал Моторс», «Стандарт Ойл», «Юнайтед Стейтс Стил» медленно восстанавливались после августовского падения. Обеденные перерывы люди проводили в ближайших ресторанах, где подавали устрицы на льду, стейки с кровью, картофель фри и яблочный пирог.

В самом центре этого бурлящего мира возвышался отель «Уолдорф-Астория» – легендарный комплекс на Парк-авеню между 49-й и 50-й улицами. Старое здание 1893 года соединялось с новым, построенным в 1931-м, длинным роскошным коридором под названием «Пикок-элли». Новая башня в стиле ар-деко достигала сорока семи этажей, фасад из светлого гранита и терракоты украшали бронзовые орнаменты, барельефы и геометрические узоры.

У главного входа стояли швейцары в красных ливреях с золотыми галунами и цилиндрах, открывая двери лимузинам и помогая гостям с багажом. Вестибюль поражал размерами и великолепием: потолок высотой в несколько этажей с фресками художника Хосе Марии Серта, мраморные колонны коринфского ордера, огромные хрустальные люстры, свисающие как сверкающие водопады, толстые ковры с восточными мотивами, заглушающие шаги. Лифтеры в униформе с белыми перчатками управляли кабинами с бронзовыми дверями, объявляя этажи. В «Пикок-элли» прогуливались гости: дамы в норковых манто и жемчужных ожерельях, мужчины в смокингах или деловых костюмах, обмениваясь новостями о Бродвее, бирже или политике. Рестораны отеля славились меню: в «Уэджвуд Рум» подавали блюда на фарфоре Wedgwood, в «Старлайт Руф» на крыше играл оркестр под звездами, в баре смешивали коктейли «Манхэттен» и «Олд Фэшнд».

В этот теплый субботний день в одном из просторных угловых люксов «Уолдорф-Тауэрс» – элитной жилой секции на верхних этажах новой башни – собрались трое мужчин для конфиденциальной встречи. Люкс занимал угол здания, предлагая панорамный вид на Парк-авеню вниз, на крыши соседних домов, на Ист-Ривер и дальше на Бруклин. Гостиная была большой и уютной: стены обшиты панелями из темного ореха, пол устлан толстым персидским ковром с синими, красными и золотыми узорами, мебель тяжелая и солидная – диваны и кресла с обивкой из темно-коричневой кожи, большой круглый стол для совещаний из красного дерева, письменный стол у окна с настольной лампой под зеленым абажуром из витражного стекла.

На полках шкафов стояли книги по истории, экономике и политике, в углу стоял глобус на подставке. На низком сервировочном столике на колесиках стоял серебряный кофейник на спиртовке для подогрева, фарфоровый сервиз из тонкого лиможского фарфора с золотой каймой, несколько блюдец с сэндвичами – ветчина с дижонской горчицей на ржаном хлебе, сыр чеддер с помидорами, огурцы с укропом и крем-сыром, – корзина со свежими фруктами: красные яблоки сорта Макинтош, желтые груши Бартлетт, гроздья зеленого и красного винограда, тарелка с домашним печеньем и кексами с изюмом. Рядом стоял хрустальный графин с ледяной водой из холодильника, стаканы на ножках, бутылка шотландского виски и бурбона на случай, если разговор затянется.

Герберт Кларк Гувер прибыл первым, около одиннадцати утра. Бывший тридцать первый президент Соединенных Штатов, теперь шестидесятитрехлетний пенсионер, живущий в Пало-Алто, Калифорния, прилетел в Нью-Йорк коммерческим рейсом «Дуглас DC-3» накануне вечером. Он вошел в люкс в классическом сером костюме-тройке с жилетом, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и галстуке в тонкую диагональную полоску, с кожаным портфелем в руке и шляпой homburg. Волосы его были полностью седыми, аккуратно зачесанными набок, лицо круглым и спокойным, с привычным выражением задумчивости. Гувер поздоровался с коридорным, который принес свежие газеты и журналы – «Тайм», «Ньюсуик», «Сатердей Ивнинг Пост», – и сел в глубокое кресло у окна, разложив на коленях папку с вырезками последних речей Рузвельта, собственными черновиками статей и заметками о состоянии республиканской партии. Он внимательно следил за внешней политикой администрации, считая недавние заявления президента о коллективных мерах против нарушителей мира опасным отходом от традиционного американского изоляционизма.

Вторым, ровно в два часа дня, появился Роберт Элкингтон Вуд. Генерал-майор в отставке, председатель совета директоров компании «Сирс, Роубак энд Ко», приехал утренним экспрессом «Твентиет Сенчури Лимитед» из Чикаго. Высокий, атлетически сложенный мужчина в темно-синем костюме с жилетом, белой рубашке и галстуке с мелким узором пейсли, он нес кожаный портфель с финансовыми отчетами и шляпу в руке. Вуд превратил «Сирс» из простого каталога почтовых заказов в крупнейшую розничную империю Америки – сотни магазинов по всей стране, миллионы клиентов от ферм до городов. Он лично видел, как депрессия ударила по обычным семьям, и твердо верил, что любые шаги к вовлеченности в иностранные конфликты только усугубят внутренние проблемы, отвлекут деньги от восстановления экономики и повысят налоги.

Последним, около трех часов, пришел Роберт Тафт. Сын бывшего президента и главного судьи Уильяма Говарда Тафта, сорокавосьмилетний адвокат, законодатель и политик из Цинциннати, штат Огайо, также прибыл поездом из Среднего Запада. В добротном коричневом костюме с узким галстуком, в очках с тонкой металлической оправой и с портфелем под мышкой, он воплощал образ классического консервативного республиканца. Тафт уже имел солидный опыт в законодательном собрании Огайо, вел борьбу против чрезмерного расширения федеральной власти в рамках Нового курса и активно готовился к сенатской кампании 1938 года, где одной из ключевых тем должна была стать строгая нейтральность.

Трое мужчин собрались не для светской беседы. Курс Франклина Делано Рузвельта на большую активность в мировых делах – через поддержку идеи коллективной безопасности, намеки на возможное ослабление законов о нейтралитете и речь в Чикаго о «карантине агрессоров» – казался им прямой угрозой фундаментальным американским принципам, заложенным еще Джорджем Вашингтоном и Джеймсом Монро. За этим курсом, по их убеждению, стояли мощные экономические интересы крупных промышленников и финансистов: Нельсон Рокфеллер-младший с обширными нефтяными концессиями за океаном через «Стандарт Ойл», Генри Форд с заводами и экспортом автомобилей и грузовиков в разные страны, семья Пьера Дюпона с гигантским производством химикатов, взрывчатки и материалов, которые могли бы потребоваться в случае конфликтов. Эти магнаты, считали собравшиеся, лоббировали политику, которая обогатит только их глобальные империи, но поставит под удар интересы большинства американцев – фермеров, рабочих, мелких предпринимателей.

Гувер встал, налил кофе всем троим из серебряного кофейника – черный для себя, со сливками для Вуда, с сахаром для Тафта – и начал разговор, вернувшись в свое кресло.

– Господа, я искренне благодарен вам за то, что вы откликнулись на мое приглашение и нашли время приехать в Нью-Йорк именно в эти выходные. Этот люкс в «Уолдорф-Тауэрс» – идеальное место для такого разговора: приватно, удобно, в центре событий, но далеко от вашингтонских корреспондентов и любопытных глаз. Ситуация с внешней политикой президента Рузвельта развивается тревожно быстро. Его недавние публичные заявления о необходимости коллективных действий против стран, нарушающих международный порядок, и особенно речь в Чикаго – это не просто риторика. Это попытка постепенно втянуть Америку в иностранные дела, отойти от нашей вековой традиции избегать постоянных союзов и запутанностей за океаном. За всем этим стоят вполне конкретные интересы крупных корпораций и финансовых групп.

Рокфеллеры хотят защитить и расширить свои нефтяные инвестиции по всему миру. Форд заинтересован в беспрепятственном экспорте своей продукции на любые рынки. Дюпоны видят перспективы огромных заказов на химикаты и материалы в случае напряженности. Эта глобальная экспансия выгодна лишь узкому кругу магнатов Уолл-стрит и Детройта, но для страны в целом означает риск войны, резкий рост федеральных расходов, новые налоги, дальнейшую централизацию власти в Вашингтоне и элементы государственного контроля экономики, как мы уже видим в Новом курсе.

Мы, как республиканцы, как люди, преданные конституционным принципам и интересам большинства американцев, обязаны организовать серьезное противодействие. Я предлагаю использовать мой опыт и остатки президентского авторитета: регулярно публиковать статьи в ведущих газетах страны – от «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост» до «Чикаго Трибьюн» и «Лос-Анджелес Таймс», выступать с радиоречами в лучшее вечернее время, консультировать лидеров республиканцев в обеих палатах Конгресса. Мои личные связи – с бывшими членами моего кабинета, с крупными донорами партии, с редакторами и издателями – помогут дать вес нашей позиции и привлечь широкое внимание. Я готов начать уже в октябре с серии статей под общим заголовком «Америка прежде всего». Как вы смотрите на такой план, и каким образом мы можем объединить наши ресурсы, чтобы сделать сопротивление максимально эффективным в ближайшие месяцы и годы?

Роберт Вуд аккуратно поставил чашку на блюдце, взял один сэндвич с ветчиной, откусил и ответил, разложив перед собой несколько папок с финансовыми отчетами «Сирс» и предварительными расчетами.

– Мистер президент, я полностью разделяю вашу оценку ситуации и восхищаюсь предложенным планом. Ваш авторитет бывшего главы государства – это то, чего не может заменить никто. Ваши статьи и радиоречи дойдут до миллионов американцев в каждом штате, в каждом доме, где есть приемник, а их сейчас большинство даже в сельской местности. Я готов внести свой вклад на уровне, который мне ближе всего – финансовом и организационном. Как председатель «Сирс, Роубак энд Ко», я располагаю ресурсами, которые охватывают всю страну. Наши каталоги рассылаются в десятки миллионов домов, от самых отдаленных ферм в Айове и Канзасе до рабочих кварталов Питтсбурга и Кливленда. Мы можем включить в них специальные многостраничные вкладыши или даже отдельные брошюры с простыми аргументами за сохранение строгого нейтралитета. Объясним семьям, как политика глобальной экспансии выгодна исключительно нефтяным компаниям вроде Рокфеллера, автомобильным гигантам вроде Форда и химическим концернам вроде Дюпонов. Но для обычного американца это означает рост цен на бензин и товары, новые налоги на поддержку иностранных авантюр, риск потери работы при переориентации заводов и, в худшем случае, отправку сыновей на чужие войны.

Кроме того, я лично профинансирую серию крупных публичных митингов в Чикаго и по всему Среднему Западу. Мы арендуем самые большие залы – «Чикаго Стадиум», «Армори», муниципальные аудитории в Милуоки, Детройте, Сент-Луисе. Напечатаем десятки тысяч плакатов, листовок, баннеров. Оплатим рекламу в местных газетах, на радиостанциях, транспорт для участников из округов – автобусы и даже специальные поезда. Мы можем собрать на каждом митинге от десяти до двадцати тысяч человек – рабочих, фермеров, ветеранов, мелких бизнесменов. Если соединить ваш интеллектуальный и моральный вес, мистер Гувер, с моими финансовыми возможностями и организационным охватом, мы создадим движение, которое заставит администрацию считаться с настроениями страны уже к промежуточным выборам 1938 года.

Роберт Тафт кивнул, достал из портфеля толстый блокнот с записями, картами Огайо и списками контактов в Конгрессе, и присоединился к разговору.

– Господа, вы оба обрисовали план, который выглядит не просто разумным, а необходимым. Авторитет мистера Гувера обеспечит национальный резонанс и привлечение элиты, ресурсы генерала Вуда – массовость и охват простых американцев. Я, со своей стороны, сосредоточусь на той арене, где у меня уже есть опыт и связи – на политической работе в Конгрессе и на Среднем Западе. Как республиканец из Огайо и кандидат в Сенат на следующий год, я веду постоянный диалог с сенаторами, разделяющими наши убеждения в абсолютной необходимости нейтралитета. Уильям Бора из Айдахо, Джеральд Най из Северной Дакоты, Бертон Уилер из Монтаны, Хирам Джонсон из Калифорнии – все они готовы координировать действия. Мы убедим их блокировать любые инициативы Белого дома по ослаблению Законов о нейтралитете 1935, 1936 и 1937 годов – тех самых, что запрещают предоставление кредитов воюющим сторонам, продажу оружия в кредит, перевозку грузов на американских кораблях в зоны конфликтов. Я напишу и размещу серию подробных статей в республиканской прессе Огайо и соседних штатов – «Цинциннати Инквайрер», «Кливленд Плейн Дилер», «Колумбус Диспэтч», «Индианаполис Стар». В каждой статье прямо обвиню администрацию Рузвельта в сознательном предательстве принципов Джорджа Вашингтона и доктрины Монро ради интересов узкой группы магнатов. Разберу по пунктам: как глобальная экспансия Рокфеллера приведет к росту цен на нефтепродукты для американских фермеров и водителей; как Форд, продавая грузовики за океан, подставляет под удар рабочих Детройта в случае эмбарго; как Дюпоны, производя взрывчатку, уже готовятся к военным прибылям за счет налогоплательщиков. Я выйду в регулярный радиоэфир на станциях Огайо и Индианы, на пятнадцати– и тридцатиминутные обращения по вечерам, когда семьи собираются у приемников. Буду говорить напрямую с фермерами о стабильных ценах на зерно, с рабочими о сохранении рабочих мест, с владельцами малого бизнеса о снижении налогов. Кроме того, я лично стану главным спикером на десятках митингов по Огайо, Индиане, Иллинойсу, Висконсину – от больших городов до маленьких округов. Мы соберем полные залы людей, которые помнят Первую мировую войну и не хотят, чтобы их сыновья повторили тот опыт.

Гувер отхлебнул кофе, поставил чашку и продолжил.

– Ваши предложения, мистер Тафт, идеально дополняют картину. Политическая работа в Сенате – это наш главный бастион обороны. Чтобы сделать наше сотрудничество официальным и долговременным, я предлагаю создать уже в ближайшие месяцы «Комитет за американский нейтралитет» – с офисом в Чикаго или Вашингтоне, с постоянным штатом и продуманной программой. Я возьму на себя роль публичного лица и стратега: напишу десятки личных писем бывшим коллегам по администрации, крупным республиканским донорам, издателям и редакторам – от полковника Маккормика в Чикаго до Уильяма Рэндолфа Херста с его цепочкой газет. Мои статьи будут выходить ежемесячно или даже чаще – с глубоким анализом бюджетных последствий, историческими параллелями, примерами из прошлого века. Я запишу радиоречи для NBC, CBS и местных станций о том, почему Америка должна решать свои внутренние проблемы – безработицу, фермерские долги, инфраструктуру – вместо траты миллиардов на иностранные дела.

Вуд открыл одну из папок, показал предварительный бюджет.

– Комитет получит от меня полное финансирование на первые два года: аренда офиса, зарплаты сотрудникам, типография для миллионов листовок и брошюр. Каталоги «Сирс» этой осенью и следующей весной станут нашим главным каналом распространения идей – вставим цветные страницы с вашими цитатами, мистер Гувер, с картами и таблицами от мистера Тафта. Митинги начнем уже в ноябре – первый в Чикаго на пятнадцать тысяч, потом цепочкой по штатам. Пригласим известных ораторов и ветеранов.

Тафт добавил еще деталей о своей работе.

– В Огайо я организую не менее пятнадцати крупных митингов до конца года и еще больше в 1938-м. На каждом буду выступать сам, приглашать местных лидеров. Радиопередачи сделаю еженедельными. С сенаторами уже есть предварительные договоренности о совместных заявлениях и голосованиях. Комитет станет нашей общей структурой: я – конгрессменское направление, генерал Вуд – массовые акции и финансы, мистер Гувер – стратегия и публичность.

Они говорили до позднего вечера, заказав обед и ужин из комнатного сервиса – стейки, рыбу, десерты. Обсудили союзников, тексты заявлений, график действий. Когда город за окнами зажег огни, трое мужчин пожали руки и разошлись, полные решимости начать большую кампанию за сохранение американского нейтралитета.

Глава 8

Тот же тёплый субботний день продолжался на Парк-авеню. Солнце клонилось к западу, но свет его ещё ярко освещал фасад отеля «Уолдорф-Астория». Высокая башня в стиле ар-деко отбрасывала длинную тень на улицу, а гранит и терракота фасада мягко золотились в лучах. У главного входа, где швейцары в красных ливреях с золотыми галунами открывали двери прибывающим автомобилям, движение не прекращалось ни на минуту. Длинные лимузины подъезжали один за другим, жёлтые такси с шашечками останавливались с коротким сигналом клаксона, грузовики с товарами для ближайших магазинов проезжали мимо.

Среди этой обычной городской суеты стоял мужчина среднего роста в лёгком сером пальто и шляпе с опущенными полями. Он держался в стороне, у края тротуара, прямо напротив главного входа в отель, делая вид, что читает газету «Нью-Йорк Таймс», сложенную в руках так, чтобы заголовки были видны прохожим. Газета была свежей – утренний выпуск с крупными буквами о речи Рузвельта в Чикаго, о биржевых котировках, о ситуации в Европе и Азии, – но он редко поднимал взгляд на страницы. Вместо этого он внимательно наблюдал за вращающимися дверями отеля и за автомобилями, подъезжающими к подъезду.

Первым он заметил Герберта Кларка Гувера. Чёрный «Паккард» с хромированными деталями плавно остановился у тротуара ровно около одиннадцати утра. Шофёр в униформе вышел, обошёл машину и открыл заднюю дверь. Бывший президент вышел, кивнул швейцару, который приветствовал его по имени, и направился к входу широким, уверенным шагом. Мужчина в пальто опустил газету чуть ниже уровня глаз, достал из внутреннего кармана небольшой фотоаппарат – компактный «Лейка» с объективом, который позволял снимать незаметно на расстоянии. Он поднял аппарат к лицу, прицелился через видоискатель и сделал серию снимков подряд: Гувер выходит из машины, Гувер на фоне фасада, Гувер в момент, когда он проходит через вращающиеся двери. Затвор работал почти бесшумно, плёнка продвинулась с лёгким щелчком, и никто вокруг не обратил внимания – ни швейцары, ни прохожие, ни водители. Гувер исчез в ярко освещённом вестибюле, а мужчина снова поднял газету, как будто просто перевернул страницу.

День тянулся медленно. Солнце постепенно перемещалось по небу, тени от небоскрёбов удлинялись и ползли по асфальту. Парк-авеню заполняли потоки машин. Мужчина в пальто не уходил с выбранного места. Он переминался с ноги на ногу, иногда отходил на несколько шагов к ближайшему киоску за пачкой сигарет «Лаки Страйк» или стаканом газированной воды от уличного торговца, но всегда возвращался на ту же точку, откуда открывался лучший обзор на вход.

Около двух часов дня появился Роберт Элкингтон Вуд. Длинный чёрный «Кадиллак» подъехал аккуратно к тротуару и остановился точно у красной ковровой дорожки. Шофёр вышел, открыл дверь. Вуд вышел, обменялся несколькими словами со швейцаром, который явно знал его и помог с небольшим чемоданом, и направился к входу. Мужчина в пальто снова опустил газету, поднял фотоаппарат. Несколько быстрых кадров – профиль Вуда на фоне машины, полный фас у дверей, момент, когда он проходит внутрь. Плёнка продвинулась, аппарат вернулся в карман. Вуд скрылся за стеклянными дверями, а мужчина продолжил наблюдение.

Он ждал дальше. Время шло неспешно. Он прошёлся по кварталу, купил хот-дог у уличного торговца с тележкой – с горчицей и морковкой, – съел его стоя, прислонившись к фонарному столбу в двадцати шагах от отеля. Солнце грело приятно сквозь лёгкое пальто, осенний воздух был чистым. Прохожие сновали мимо.

Около трёх часов дня приехал Роберт Тафт. Чёрный «Шевроле» остановился у входа. Тафт вышел, кивнул швейцару, отказался от помощи с багажом и вошёл в отель. Мужчина в пальто повторил уже отработанную процедуру: газета вниз, аппарат вверх, серия снимков. Тафт на фоне фасада отеля, Тафт у вращающихся дверей, Тафт в профиль на ступенях. Все трое теперь были внутри здания. Мужчина удовлетворённо сложил газету, убрал фотоаппарат в карман и остался на месте, продолжая наблюдать.

Часы тянулись дальше. День плавно переходил в вечер. Солнце село за горизонтом небоскрёбов, небо окрасилось в оранжевые и фиолетовые тона, а потом быстро потемнело. Огни на Парк-авеню зажглись рано: фонари вдоль улицы, витрины магазинов, фасады зданий осветились мягким электрическим светом. Отель «Уолдорф-Астория» сиял особенно ярко: огромные окна вестибюля горели золотом, хрустальные люстры внутри отражались в стёклах, вывеска над входом светилась неоном. Гости продолжали приходить и уходить: пары в вечерних нарядах, направляющиеся в рестораны отеля, бизнесмены после встреч, туристы с фотоаппаратами. Лимузины подъезжали, такси отъезжали, швейцары открывали двери без остановки.

Мужчина стоял на месте весь день и вечер, иногда прогуливаясь по кварталу медленно, чтобы не привлекать внимания полицейского на углу или любопытных прохожих, но всегда возвращаясь на исходную позицию. Он купил ещё одну газету – вечерний выпуск «Дейли Ньюс». Ноги устали от долгого стояния, но он не садился – ближайшие скамейки были слишком далеко и не давали нужного обзора.

Когда город за окнами полностью погрузился в ночь, огни Манхэттена мерцали внизу сплошным морем – рекламы на Таймс-сквер вдалеке, фонари на мостах через Ист-Ривер, окна тысяч квартир и офисов. Гувер, Вуд и Тафт наконец завершили встречу, пожали руки и разошлись.

Мужчина в пальто, всё ещё стоявший напротив, поднял аппарат и сделал несколько ночных снимков.

Теперь все трое уехали. Мужчина подождал ещё четверть часа, наблюдая за входом на случай, если кто-то ещё выйдет из того же люкса или появится неожиданный гость. Ничего. Только обычные поздние посетители отеля. Он достал из внутреннего кармана пальто небольшой блокнот в тёмной кожаной обложке. Открыл его под светом ближайшего уличного фонаря, достал карандаш и сделал несколько аккуратных записей.

Время приближалось к полуночи. Парк-авеню почти опустела: редкие такси проезжали мимо, пешеходов почти не было. Мужчина в лёгком сером пальто и шляпе повернулся и пошёл в сторону ближайшей станции метро. Он выбрал линию, ведущую через мост в Бруклин. По пути, на углу Лексингтон-авеню, зашёл в небольшой круглосуточный магазинчик – один из тех, что работали для ночных работников и поздних гостей. Купил шесть бутылок пива местного производства – обычного лагера в коричневых бутылках. Кассир, пожилой итальянец, завернул их в плотный бумажный пакет. Мужчина оплатил покупку, кивнул и вышел.

Метро в этот час было почти пустым. Поезд пришёл через несколько минут, вагоны были освещённые, но с редкими пассажирами – тут ехали ночные официанты, уборщики, несколько пар, возвращающихся из театров. Он сел в полупустой вагон, поставил пакет на сиденье рядом. Поезд прогрохотал по туннелю под Ист-Ривер, выехал на эстакаду в Бруклине. Он доехал до своей станции без пересадок, вышел на платформу и поднялся по лестнице на улицу.

Ночь в Бруклине была тихой. Улицы в этом рабочем районе освещались редкими фонарями, дома представляли собой старые кирпичные многоквартирные здания с пожарными лестницами снаружи. Он прошёл знакомым маршрутом четыре квартала, поднялся по наружной лестнице в свой дом и открыл дверь квартиры на третьем этаже.

Квартира была скромной и уютной: одна большая комната, служившая и гостиной, и столовой, с кухней в углу, отдельная маленькая спальня, ванная за дверью. Мебель простая, но удобная – деревянный стол у окна, несколько стульев, старый диван, книжная полка с несколькими томами, радиоприёмник на отдельной полке рядом с окном. Окна выходили на тихую улицу, лёгкие занавески колыхались от сквозняка. Он закрыл дверь на замок, снял пальто и шляпу, повесил на вешалку у входа. Поставил бумажный пакет с пивом на кухонный стол, достал открывалку из ящика.

Включил радио. Старый приёмник «Филко» нагрелся быстро, он покрутил ручку настройки, прошёл сквозь помехи и нашёл позднюю программу классической музыки на WNYC. В этот час транслировали запись симфонического концерта. Звучала Четвёртая симфония Брамса, медленная часть – анданте модерато, струнные мягко вели главную мелодию, деревянные духовые добавляли тёплые оттенки. Он открыл первую бутылку пива, сделал глоток – холодное, с лёгкой горчинкой, освежало после долгого дня на ногах.

Сел в глубокое кресло у окна, поставил бутылку на небольшой столик рядом. Музыка лилась из динамика: оркестр играл уверенно, скрипки вели тему, потом вступили виолончели с глубоким звучанием. Он откинулся в кресле, расслабился, слушая мелодию. День был длинным, но всё прошло по плану. Он допил первую бутылку медленно, открыл вторую. Радио продолжало: после Брамса диктор тихо объявил Концерт для фортепиано с оркестром № 21 Моцарта, знаменитую медленную часть – анданте в фа мажоре.

Он встал, подошёл к столу в центре комнаты, достал блокнот из кармана снятого пальто. Разложил его под светом настольной лампы с зелёным абажуром. Перелистал страницы с сегодняшними записями, сделанными на улице, добавил несколько деталей. Закончил, закрыл блокнот, убрал его в верхний ящик стола, под стопку других бумаг.

Вернулся в кресло у окна. Открыл третью бутылку пива. Музыка снова полностью захватила его внимание – теперь на радио звучала соната Бетховена для скрипки и фортепиано, соло скрипки пело мелодию чисто и выразительно, фортепиано мягко аккомпанировало. Он сидел, глядя в окно на тёмную улицу внизу: редкие машины медленно проезжали мимо, одинокий пешеход прошёл под фонарём, где-то лаяла собака. Пиво оставалось прохладным, музыка успокаивающей.

Он наслаждался этим тихим моментом после долгого дня. Диктор объявил следующую запись – что-то из Чайковского. Он сделал последний глоток из третьей бутылки, поставил её рядом с остальными. Музыка продолжала играть, ночь в Бруклине была спокойной и тихой, и он просто сидел и слушал до конца передачи.

* * *

Воскресенье, 26 сентября 1937 года, началось для него тихо и размеренно. Солнце поднялось над Бруклином позже обычного, его лучи пробивались сквозь тонкие занавески и ложились на пол длинными светлыми полосами. Он проснулся без будильника около девяти утра, полежал несколько минут в постели, глядя на потолок с лёгкими трещинами и паутиной в углу, которая едва заметно колыхалась от утреннего сквозняка. Потом встал, прошёл босиком в ванную комнату, умылся холодной водой из крана, тщательно побрился старой безопасной бритвой, вставив новое лезвие. В маленьком зеркале над раковиной отразилось привычное лицо среднего возраста – гладко выбритое, с короткими тёмными волосами, которые он аккуратно причесал на прямой пробор влажным гребнем.

Вернувшись в основную комнату, он открыл окно, впуская свежий осенний воздух. Улица внизу уже оживала: слышны были голоса детей, выбежавших играть, стук мяча о стену дома напротив, шаги женщин, идущих в ближайшую булочную. Он зажёг газовую конфорку на кухне, поставил чайник и небольшой эмалированный кофейник. Пока вода нагревалась, достал из шкафа жестяную банку с молотым кофе, насыпал две полные ложки в кофейник, залил кипятком из чайника. Аромат свежесваренного кофе быстро распространился по квартире.

Он сел за деревянный стол у окна, открыл блокнот с записями предыдущего дня и ещё раз пробежал глазами строки. Всё совпадало, ничего не упущено. Он удовлетворённо закрыл блокнот, убрал его в верхний ящик стола под стопку чистых листов бумаги.

Кофе был готов. Он налил себе полную чашку, добавил немного молока из стеклянной бутылки, которую оставил с вечера на подоконнике – там было достаточно прохладно, чтобы молоко сохранилось свежим. Рядом положил кусок вчерашнего хлеба, намазал его тонким слоем масла из блюдечка и ложкой клубничного джема из банки. Завтрак получился простым, но сытным. Он ел неспешно, глядя в окно на воскресный Бруклин: машины проезжали редко, люди шли в церкви в лучших костюмах, кто-то выгуливал собаку, дети катались на самокатах по тротуару.

Допив кофе и вымыв чашку в раковине, он прошёл в маленькую кладовку за кухней – своё фотолабораторное помещение. Там стоял невысокий столик с увеличителем, несколько пластиковых ванночек, бутылки с проявителем и фиксажем, красная лампа на шнуре. Он надел тонкие резиновые перчатки, достал из кармана плаща вчерашнюю кассету с плёнкой. Работал неспеша и аккуратно: сначала проявил негатив в тёмной ванночке, осторожно покачивая её, потом промыл плёнку под струёй воды из крана, зафиксировал в другой ванночке, снова промыл и повесил сушить на бельевой верёвке, натянутой над ванной.