Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 138 (всего у книги 174 страниц)

Глава 11

Берлин, 23 января 1937 года.

07:27 утра. Чёрный «Мерседес-Бенц» остановился у ворот Абвера. Ханс фон Зейдлиц вышел из машины, которая теперь была ему положена как полковнику и начальнику отдела. Кивнул шофёру, отдал честь часовым и быстрым шагом прошёл через внутренний двор, где дворники уже час скребли лёд с дорожек, оставляя длинные белые борозды.

Он поднялся по широкой мраморной лестнице на третий этаж, открыл тяжёлую дубовую дверь кабинета и сразу включил настольную лампу с зелёным абажуром. Комната ещё не прогрелась, на окнах были узоры инея. Ханс снял шинель, аккуратно повесил её на вешалку и подошёл к сейфу за большой картой Чехословакии.

Ночная почта лежала аккуратной стопкой: восемь толстых папок с красной диагональной полосой «Совершенно секретно – только лично полковнику фон Зейдлицу». Он сел, развязал тесёмки первой.

Папка № 1 – агент «Лотта», Карлсбад, 22 января 23:47: «В 21:15 оберфюрер СС Карл Герман Франк прибыл в Карлсбад на личном Ю-52 (борт D-AFRK). В 21:37 встретился с Конрадом Генлейном в отеле „Империал“, люкс 312. Разговор длился 3 часа 12 минут. После ухода Франка Генлейн сказал Карлу Хенке дословно: „15 марта – окончательная дата. Рейхсканцлер дал личное слово. До таяния снегов всё должно быть завершено. После этого – никаких препятствий ни от чехов, ни от французов, ни от англичан“».

Папка № 2 – «Фердинанд», Прага, 23 января 04:30: «В 04:15 генерал Ян Сыровы подписал приказ № 121/37 о немедленном переводе 7-й и 11-й пехотных дивизий в районы Либерец и Чешска-Липа, а также усилении гарнизонов в укрепрайонах Наход, Яромерж, Трютнов и Крконоше. В 22:40 22 января французский военный атташе полковник Дюпон в разговоре с генералом Людвиком Крейчи заявил дословно: „Если германское вмешательство ограничится судето-немецкими районами, Франция не считает себя обязанной вмешиваться военным путём. Союзнические обязательства распространяются только на случай прямого вторжения на всю территорию республики“».

Папка № 3 – «Байер», Мюнхен, 23 января 02:11: «Франк вернулся из Берлина спецрейсом в 01:47. Встреча с рейхсканцлером Герингом в резиденции на Лейпцигерштрассе, 8а, длилась с 19:30 до 22:42. После выхода Франк сказал штурмбаннфюреру Альфреду Науйоксу: „Всё решено окончательно. 15 марта начинаем. Рейхсканцлер лично гарантировал полную поддержку люфтваффе, СС, партийных органов и рейхсвера. Главное – успеть до распутицы, чтобы дороги были твёрдыми и техника могла пройти без проблем“».

Папка № 4 – резидент в Вене: «За период 16–22 января через станцию Гмюнд – Нойнкирхен прошло 138 грузовиков с маркировкой „сельскохозяйственные машины“, „запчасти для ткацких станков“ и „оборудование для пивоварен“. Все машины следовали в направлении Карлсбад, Эгер, Либерец, Аш. Сопровождение – эсэсовцы в штатском».

Папка № 5 – из Дрездена: 42 новых аэрофотоснимка укреплений в районе Аша, Фридланта и Распенавы, сделанные ночью 21–22 января самолётом Хе-70.

Папка № 6 – из Катовице: список 27 польских офицеров, готовых к сотрудничеству в случае конфликта.

Папка № 7 – из Брно: сообщение о том, что начальник местного укрепрайона генерал Гусак вчера вечером получил приказ из Праги «привести все объекты в полную боевую готовность к 1 марта».

Папка № 8 – личная записка от адмирала Канариса, написанная синим карандашом: «Зейдлиц! К 1 марта 1937 полный комплект материалов по Судетам (досье на всех лидеров СДП, карты всех укреплений, аэрофотосъёмка, списки лояльных и нелояльных чиновников, планы железных дорог и аэродромов) – лично мне на стол. Это прямой приказ рейхсканцлера. Никаких отговорок. Канарис».

Ханс отложил папки, встал, подошёл к огромной карте Чехословакии, занимавшей всю стену от пола до потолка. Красным карандашом он обвёл весь судетский регион сплошной жирной линией, поставил дату «15.03.1937» и провёл толстые стрелки: от Мюнхена к Карлсбаду, от Вены к Гмюнду, от Берлина к Праге с вопросительным знаком. Потом ещё одну – от Катовице к Тешину. Всё сходилось идеально. Рейхсканцлер Геринг не будет ждать больше ни дня. Весной Судеты будут оторваны любым способом, но без большой войны. Чехи их не удержат. Французы уже отступили. Англичане молчат. Москва должна узнать об этом немедленно – за 51 день до начала.

Он вернулся к столу, достал из сейфа чистый конверт без маркировки, вложил туда фотокопии всех восьми документов и девятый лист – записку:

«Судеты – 15 марта 1937. Координатор – оберфюрер СС Карл Герман Франк. Лично согласовано рейхсканцлером Герингом 22 января в Берлине (встреча 19:30–22:42). Чехи переводят дивизии и приводят укрепрайоны в полную готовность, но французы официально отказались от вмешательства (прямая цитата Дюпона). Англичане молчат. Срочно подтвердите получение по каналу „Рига – Стокгольм – Москва“. С. Д. – 23.01.37».

Запечатал конверт тройным сургучом. Затем вложил конверт в обычную служебную папку «Поставки пива и солода из Пльзеня и Будвайзера в рейх – январь – февраль 1937 гг.».

Следующие двенадцать с половиной часов прошли в сплошном ритме работы:

08:00–10:00 – большое совещание у адмирала Канариса с руководителями всех восточных отделов. Канарис был мрачен: «Господа, Судеты – приоритет номер один для рейха. Рейхсканцлер требует результатов к марту. Кто не справится – уйдёт из Абвера».

10:00–12:15 – личный разбор новых аэрофотоснимков с майором люфтваффе фон Либенфельсом и двумя специалистами по фортификации. Они вместе наносили на карту новые объекты, уточняли координаты.

12:15–13:00 – приём курьера из Катовице с плёнками и устным докладом о настроениях в польском генштабе.

13:00–13:25 – быстрый обед в офицерской столовой: картофельный суп, две сосиски, чёрный хлеб, стакан пива «Пльзеньское».

13:25–17:00 – проверка и визирование досье на 68 человек из ближайшего окружения Генлейна и Франка.

17:00–19:20 – телефонные переговоры по защищённой линии с резидентами в Праге, Вене, Варшаве, Брно и Катовице.

19:20–19:40 – финальная сверка карт укреплений, подготовка отчёта Канарису и личная проверка всех сегодняшних шифровок.

В 19:42 Ханс вышел из здания Абвера. Мороз усилился до минус двадцати. Снег валил крупными хлопьями, фонари едва пробивали белую завесу. Шофёр предложил машину, но он отказался – до кафе «Кранцлер» было ровно пятнадцать минут быстрым шагом.

Унтер-ден-Линден была почти пуста. Редкие прохожие спешили, подняв воротники. В витринах ещё стояли остатки нераспроданных рождественских украшений – деревянные щелкунчики, стеклянные шары, бутылки с ликёром «Асбах Уралт». Кафе «Кранцлер» встретило тёплым жёлтым светом больших окон, запахом жареного мяса, кофе, ванили и дорогого табака.

Швейцар в красной ливрее с золотыми галунами принял шинель и проводил к столику в глубине зала, за мраморной колонной. Полковник Хансен уже ждал его. Он встал, пожал руку крепко и улыбнулся.

– Добрый вечер, Зейдлиц! Наконец-то вырвались. Садитесь скорее. Я уже заказал глинтвейн – сегодня без него просто нельзя выжить в этом проклятом холоде.

На столе стояли две большие кружки из толстого стекла с серебряными ручками. Вино было тёмно-красное, горячее. От кружек поднимался густой ароматный пар, который сразу согревал лицо. Рядом была большая плетёная корзинка с только что выпеченными кренделями, посыпанными крупной солью и тмином, и целая батарея маленьких фарфоровых баночек: дижонская горчица, баварская сладкая горчица, обычная острая горчица из Мюнхена, хрен со сливками, тминное масло, сливочное масло из Альгёя, цветочный мёд из Шварцвальда, маринованные огурчики, маринованный красный лук и даже маленькая мисочка с маринованными грибами.

Ханс сел, обхватил кружку обеими ладонями – тепло сразу разлилось по пальцам.

– Благодарю вас, герр полковник. После сегодняшнего дня это лучшее, что можно придумать.

Официант в чёрном фраке с белой манишкой подошёл бесшумно и поставил две глубокие тарелки с горячим гуляшом по-венгерски: густое тёмно-красное мясо говядины и свинины, много лука, красной паприки, копчёного сала, картошки, томатов и болгарского перца. Сверху – большая ложка густой сметаны и веточка свежего майорана. От тарелки поднимался густой пар, пахло чесноком, копчёностью и острой паприкой.

Хансен взял ложку, зачерпнул, попробовал.

– Отлично. Как в старые времена, когда я был в Будапеште. Ну, рассказывайте всё по порядку, Зейдлиц. Я знаю, что Франк вернулся из Берлина. Что он привёз? И не надо ходить вокруг да около – я видел, как вы сегодня весь день не выходили из кабинета.

Ханс понизил голос до шёпота:

– Привёз окончательную дату, герр полковник. 15 марта 1937 года.

Хансен медленно отложил ложку и посмотрел прямо в глаза Хансу.

– Пятнадцатое марта… То есть у нас меньше двух месяцев на всё. Я слышал похожие слухи от человека из резиденции, но думал, что это апрель или май. Значит, рейхсканцлер торопится намного сильнее, чем мы предполагали.

– Намного, – подтвердил Ханс. – Он хочет, чтобы к майским праздникам Судеты уже были частью рейха, а к партийному съезду в сентябре это воспринималось как само собой разумеющееся событие. Без большой войны, конечно. Давление, ультиматумы, а потом «народное волеизъявление» под контролем отрядов Генлейна и СС.

– А реакция чехов?

– Сегодня ночью, в 04:15, генерал Сыровы подписал приказ № 121/37 о переводе ещё двух дивизий – 7-й и 11-й – в районы Либерец и Чешска-Липа, а также усилении всех гарнизонов в укрепрайонах. Это паника, герр полковник. Они понимают, что если дело ограничится Судетами – никто не вмешается.

– Французы?

– Полный отказ. Дюпон прямо сказал Крейчи: «Если германское вмешательство ограничится судето-немецкими районами, Франция не считает себя обязанной вмешиваться военным путём». Это уже не намёк, это официальный отказ от войны.

– Англичане?

– Болдуин на прошлой неделе в палате общин снова говорил о «мире в наше время». Лорд Галифакс в ноябре, когда был в Берлине, прямо сказал рейхсканцлеру за ужином: «Великобритания понимает ваши исторические претензии к Судетам и не видит причин вмешиваться». Они не просто закрывают глаза, герр полковник. Они подмигивают и отворачиваются.

Официант унёс пустые тарелки и принёс следующее блюдо: две огромные овальные тарелки с жареной уткой по-берлински. Кожа была золотистая, хрустящая, словно покрытая тонким слоем карамели, мясо сочное, с ароматом розмарина, чеснока, можжевельника и лёгким дымком от копчения. Рядом – тушёная красная капуста с яблоками, красным вином, гвоздикой и корицей, большие картофельные клёцки ручной лепки, густой соус из клюквы и красного вина, яблочное пюре, брусничное варенье и ломтики лимона.

Хансен отрезал кусок утиной грудки, положил на язык и прожевал всё очень медленно.

– Превосходно… Теперь самое неприятное, Зейдлиц. Канарис был у рейхсканцлера вчера утром. Разговор длился час пятьдесят восемь минут. Адмирал вышел оттуда белее мела. Я спросил, в чём дело. Он только махнул рукой и сказал: «Геринг думает о реорганизации». Думает, Зейдлиц. О полной замене руководства Абвера. Есть кандидаты из люфтваффе – генерал-лейтенант Штудент, начальник парашютных войск, или даже сам Ешоннек. Есть ещё молокосос Шелленберг, уже четвёртый день ходит по коридорам, здоровается со всеми, будто уже хозяин. Пока Канарис держится, но ситуация висит на волоске. Каждый день может прийти приказ.

Ханс замер с вилкой в руке.

– В разгар операции по Судетам?

– Именно в разгар. Рейхсканцлер любит перестановки, когда всё идёт слишком гладко. Любит, чтобы все бегали и боялись. Поэтому нам нужно быть безупречными. Особенно вам, Зейдлиц. Ваш сектор сейчас на острие. Судеты – это личный проект Геринга. Он сам придумал всю схему, сам выбрал Франка координатором, сам утвердил каждый пункт бюджета и каждый день звонит Канарису с вопросами. Если мы дадим идеальный результат – полные досье, точные карты, без единого промаха – нас не тронут. Если будет хоть одна ошибка, хоть один провал – нас сметут в один день. Новые люди уже появляются в коридорах. Вчера я видел «уборщицу», которая полчаса протирала один и тот же участок пола напротив вашего кабинета. Сегодня в фотолаборатории появился новый лаборант с рекомендацией от люфтваффе. А в шифровальном отделе сменили трёх девушек – теперь там работают новые, с партийными значками и подозрительно внимательными глазами.

Ханс медленно кивнул, отрезая себе кусок утки.

– Понимаю. Мы работаем круглые сутки. Досье на Генлейна и его ближайшее окружение – сто девяносто два человека – будет готово к 12 февраля. Карты всех четырёхсот пятнадцати чехословацких укреплений в Судетах – с точными координатами, схемами, гарнизонами, запасами боеприпасов – к 1 марта. Я лично проверяю каждую фотографию, каждую схему, каждую подпись.

– Хорошо, – сказал Хансен, вытирая губы салфеткой. – Очень хорошо. И ещё одно, строго между нами. После Судет очередь Польши. Рейхсканцлер уже говорил с Кейтелем, Йодлем и Риббентропом о коридоре к Восточной Пруссии и о Данциге. Он сказал дословно: «После Судет поляки будут следующими. Они сами отдадут всё, что мы захотим, лишь бы не повторилась судьба чехов». Это не просто планы, Зейдлиц. Это уже следующая стадия. Так что готовьтесь заранее. Работы у вас будет больше, чем у всех остальных вместе взятых.

Ханс отложил вилку. Утка была съедена полностью, на тарелке остались только косточки и немного соуса.

– Я готов. Мои люди тоже. Мы уже усиливаем группы в Катовице, Кракове, Познани, Варшаве, Тешине. Есть новые источники в польском генштабе, в Бюро шифров, в министерстве иностранных дел. Один капитан из второго отдела генштаба уже довольно долго передаёт нам копии всех приказов. В Данциге наш человек работает в сенате. Ещё завербован начальник железнодорожной станции в Быдгоще.

Официант принёс десерт: два огромных куска чёрного торта – шоколадные коржи, пропитанные вишнёвым ликёром «Киршвассер», толстая прослойка взбитых сливок и кислой вишни из Шварцвальда, сверху – тёмная шоколадная глазурь, свежая стружка и целые вишни в сахаре. Рядом – большое блюдо с маленькими пирожными: миндальными макрон всех цветов радуги, эклерами с ванильным, шоколадным и кофейным кремом, шоколадными трюфелями, посыпанными какао и кокосовой стружкой. И ещё – две чашечки густого горячего шоколада со взбитыми сливками и ликёром «Мария Бриза», и два больших бокала коньяка «Хеннесси XO» в подогретых бокалах.

Они ели десерт медленно, смакуя каждый кусок. Потом взяли по эклеру, потом по трюфелю, потом по макрон. Пили горячий шоколад, потом коньяк. Разговор продолжался ещё почти два часа – о новых шифрах, которые ввели в декабре, о том, как перехватывают радиопередачи польской разведки, о том, что в Вене открылся новый канал через швейцарскую фирму «Орелик», о том, что в Праге арестовали двух наших людей, но они ничего важного не знали и уже отпущены, о том, что в Катовице удалось завербовать адъютанта коменданта корпуса, что в Кракове наш человек уже пять месяцев работает в архиве генштаба и фотографирует всё подряд, о том, что в Варшаве внедрили секретаршу в посольство Франции, а также о том, что рейхсканцлер лично утвердил бюджет на операцию в размере 42 миллионов марок, о том, что люфтваффе уже готовит аэродромы в Баварии и Силезии.

В 23:07 Хансен посмотрел на карманные часы.

– Пора. Завтра у меня встреча в резиденции рейхсканцлера в восемь утра. А вы, Зейдлиц, отдыхайте. Хотя знаю, что вы и завтра будете в кабинете с рассветом.

Они встали, надели шинели. Хансен заплатил за обоих, оставив щедрые чаевые. На улице снег валил стеной, фонари светили тускло сквозь белую завесу.

– До связи, Зейдлиц.

– До связи, герр полковник.

Они пожали руки и разошлись в разные стороны. Дома он разделся, выпил стакан чая и лёг. За окном продолжал падать снег, покрывая Берлин толстым белым покрывалом. А в голове Ханса уже выстраивался завтрашний день: в восемь – в кабинет, в девять – совещание у Канариса, в десять тридцать – последний просмотр документов. И потом – обратно к картам, донесениям, шифровкам.

Он знал: впереди его ждёт множество трудностей, но он их все преодолеет.

Глава 12

Витторио ди Санголетто проснулся в пять тридцать три утра, ещё до будильника. За тяжёлыми ставнями стояла глухая африканская ночь, только слабый серый намёк на рассвет пробивался сквозь узкие щели, окрашивая комнату в бледные, призрачные тона. Он лежал неподвижно несколько секунд, глядя в потолок, где под москитной сеткой медленно вращался деревянный вентилятор, отбрасывая на стены длинные тени лопастей. В воздухе висел знакомый запах – смесь эвкалипта от деревьев во дворе резиденции и лёгкого дыма от костров, которые разводили слуги внизу, готовя еду для караула и для живущих в резиденции. Этот запах стал для него привычным в Аддис-Абебе, но каждый раз напоминал, что он далеко от Италии, от улиц с их шумом трамваев, от морского бриза, который он помнил с детства, от тех дней, когда жизнь была проще, без ответственности за целую провинцию.

Он резко откинул сетку и встал. Босые ступни коснулись холодного каменного пола, выложенного плитами из местного камня, привезённого из гор Энтото, и он пошёл в ванную. Ледяная вода из медного кувшина ударила в лицо, окончательно прогнала остатки сна, и он почувствовал, как кожа стягивается от холода. Он взял опасную бритву, намылил щёки густой пеной из французского мыла, которое привозили из Массауа, и провёл лезвием по коже. После бритья он провёл ладонью по щеке – кожа была гладкой, без единой щетинки. Он надел свежевыглаженную рубашку цвета хаки, которую ординарец-сицилиец Джузеппе положил на стул ещё вечером, и лёгкий полевой китель без погон. Орден Савойи, полученный от Муссолини в Риме, остался в сейфе – сегодня он не хотел лишнего блеска.

В шесть ноль одну он уже спустился по широкой лестнице из тёмного дерева, которая скрипела под его шагами на каждой ступеньке. Лестница вилась спиралью, с перилами, украшенными резьбой в абиссинском стиле. В коридоре второго этажа было тихо, только где-то внизу, на кухне, звенела посуда – слуги готовили завтрак.

Он вошёл в кабинет, просторный, с высокими потолками и стенами, обшитыми панелями из местного дерева. На столе лежали ночные сводки, аккуратно разложенные лейтенантом Марко: четырнадцать папок, перевязанных красной лентой, большая карта провинции с новыми пометками красным карандашом, список новых поселенцев из Калабрии и Сицилии, рапорты о налогах, о количестве зерна и кофе, собранного в районах Джимма и Каффа, доклад о состоянии дорог на Дебре-Бирхан и Дебре-Сина, список задержанных за ночь, сведения о караванах, пришедших из Дыре-Дауа, и даже маленькая записка о том, что в квартале сомалийцев замечена чёрная «Ланчия-Аурелия» с дипломатическими номерами. Витторио сел в кожаное кресло, которое скрипнуло под его весом, взял красный карандаш и начал работать. Он подписал сорок семь документов, каждый раз проверяя детали: даты, суммы, имена, чтобы не было ошибок, которые могли бы стоить жизни солдатам или денег казне. Поставил двадцать три резолюции, отказал двум дэджазмачам в отсрочке налогов, утвердил отправку конвоя с хинином в Назрет, отметил на карте двенадцать новых постов между Авашем и Моджо, прочитал и подписал приказ о повышении бдительности на трассе Аддис-Абеба – Джибути.

Он работал молча, быстро, как машина, прерываясь только чтобы отхлебнуть кофе, который Джузеппе принёс в шесть пятнадцать. Кофе был крепкий, с лёгкой горчинкой, из зёрен, доставленных вчерашним караваном из Харрара. Он пил его маленькими глотками, глядя на карту, где красные точки гарнизонов казались каплями крови на жёлтой бумаге. Он думал о том, что каждый новый пост – это ещё один кусок земли, который он должен удержать, ещё одна деревня, где местные будут смотреть на него с ненавистью, ещё один отчёт в Рим, где его будут хвалить или ругать в зависимости от настроения Дуче.

В семь тридцать он вышел на балкон. Солнце уже поднялось над горами Энтото, заливая город золотым светом. Внизу, во дворе, караул менял посты: солдаты в серо-зелёных мундирах, каски блестят, винтовки на плечо, лица чёрные от загара и пыли. Он смотрел на них и думал: сколько из них умрёт в этом году? Сколько он сам отправит на смерть ради очередной телеграммы «усилить контроль»? Он вернулся в кабинет, сел и продолжил работу.

В восемь сорок пять постучали три коротких стука – условный сигнал Марко.

Дверь открылась. Марко вошёл с серебряным подносом в одной руке и жёлтой карточкой в другой.

– Доброе утро, синьор генерал-майор. Свежесваренный кофе и тёплые круассаны только из итальянской пекарни, ещё горячие, с хрустящей корочкой. – Сказал он, глядя на Витторио, который был погружён в дела и лишь окинул его взглядом, и добавил:

– Внизу вас уже почти час ждёт Мохаммед Абдурахман ибн Юсуф аль-Хадрами, очень богатый торговец из Зейлы. Он ждал, когда вы проснётесь. Это он прибыл на чёрной «Ланчии-Аурелии» с дипломатическими номерами французского консульства в Джибути и наотрез отказывается говорить хоть слово кому-либо, кроме вас лично. Утверждает, что дело чрезвычайной важности и строжайшей секретности, поэтому требует немедленной аудиенции и не принимает никаких отговорок, даже когда я предложил подождать до завтра или хотя бы до обеда.

Витторио отхлебнул кофе и помолчал несколько секунд.

– Сколько человек сопровождения у него и что именно нашли при обыске, доложи до мельчайших подробностей, ничего не упуская, даже самые мелкие детали.

Марко, немного подумав, сказал:

– Сопровождает его только один водитель-сомалиец, который остался сидеть в машине у главных ворот и не выходит из неё. Мы обыскали гостя трижды: проверили трость от рукояти до наконечника, подкладку плаща, все складки джеллабии, феску, пояс, внутренние и наружные карманы, даже подошвы сандалий и серебряную голову газели на трости. Оружия нет, яда нет, записок нет, микрофонов нет, ничего подозрительного. Только карманные часы, носовой платок и пачка сигарет.

Витторио задумался. Местные торговцы и вожди часто добивались аудиенции у него, но каждый раз он чувствовал себя неловко, понимая, что с одной стороны он может на них хорошо заработать, а с другой – подвергался постоянному риску, что местные попытаются его устранить.

– Заведи его через боковой вход, чтобы он не бросался в глаза. Ты будешь недалеко от двери, руку держи постоянно на кобуре и прислушивайся, и при малейшем подозрительном звуке забегай и стреляй в него без предупреждения.

– Слушаюсь, синьор генерал-майор.

Вскоре дверь открылась, и вошёл сомалиец. Он был высокий, сухощавый, лет пятидесяти семи, в безупречной белой джеллабии, тёмно-синем каирском плаще и красной феске с длинной золотой кисточкой. В правой руке у него была трость из эбенового дерева с серебряной головой газели. Он поклонился и заговорил первым.

– Ассаламу алейкум, ваше превосходительство. Я искренне благодарю вас за то, что вы нашли для меня время в столь ранний час, несмотря на огромную занятость делами.

Витторио внимательно осмотрел гостя и кивнул.

– Здравствуйте. Присаживайтесь, синьор Абдурахман, и сразу переходите к делу, потому что моё время действительно ограничено, а дел становится с каждым днём всё больше.

Мохаммед сел, положил трость рядом и сложил руки на коленях.

– Я прибыл не для торговли кофе, не для просьб о снижении пошлин и не для обсуждения маршрутов караванов через Дыре-Дауа и Харэр. Я являюсь лишь скромным посредником людей, которые в настоящий момент находятся в Найроби, Адене и Каире. Эти люди желают провести встречу исключительно с вами, генерал-майор Витторио ди Санголетто, и только с вами лично, без маршала ди Монтальто, без офицеров штаба, без представителей Рима, без секретарей, адъютантов, телохранителей и без каких-либо записывающих устройств. Место встречи будет сообщено позже. Время встречи – очень скоро, возможно, уже через несколько дней.

Витторио молчал. Это был неожиданный поворот. В голове крутилась одна мысль: «Кто именно его послал?» Он не торопился, решил, что пусть гость сам всё выложит.

Мохаммед продолжил, не отводя взгляда:

– Я не назову имён. Скажу лишь: это не британская разведка в привычном смысле, не французы и не абиссинские повстанцы. Это люди, у которых есть деньги, связи и власть, но нет желания лишний раз привлекать к себе внимание. Они наблюдают за вами уже давно. Знают, как вы взяли Аддис-Абебу почти без лишней крови. Знают, что держите провинцию железной рукой, но не позволяете солдатам грабить караваны. Знают, что можете принимать решения здесь, не дожидаясь телеграммы из Рима. Поэтому хотят говорить именно с вами, а не с тем, кто сидит в Палаццо Венеция.

Витторио почувствовал, как внутри всё напряглось. Он вспомнил последнюю шифровку от Чиано: «Любые контакты с англичанами, любые намёки – немедленно докладывать лично мне». Вспомнил, как в январе повесили двух офицеров за «слишком дружеские» разговоры с английским консулом в Харэре. Предположил, что его собственное досье в ОВРА уже толще телефонной книги, а Муссолини только и ждёт повода, чтобы расправиться с любым при первом же подозрении, несмотря на высокие награды и льстивые речи в Риме.

– Допустим, – сказал он спокойно. – Почему я должен поверить, что это не ловушка?

Мохаммед слегка улыбнулся.

– Потому что если это ловушка, то я теряю всё, что нажил за сорок лет. Четыре больших каравана в прошлом году – сто восемьдесят тысяч талеров серебром. Склады в Зейле, Джибути, Бербере. Два парохода под либерийским флагом. Дома в Харгейсе и Адене. Счета в «Барклайс» и «Креди Лионне». Пять жён, двадцать три ребёнка, шестьдесят семь внуков. Если я ошибаюсь – я останусь нищим. А я не люблю быть нищим, господин. Я слишком стар для этого.

Витторио прищурился.

– Тогда зачем вам вообще рисковать, если у вас так много богатств?

Мохаммед ничуть не растерялся при вопросе Витторио.

– Потому что они платят не только деньгами. Деньги у меня есть. Они платят будущим. Моим и моих детей. И они платят очень щедро. Но главное – они правы в одном: вы устали жить не так, как вы заслуживаете.

Слово «устали» ударило, как пощёчина.

Витторио почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Устал? Да, чёрт возьми. Устал от ночных телеграмм, требующих невозможного. Устал от маршала ди Монтальто, который пьёт коньяк и пишет в Рим рапорты о «полном спокойствии». Устал расстреливать своих же солдат за мародёрство. Устал притворяться, что верит в «новую римскую империю», когда вокруг только пыль, малярия и караваны с кофе, который уходит в Италию, а обратно приходят только новые приказы.

– Продолжайте, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Они предлагают не деньги. Они предлагают выбор. Настоящий выбор. Вы можете остаться здесь и через пять лет получить ещё одну медаль и, возможно, пост вице-короля – если Дуче не решит, что вы слишком самостоятельны. А можете… перейти. Не к англичанам – к тем, кто будет после них. К тем, кто уже готовится к большой войне и точно знает, кто в ней победит.

Витторио встал и подошёл к окну. Внизу караул менял посты. Солдаты в хаки, с чёрными лицами от загара и пыли. Он вдруг подумал: сколько из них умрёт в этом году? Сколько он сам отправит на смерть из-за очередной телеграммы из Рима с просьбой «усилить контроль»?

– Конкретно, – сказал он, не оборачиваясь. – Что именно они хотят от меня?

– Этого я не знаю. Знаю только, что это не предательство в привычном смысле. Это переход. На другую сторону баррикад, но не к тем, кого вы сейчас считаете врагами. К тем, кто будет править завтра.

– Вы говорите о немцах?

Мохаммед покачал головой.

– Я ничего не говорю. Я только передаю приглашение. Всё остальное вы узнаете на встрече. Лично. Без посредников.

Витторио повидал уже много встреч и слышал много загадок в своей жизни. Он и так имел много денег и дорогих подарков от вождей, имел золото за то, чтобы караваны лишний раз не досматривали, получал долю от торговцев на рынках. Его состояние росло, но он понимал, что всё это довольно зыбко и он чувствовал, что с таким человеком, как Муссолини, у Италии плохое будущее. Он хмыкнул.

– А что если я откажусь прямо сейчас?

Мохаммед будто бы ожидал этого вопроса.

– Я уеду отсюда в восемнадцать ноль-ноль, и вы никогда больше обо мне не услышите. Не думайте плохо. Никаких угроз. Никакой мести. Они не мстят за отказ – им нужны только те, кто сам делает шаг навстречу.

Витторио кивнул.

– А если я соглашусь, то что дальше?

– Тогда через несколько дней вы получите знак. И поедете один. Или с одним человеком, которому доверяете больше жизни. Но лучше один.

– Почему такое предложение эти загадочные люди делают именно сейчас?

– Потому что окно возможностей закрывается. Рим требует всё больше солдат, всё больше налогов, всё больше зерна. Скоро сюда приедет новый вице-король или новый маршал, и тогда уже будет поздно. Сейчас вы ещё можете выбирать. Потом – только исполнять приказы и находиться под всё большим присмотром со стороны вашего начальства.

Витторио вернулся к столу и сел. Он закурил.

– Сколько у меня времени?

– До заката. Если согласны – то до восемнадцати часов подайте мне знак. Если нет – оставьте всё как есть. Я уеду, и эта тема будет закрыта навсегда.

Витторио долго смотрел на него. В голове крутились мысли: что же такого могут предложить эти люди губернатору богатой провинции, в надежде на то, что он согласится. Это могла быть либо очень большая сумма денег, которую он бы никогда не заработал бы даже на такой должности, либо это была просто ловушка.

– Я подумаю, – сказал он наконец.

Мохаммед поднялся и поклонился ниже, чем в начале их встречи.

– Пусть Аллах хранит вас при любом выборе, господин. Вы тот человек, который умеет выбирать.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

Витторио остался стоять посреди кабинета. Он подошёл к сейфу, достал пачку сигарет, закурил вторую подряд и долго смотрел в окно на пыльный город, который он держал в кулаке – и который, возможно, скоро перестанет быть его.

День тянулся медленно. Он подписывал бумаги, принимал телефонные доклады, ставил резолюции, читал рапорты, выходил на балкон, смотрел на город, курил сигарету за сигаретой, думал, сомневался, вспоминал Ливию, думал о присяге, о Дуче, о том, что империя – это не только приказы из Рима, но и решения, которые принимаются здесь, в Африке. Он думал о том, что, возможно, это его последний шанс стать не просто винтиком, а человеком, который сам выбирает свою судьбу.

В двенадцать сорок семь Марко принёс обед.

– Синьор генерал-майор, гость всё ещё сидит внизу в комнате для гостей. Он не просил ни воды, ни еды, ни сигарет. Просто сидит в кресле, закрыв глаза, и молчит, как статуя.