Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 139 (всего у книги 174 страниц)

– Пусть сидит дальше. Я ещё не принял окончательного решения, и мне нужно время подумать.

Витторио ел молча, глядя в окно.

В три тридцать восемь он вышел на балкон. Солнце палило немилосердно.

В пять тридцать девять он снова вызвал Марко.

– Марко, слушай внимательно и выполни всё точно до секунды. Иди в сад прямо сейчас. Найди самую красивую белую розу, какая только есть в резиденции. Срежь её аккуратно ножницами, заверни в чистую белую бумагу без единого пятнышка и без надписей. Ровно в пять пятьдесят девять спустишься вниз, войдёшь в комнату для гостей, положишь розу на стол и сразу выйдешь. Не говори ему ни одного слова, даже если он обратится к тебе.

– Да, синьор генерал-майор. Всё сделаю точно в пять пятьдесят девять, как вы приказали.

Марко отдал честь и вышел.

В пять пятьдесят девять Витторио стоял у окна и смотрел, как лейтенант спускается по лестнице.

В шесть ноль-ноль зазвонил внутренний телефон.

– Синьор генерал-майор, он взял розу, широко улыбнулся и сказал: «Аллах велик и милостив ко всем, кто держит слово», поклонился мне до пола и уехал. Чёрная «Ланчия» только что выехала из главных ворот резиденции.

Витторио положил трубку. Он достал из сейфа фарфоровую розу и положил её в верхний ящик стола, закрыл на ключ и долго смотрел на закат над Аддис-Абебой. Игра началась.

Глава 13

Вашингтон, 10 февраля 1937 года.

Зима 1937 года в столице Соединённых Штатов была промозглая, с постоянным ветром с Потомака, который нёс мелкий дождь со снегом, проникавший под любое пальто и выдувавший тепло из самых тёплых комнат. Снега почти не выпадало – была только тонкая корка на газонах перед мемориалом Линкольна и на клумбах у Белого дома, которую тут же превращала в грязь проезжающая кавалерия Секретной службы. Температура к полудню едва поднялась до тридцати четырёх градусов по Фаренгейту, но влажность делала её ощутимо ниже нуля. На Пенсильвания-авеню фонари горели с самого утра, их свет расплывался жёлтыми маслянистыми пятнами на мокром асфальте. Машины ехали медленно, фары были включены, а дворники работали без остановки. Трамваи ехали почти вслепую, позванивая колокольчиками, кондукторы высовывались из передних дверей, щурясь в серой пелене, чтобы разглядеть остановку.

Газетчики на углах стояли в длинных пальто с поднятыми воротниками, в кепках и с жестяными кружками кофе в руках. Пар от кофе поднимался вверх. Они выкрикивали:

«Франкисты вошли в Малагу!» «Япония спускает на воду два линкора-гиганта!» «Абиссиния всё ещё просит Америку о помощи!»

В кафе «Старый Эббиттс» на F-стрит было полно репортёров, которые курили, пили виски и спорили о том, сколько ещё продержится Муссолини в Абиссинии. На 16-й улице, в трёх кварталах от Белого дома, стоял трёхэтажный кирпичный особняк с абиссинским флагом на флагштоке – зелёно-жёлто-красным, с жёлтым львом на зелёном поле. Внутри пахло ладаном, кофе по-абиссински и старым деревом. Доктор Ато Блата Уоркне Лоренс, официальный представитель Его Величества, императора в изгнании Хайле Селассие I в Соединённых Штатах, уже третий час сидел у телефона, ожидая звонка, который должен был подтвердить, что всё идёт по плану. Он не знал, что этот звонок не прозвучит – потому что человек, которого он ждал, уже ехал к Белому дому.

Отель «Мэйфлауэр» на Коннектикут-авеню, 1127, с белым корпусом в стиле боз-ар, проступал в сером воздухе как огромный свадебный торт. Внутри пахло дорогим табаком и недавно приготовленной выпечкой. Ковры в холле были толстые, тёмно-бордовые, с узором из орлов и звёзд. Лифты «Отис» поднимались бесшумно, обитые красным деревом и латунью.

Люкс 1701–1708 занимал весь северо-западный угол семнадцатого этажа. Три окна выходили на город, который сегодня был просто укутан серой пеленой. В гостиной были длинный диван из тёмно-зелёной кожи, два глубоких кресла, низкий столик с серебряным подносом, на котором аккуратно лежали утренние газеты. В спальне была кровать с балдахином, тяжёлые шторы и прикроватные лампы с зелёными абажурами. Ванная была выложена белым каррарским мрамором, из которого выделялись никелированные краны, а один угол занимало огромное зеркало от пола до потолка.

Джон Д. Рокфеллер-младший проснулся в 6:27. Он спал на узкой кровати с жёстким матрасом – это была его привычка ещё с Покантико-Хиллз. Окно было приоткрыто на два дюйма, и холодный влажный воздух проникал в комнату. Проснувшись, он двадцать минут занимался шведской гимнастикой в спортивных тёмно-синих трусах и белой майке. После он умылся холодной водой и быстро побрился.

В 6:55 официант в белых перчатках принёс завтрак на серебряном подносе: овсянка без молока и сахара, два яйца всмятку в серебряных подставках, два тоста с тончайшим слоем апельсинового мармелада из Севильи и чёрный кофе в серебряном кофейнике.

Он ел медленно, отрезая маленькие кусочки тоста и запивая их кофе без сахара. На столе лежали пять газет, аккуратно сложенных секретарём: «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Уолл-стрит джорнэл», «Чикаго трибюн» и «Балтимор сан». Он читал только заголовки и биржевые сводки – всё остальное он уже знал.

В 8:47 дверь открылась, и в номер к Рокфеллеру вошли четверо мужчин в тёмных костюмах. Они говорили шёпотом, хотя в номере не было прослушки. Разговор длился ровно двадцать три минуты.

В 9:30 Рокфеллер уже был в здании Государственного департамента. Самнер Уэллес принял его в кабинете на четвёртом этаже без секретаря. Пять минут – и всё было подтверждено. В 10:15 состоялась короткая остановка в абиссинском представительстве на 16-й улице, 2115. Доктор Уоркне передал только одно: копию письма императора от 18 января, уже переведённую и заверенную. Рокфеллер прочитал его стоя, сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман пальто.

В 11:43 чёрный «Паккард-12» Кастом Эйт 1936 года с нью-йоркскими номерами и маленьким серебряным флажком «Standard Oil» остановился у северо-западного входа Белого дома. Шофёр в серой униформе с серебряными пуговицами вышел первым, обошёл машину и открыл заднюю дверь.

Джон Д. Рокфеллер-младший медленно вышел из автомобиля. На нём было длинное серое пальто из кашемира с каракулевым воротником, под которым виднелся тёмно-синий костюм-тройка, сшитый у Генри Пула на Сэвил-Роу. Белая рубашка с жёстким отложным воротничком, тёмно-бордовый галстук с едва заметной серебряной нитью и запонка с сапфиром в платиновом ободке. На голове была чёрная фетровая шляпа «хомбург» с узкими полями. В правой руке – трость из чёрного эбенового дерева с набалдашником из слоновой кости, вырезанным в виде головы льва. В левой – перчатки из тончайшей кожи.

Журналистов было совсем мало – дождь со снегом разогнал всех. Он услышал несколько вспышек и несколько выкриков в спину. Он прошёл мимо, не повернув головы.

Внутри Белого дома было тепло и тихо. Коридоры Западного крыла были пусты – это была договорённость между ним и президентом. Не было ни секретарей, ни курьеров, ни помощников. Здесь были только двое агентов Секретной службы, которые проводили его до двери Овального кабинета и тут же исчезли.

Дверь открылась бесшумно.

Овальный кабинет встретил теплом двух каминов и запахом настоящего пенсильванского антрацита. Тяжёлые зелёные бархатные портьеры были задернуты, а свет падал только от трёх настольных ламп с зелёными абажурами и от огня в каминах. На столе «Резолют» была огромная карта Африканского Рога размером метр на полтора, расстеленная во всю ширину, с аккуратно нанесёнными карандашными пометками, кружками, стрелками и цифрами. На низком столике между двумя кожаными креслами стоял серебряный кофейник работы «Тиффани» с гравировкой в виде орлов, две чашки из тонкого фарфора «Ленокс» с золотой каймой и президентским гербом, блюдо с маленькими сэндвичами (тонко нарезанный ростбиф на ржаном хлебе, дижонская горчица, маринованные огурцы), шоколадное печенье и хрустальный графин с водой.

Франклин Делано Рузвельт сидел в своём кресле-каталке один. Сигарета в длинном мундштуке из слоновой кости уже дымилась в хрустальной пепельнице.

– Добрый день, мистер Рокфеллер. Прошу садиться. Кофе хотите? Колумбийский, лучший, что у нас есть.

– Добрый день, господин президент. Благодарю вас, с удовольствием выпью чашку.

Рузвельт сам налил кофе в обе чашки.

– Прошу вас, не стесняйтесь. Вы выглядите так, будто провели ночь за работой.

– Вы совершенно правы, господин президент, – ответил Рокфеллер. – Мы уточняли последние цифры до четырёх часов утра. Когда ставки так высоки, сон становится роскошью, которую нельзя себе позволить.

Рузвельт откинулся в кресле, закурил новую сигарету и выпустил дым вверх, к потолку.

– Тогда давайте не будем терять время. У нас в распоряжении всё утро. Ни одного человека за дверью не будет как минимум в течение трёх часов. Говорите.

Рокфеллер положил трость к ногам и аккуратно сложил перчатки.

– Господин президент, позвольте мне говорить предельно откровенно и без каких-либо дипломатических экивоков. Я пришёл не от своего личного имени и не только от «Standard Oil of New Jersey». Я представляю консорциум промышленников, банкиров и финансистов, чьи предприятия вместе обеспечивают сорок три процента всего американского экспорта в Европу и Азию. Мы следили за развитием событий в Абиссинии с первого дня итальянского вторжения и пришли к однозначному выводу: оккупация Муссолини обречена на полный провал, а Соединённые Штаты имеют уникальную историческую возможность получить контроль над стратегическими ресурсами, значение которых в ближайшие десять-пятнадцать лет станет решающим для безопасности и независимости нашей страны.

Рузвельт медленно кивнул.

– Я внимательно слушаю вас, мистер Рокфеллер. Продолжайте, пожалуйста.

– Благодарю вас. Прежде чем перейти к конкретному плану действий, позвольте мне в нескольких словах обрисовать текущую военно-политическую обстановку, чтобы мы говорили на одном языке. Итальянская армия потеряла уже более ста тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести – это реальные цифры, а не их официальные семьдесят три тысячи. Их снабжение бензином сократилось на шестьдесят процентов из-за британского контроля Суэцкого канала и Гибралтара. Итальянская лира упала до четырёх центов на чёрном рынке в Каире. Эритрейские аскари дезертируют целыми батальонами. Партизанские силы расов Гуксы, Десты и Сейума фактически контролируют девяносто процентов территории страны, кроме нескольких крупных городов и основных дорог, платя итальянцам дань и сдерживая своих людей от открытой партизанской войны. Но при систематической внешней поддержке такой страны, как наша, они способны полностью изгнать итальянцев в течение двух-трёх лет.

Рузвельт поднял руку.

– Я знаком с этими данными из докладов военно-морской разведки и Государственного департамента. Но, полагаю, вы пришли ко мне не ради текущего положения партизан.

Рокфеллер кивнул.

– Совершенно верно, господин президент. Я пришёл ради того, что находится под землёй Абиссинии и что делает эту страну важнейшим стратегическим активом двадцатого века.

Рокфеллер встал, подошёл к карте, взял красный карандаш и начал рисовать прямо на ней.

– Позвольте мне быть предельно конкретным и привести точные цифры, подтверждённые нашими собственными геологическими экспедициями 1933–1934 годов, проведёнными под видом научных и археологических миссий.

Он обвёл жирным кружком Данакильскую котловину.

– Здесь находится нефть. Лёгкая, тридцать четыре градуса по шкале API, содержание серы 0,28 процента – то есть это практически идеальная нефть, не требующая сложной очистки. Скважина номер три компании «Синклер ойл» в районе озера Ассале, пробурённая в 1931 году, дала дебит две тысячи сто сорок баррелей в сутки самотёком при давлении на устье двести восемьдесят фунтов на квадратный дюйм. Наши пятнадцать разведочных скважин 1934–1935 годов полностью подтвердили структуру месторождения. Разведанные запасы могут составлять двести восемьдесят миллионов баррелей. Перспективные запасы – от одного миллиарда двухсот до одного миллиарда четырёхсот миллионов баррелей. Это значительно превышает суммарные запасы Восточного Техасского месторождения и Оклахомы на сегодняшний день. Глубина залегания продуктивных пластов – менее трёх тысяч футов. При вводе двухсот эксплуатационных скважин в течение восемнадцати месяцев мы получаем устойчивую добычу не менее пятисот тысяч баррелей в сутки. При строительстве нефтепровода до порта Массауа длиной сто восемнадцать миль себестоимость барреля составит менее одного доллара даже с учётом охраны и отчислений императору. – Рокфеллер немного замялся и добавил: – Когда он вернётся в страну, разумеется.

Рузвельт медленно выдохнул дым.

– Один миллиард двести миллионов баррелей, мистер Рокфеллер… Позвольте уточнить: при текущем годовом потреблении Соединённых Штатов это составляет примерно семь-восемь лет полного обеспечения страны нефтью, а в условиях полномасштабной войны – три-четыре года полной независимости от внешних поставок, включая Мексику и Венесуэлу?

– Именно так, господин президент. И это только нефть. Теперь позвольте перейти к стратегическим металлам, без которых немыслима современная война и будущая индустрия.

Он провёл линию к западу от Данакиля.

– Платина. Месторождения Йирга-Алем и долина реки Аваш. Немецкая экспедиция Ганса Реха 1932 года зафиксировала содержание до двадцати восьми граммов на тонну руды. Наши пробы 1935 года – от двадцати четырёх до тридцати одного грамма на тонну. При применении американских флотационных технологий и цианирования мы получаем восемнадцать тонн чистой платины в год. Это превышает всю мировую добычу на сегодняшний день вместе взятую. Платина, господин президент, – это катализаторы для нефтепереработки, это электрические контакты для авиадвигателей, это будущие научные программы, о которых мы оба прекрасно осведомлены.

Рузвельт подался вперёд. Он был крайне заинтересован речью Рокфеллера.

– Восемнадцать тонн в год. Это действительно больше, чем добывают Колумбия, Канада и Советский Союз вместе взятые. Продолжайте.

– Золото. Провинции Уоллега и Бени-Шангул. Бельгийская драга «Юнион» в 1934 году мыла шестнадцать килограммов в сутки. Десять американских драг «Юба» производительностью тысяча ярдов в час дадут не менее шестидесяти тонн чистого золота ежегодно. Это двести миллионов долларов чистой прибыли только на золоте, которые полностью покроют текущие расходы фонда в первые годы.

Дальше хром. Район Гимби и севернее озера Рудольф. Восемь миллионов тонн доказанной руды с содержанием сорок восемь – пятьдесят два процента хромового ангидрида. Это больше, чем вся мировая добыча. Без хрома не будет броневой стали для линкоров и новых танков.

Далее вольфрам. Провинция Уоллега-Шоа. Сто двадцать тысяч тонн руды с содержанием шестьдесят – семьдесят процентов вольфрамита. Это обеспечит американскую промышленность на двадцать лет вперёд. Вольфрам – это бронебойные сердечники, это лампы высокой мощности, это будущие авиационные двигатели.

Тут молибден. Севернее озера Тана. Пятьдесят тысяч тонн доказанной руды. Незаменим для легированной стали орудийных стволов и турбин.

Далее марганец. Район Горе. Двадцать миллионов тонн руды с содержанием сорок пять процентов. Без марганца невозможно производство стали в необходимых объёмах.

Рокфеллер положил карандаш и вернулся в кресло.

– Подводя итог, господин президент: за семь – десять лет мы получаем нефть на семь-восемь лет полного потребления страны, платину на весь мир на пятнадцать лет, золото на двести миллионов долларов ежегодно, хром, вольфрам, молибден и марганец на двадцать – тридцать лет вперёд. Это не просто ресурсы. Это стратегическая независимость Соединённых Штатов от любого противника на целое поколение.

Рузвельт долго молчал, глядя на огонь в камине. Он обдумывал всё услышанное.

– Вы только что описали мне второй Техас, мистер Рокфеллер, только в Африке и в десять раз богаче. И всё это мы можем получить, если выгоним оттуда итальянцев.

– Именно так, господин президент. Император Хайле Селассие I уже подписал письмо от восемнадцатого января в Бате, в котором обязуется предоставить американским компаниям эксклюзивные права на все полезные ископаемые сроком на семьдесят лет и американскую экономическую администрацию на тридцать лет под формальным суверенитетом его страны. Документ заверен его личной подписью и большой государственной печатью.

Рузвельт постучал мундштуком по пепельнице.

– Хорошо. Я готов выслушать ваш план из пяти этапов, о котором вы сообщили по телефону. Подробно, с цифрами, сроками, источниками финансирования и гарантиями полной конфиденциальности.

Рокфеллер начал считать на пальцах, не отходя от карты.

– Этап первый – март этого, 1937 года. Через девятнадцать дней Государственный департамент выпускает официальное заявление о непризнании итальянской аннексии и о продолжении признания правительства Его Величества императора Хайле Селассие I единственно законным. Текст уже согласован с мистером Уэллесом и мистером Халлом. Без Конгресса. Пока это будет просто дипломатический жест.

– Этап второй – апрель-май. Мы создаём и официально регистрируем Частный Американский фонд помощи Абиссинии. В нём будет сто миллионов долларов наличными. Пятьдесят – от Рокфеллеровского фонда, пятьдесят – от наших партнёров. Оружие, медикаменты, продовольствие будут поступать через Джибути и Порт-Судан.

– Этап третий – июль-август. Отправляем людей под видом Красного Креста и врачей. На деле там будут также люди, которые возглавят единое командование партизанами. В это же самое время Италия будет под жёстчайшими санкциями, а её высокопоставленные военные и чиновники получат предложения, от которых им будет трудно отказаться.

– Этап четвёртый – 1938–1940 годы. Происходит полное освобождение страны и возвращение императора в Аддис-Абебу. Может быть раньше, но сороковой год – это максимум. Точно не позже.

– Этап пятый – сразу после возвращения императора: подписание концессионного договора на семьдесят лет со всеми перечисленными правами.

Рузвельт выслушал до конца, задал ещё несколько уточняющих вопросов, на которые получил от Рокфеллера исчерпывающие ответы.

В 12:59 он постучал мундштуком по пепельнице и сказал:

– Хорошо. Даём зелёный свет. Заявление Госдепартамента – первого марта. Фонд объявляем в апреле. Миссия выходит в июле. На первоначальном этапе, пока мы не поймём, что всё идёт по плану, мне нужна полная тишина. Если пресса узнает раньше времени – я от всего откажусь.

Рокфеллер встал и поклонился.

– Я понимаю, господин президент. Никаких ненужных рисков. Всю ответственность я готов взять на себя.

Они пожали руки, глядя друг другу в глаза.

Рокфеллер вышел в 13:01.

Рузвельт остался один. Он ещё очень долго смотрел на карту, потом тихо сказал сам себе:

– Если всё получится – это будет окно в Африку на весь двадцатый век.

Глава 14

В большом зале заседаний Национального исполнительного комитета лейбористской партии свет горел уже почти четыре часа. Дверь была закрыта на два оборота ключа, телефоны отключены, секретари отосланы вниз. На столе лежали горы газет за последние шесть недель, отчёты окружных организаций, карты избирательных округов, исписанные карандашами, и десятки пустых бутылок из-под «Гиннесса» и «Mackeson». Пепельницы были переполнены до краёв, а воздух был плотный от дыма «Woodbine» и «Senior Service».

За столом сидело семеро человек, которые через несколько месяцев могли стать правительством Его Величества.

В центре сидел лидер лейбористов Клемент Эттли. Он был без пиджака, в серой рубашке с закатанными рукавами, галстук его был сдвинут набок. Перед ним лежал свежий номер «Таймс» от сегодняшнего утра, развёрнутый на странице с передовицей «Кризис консервативного руководства: двадцать семь депутатов требуют отставки премьер-министра». Справа от него сидел Хью Далтон, расстегнувший жилет, с тяжёлой цепью часов, выложенной на стол. На коленях у него была папка с пометкой «Совершенно секретно – только для НИК». Слева – Герберт Моррисон, в синем костюме, но уже без галстука, воротник расстёгнут на две пуговицы. Перед ним лежали пятьдесят восемь страниц отчёта лондонской организации партии за январь – февраль текущего года. Напротив Эттли сидел Артур Гринвуд, в очках, протирающий стёкла носовым платком каждые пять минут. Рядом с ним – Стаффорд Криппс, в чёрном костюме и чёрном галстуке, как всегда похожий на строгого священника; перед ним лежал новый вариант манифеста на сорока двух страницах. По правую руку от Криппса – Эллен Уилкинсон, маленькая, рыжая, в тёмно-зелёном платье с белым воротником; перед ней лежали отчёты женских секций и кооперативов. В торце стола сидел Эрнест Бевин, самый крупный из всех, в твидовом пиджаке. Его галстук был развязан, рукава засучены до локтей, а четвёртый стакан пива был наполовину пуст.

Эттли постучал карандашом по столу и начал заседание без предисловий.

– Товарищи, мы собрались не для того, чтобы обсуждать, будут ли досрочные выборы. Они будут. Вопрос только – когда именно и с каким результатом для нас. За последние шесть недель Болдуин сделал всё, что мог, чтобы удержаться: объявил заказы на двадцать пять миллионов, ввёл тарифы на японский импорт, отправил ноту в Берлин, начал аресты организаторов январских митингов, даже встретился с королём дважды за неделю. Казалось бы – перехватил инициативу. Но мы видим обратное. Сегодня утром двадцать семь депутатов-консерваторов от промышленных округов – Йоркшира, Ланкашира, Мидлендса – подписали открытое письмо с требованием немедленной отставки премьер-министра и передачи власти «национальному правительству во главе с мистером Черчиллем». Среди подписантов – сэр Генри Кейзмент, лорд Дерби, сэр Уильям Уир-младший и ещё два десятка человек, которые ещё в декабре клялись в верности Болдуину. Это уже не раскол – это распад. Чемберлен вчера вечером был у короля без Болдуина. Иден – позавчера. Король, по информации наших друзей в Букингемском дворце, уже спрашивал лидеров оппозиции, готовы ли мы сформировать правительство в случае роспуска парламента. Мы должны быть готовы взять власть в мае – июне 1937 года с абсолютным большинством. И мы возьмём её.

Хью Далтон открыл свою папку и разложил на столе три листа, исписанных цифрами красным и синим карандашом.

– Финансовая ситуация хуже, чем кажется на первый взгляд. Заказы Болдуина на двадцать пять миллионов – это капля в море. Из них реально выплачено пока меньше восьми миллионов. Остальное – просто обещания на бумаге. Vickers в Барроу уже сократил две тысячи человек, хотя заказы только объявили. Armstrong-Whitworth в Ньюкасле работает три дня в неделю. Morris в Ковентри – четыре. В Шеффилде на заводе United Steel простаивает сорок процентов прокатных станов. Банк Англии поднял учётную ставку до пяти процентов – впервые с 1932 года. Фунт упал ещё на три четверти пенни за последние десять дней. Экспортёры кричат: японские тарифы привели к бойкоту британского угля и текстиля в Шанхае и Сингапуре. Потери уже составляют два миллиона фунтов в месяц. Банкиры из Сити приходят ко мне лично и говорят: «Если через три месяца не будет новой программы на двести – триста миллионов – мы переводим резервы в доллары и швейцарские франки». Это не угроза – это факт. Консерваторы не могут дать такую программу, потому что не могут договориться между собой. Мы можем и должны это сделать.

Герберт Моррисон положил на стол отчёт лондонской организации – пятьдесят восемь страниц, прошитых суровой ниткой.

– Лондон готов как никогда. За январь – февраль мы провели сто сорок три цеховых собрания и двести шестьдесят уличных митингов. На Ford в Дагенхэме девяносто два процента рабочих подписались под резолюцией: «Только лейбористское правительство способно обеспечить полную загрузку заводов и защитить рабочие места от японского и немецкого демпинга». На заводе de Havilland в Хатфилде профком официально заявил: любые новые военные заказы будут только после национализации предприятия. На арсенале в Вулидже, где делают пушки, восемьдесят семь процентов членов профсоюза инженеров готовы голосовать за нас, хотя в тридцать пятом году там было шестьдесят два процента за консерваторов. Даже в консервативных пригородах – Хендоне, Финчли, Уэмбли – наши ячейки докладывают: служащие, мелкие домовладельцы, ветераны войны говорят открыто: «Мы не хотим новой войны, но если она неизбежна – пусть платят те, кто нажился на прошлой, а не мы через налоги и инфляцию». У нас есть реальный шанс взять от двадцати пяти до тридцати пяти мест в Большом Лондоне – это на двадцать больше, чем в тридцать пятом году.

Эллен Уилкинсон открыла свою папку – отчёты женских секций, кооперативов и молодёжных организаций.

– Я только что вернулась из трёхнедельной поездки по северу: Джарроу, Ньюкасл, Ливерпуль, Манчестер, Лидс, Шеффилд. Женщины в очередях за пособиями, в кооперативных магазинах, на родительских собраниях в школах говорят одно и то же: «Болдуин дал мужьям работу на три месяца, а потом что? Снова идти на улицу? Снова дети будут сидеть без молока?» Наше членство среди женщин выросло с двухсот тридцати тысяч в декабре до двухсот восьмидесяти четырёх тысяч на сегодня. Мы создали триста сорок комитетов матерей в рабочих районах. Их требования простые и понятные каждому: бесплатное молоко в школах для всех детей до четырнадцати лет; строительство детских садов при каждом крупном заводе; замораживание цен на хлеб, уголь, молоко и картофель; повышение пособий по безработице до тридцати пяти шиллингов в неделю для семьи с тремя детьми. Если мы выйдем с этой программой – женский голос будет наш целиком, от Глазго до Плимута.

Стаффорд Криппс положил на стол новый вариант манифеста – сорок две страницы мелким шрифтом, отпечатанные на ротаторе в двух экземплярах.

– Я полностью переработал программу с учётом событий января – февраля. Теперь она состоит из двух чётких частей. Первая часть – «Первые сто дней лейбористского правительства»:

национализация Банка Англии и четырёх клиринговых банков; создание Государственного инвестиционного совета с равным представительством правительства, профсоюзов и кооперативов; введение чрезвычайного налога на богатство в размере девяноста процентов на капиталы свыше двухсот тысяч фунтов и семидесяти пяти процентов на доходы свыше ста десяти тысяч в год; повышение пособий по безработице до тридцати пяти шиллингов в неделю; замораживание арендной платы и цен на основные продукты питания; начало национализации угольных шахт и сталелитейной промышленности.

Вторая часть – «Пять лет к социализму»: полная национализация угля, стали, железных дорог, электроэнергетики, судостроения; введение всеобщего среднего образования до шестнадцати лет; создание Национальной службы здравоохранения; предоставление доминиона статуса Индии к 1942 году с сохранением экономических связей. Это программа, за которую проголосует и шахтёр из Дурхэма, и инженер из Ковентри, и учительница из Кройдона, и мелкий лавочник из Бристоля, который боится новой войны.

Эрнест Бевин налил себе пятый стакан пива и выпил половину одним глотком.

– Стаффорд, всё правильно написано, но давайте скажем людям прямо и по-рабочему, без красивых слов. Мы берём власть, чтобы больше никогда ни один ребёнок в этой стране не ложился спать голодным. Мы берём власть, чтобы больше ни один квалифицированный токарь в Ковентри, ни один сварщик в Глазго, ни один докер в Ливерпуле не стоял в очереди за пособием в пятнадцать шиллингов. Мы берём власть, чтобы танки, самолёты, пушки и линкоры строились в Бирмингеме, Ньюкасле и на Клайде, а не в Эссене, Йокогаме или Турине. И мы берём власть, чтобы остановить войну не уступками фашистам, а силой объединённого рабочего класса всей Европы. Я вчера говорил по телефону с товарищем Жуо из французской CGT и с представителем немецких подпольных профсоюзов в Рурской области – они готовы к совместным действиям. Если мы победим в мае – июне – через год у нас будет антифашистский рабочий блок. И тогда Геринг, Муссолини и прочие десять раз подумают, прежде чем двинуться дальше.

Артур Гринвуд снял очки и протёр их платком.

– Нельзя забывать и о Шотландии. Там ситуация особая. В Глазго вчера двадцать тысяч вышли на улицу под лозунгами «Свободу арестованным товарищам!» и «Работу через национализацию!». Вчерашние аресты Болдуина сыграли нам на руку. В Шотландии у нас уже двадцать пять надёжных округов из семидесяти одного. Если мы добавим конкретные обещания – такие как национализация верфей Клайда в течение первого года, строительство пятидесяти тысяч домов в Глазго и Эдинбурге, повышение пенсий шахтёрам-инвалидам до сорока шиллингов в неделю – мы возьмём тридцать два – тридцать три места. Это даст нам дополнительно семь – восемь мандатов по сравнению с тридцать пятым годом.

Эттли встал и подошёл к большой карте избирательных округов на стене. Он взял красный карандаш и начал ставить галочки.

– Давайте посчитаем точно. В тридцать пятом году у нас было сто пятьдесят четыре места. Сейчас, по самым осторожным подсчётам окружных агентов на 10 февраля: Северо-восток – сорок два места из сорока восьми; Йоркшир и Хамбер – тридцать восемь из пятидесяти шести; Северо-запад – пятьдесят один из семидесяти трёх; Уэльс – двадцать три из тридцати пяти; Шотландия – тридцать два из семидесяти одного; Мидлендс – сорок четыре из семидесяти двух; Лондон и юго-восток – пятьдесят одно из ста шестидесяти восьми; Юго-запад и Восточная Англия – девять из восьмидесяти двух.

И это минимум. По среднему варианту я ожидаю триста девяносто – триста девяносто пять мест при явке семьдесят пять процентов. Даже если либералы и независимые оттянут часть голосов – у нас будет от трёхсот двадцати до трёхсот сорока мандатов. Это абсолютное большинство с запасом в пятьдесят – шестьдесят голосов. Впервые в истории в стране будет лейбористское правительство, которое сможет проводить свою программу без оглядки на лордов и корону.

Далтон добавил, перелистывая свои листы:

– Деньги есть. За январь – февраль кооперативное движение перечислило триста восемнадцать тысяч фунтов. Профсоюз транспортников и грузчиков – двести пятьдесят тысяч. Шахтёры – сто восемьдесят тысяч. Инженеры – сто сорок тысяч. Итого – восемьсот восемьдесят восемь тысяч фунтов наличными на избирательную кампанию. Это больше, чем у консерваторов было в тридцать пятом году. Мы сможем напечатать миллион листовок, провести сотни митингов с громкоговорителями, оплатить рекламу в «Дейли Геральд» и «Ньюс Кроникл» на первых полосах каждый день в течение шести недель.