Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 145 (всего у книги 174 страниц)

Глава 2

Восьмое апреля 1937 года выдалось в Токио на редкость ясным. Солнце поднялось рано, и к десяти утра асфальт на Гиндзе уже прогрелся так, что от него шёл лёгкий жар. В редакции «Асахи симбун» было людно: с февраля тираж вырос почти вдвое, подписка на год увеличилась на тридцать пять процентов, и теперь в коридорах постоянно толкались новые корректоры, мальчики-разносчики, курьеры из типографии. Линотипы стучали без передышки, в подвале добавили ещё одну ротационную машину, купленную с рук у обанкротившейся «Токио майю».

Кэндзи приходил теперь к восьми утра, иногда раньше. Он уже не мог просто покурить на лестнице – было слишком много народу, все хотели поговорить, спросить, похвалить или поругать. Он поднимался в кабинет, закрывал дверь и работал до семи-восьми вечера, а потом шёл домой пешком.

В этот день он закончил позже обычного. Верстка вечернего выпуска затянулась: пришло сообщение из Нанкина о новых боях у Шанхая, и пришлось перебрасывать полосу. Когда Кэндзи наконец спустился вниз, часы на стене показывали без четверти девять. На улице уже стемнело, но фонари горели ярко, и народ ещё не разошёлся. У станции Юракутё толпились студенты с плакатами «Не позволим разжечь войну в Китае!», их окружали полицейские, но пока всё было спокойно.

Кэндзи пошёл привычным маршрутом: от редакции по Хиёси-тё, потом свернул на Хибия-дори, прошёл мимо театра Кабуки-дза, где как раз закончился вечерний спектакль и из дверей вываливалась нарядная публика. Он шёл не спеша. На углу у моста Мандзёбаси к нему вдруг подошёл мужчина средних лет в тёмном костюме и широкой шляпе.

– Ямада-сан? – тихо спросил он, чуть поклонившись.

Кэндзи остановился.

– Да.

Мужчина быстро оглянулся по сторонам, потом достал из внутреннего кармана небольшой белый конверт без надписей и протянул ему.

– Меня попросили передать вам это. Лично в руки.

Кэндзи взял конверт. Мужчина тут же отступил на шаг, ещё раз поклонился и быстро пошёл прочь, смешавшись с толпой у светофора. Через несколько секунд его уже не было видно.

Кэндзи постоял ещё немного, потом перешёл улицу и под фонарём вскрыл конверт. Внутри лежал один сложенный вдвое листок плотной рисовой бумаги. Почерк был аккуратный, написанный, явно через копирку:

«Уважаемый Ямада-сан. Прошу вас о короткой встрече. Дело крайней важности и касается безопасности государства. Буду ждать вас завтра, девятого апреля, в восемь вечера по адресу: Сетагая-ку, район Карияма, дом 3–14. Дом стоит в конце тупика, за маленьким храмом. Приезжайте один. С уважением, человек, который вам доверяет».

Кэндзи перечитал записку дважды, потом сложил её и сунул во внутренний карман пиджака. Он пошёл дальше, но уже медленнее. Мысли путались. Адрес был на окраине, в тихом жилом районе, где жили в основном мелкие чиновники и отставные военные. Дом за храмом – значит, почти за городом. Это могло быть что угодно: провокация, ловушка. Или действительно что-то важное.

Дома он долго не спал. Лежал в темноте, курил и смотрел в потолок. Вспоминал лицо Накамуры в кабинете, его крепкое рукопожатие, слова о том, что дверь всегда открыта. Вспоминал, как отказался от должности. И думал: если это провокация, то кто её организовал? Люди Накамуры? Те, кто остался от старой гвардии Хироты? Или просто какой-то сумасшедший?

На следующий день он весь день был рассеян. Дважды ошибся в верстке, Такада переспрашивал его по три раза. В шесть вечера Кэндзи отпустил всех пораньше, сам закрыл кабинет и пошёл на вокзал Синдзюку. Купил билет до станции Сетагая и сел в поезд. В вагоне было почти пусто – вечерний час пик уже прошёл.

От станции до Кариямы он шёл пешком минут сорок. Улицы становились всё уже, фонари – реже. Район был старый, дома были деревянные, двухэтажные, с маленькими садами. Храм оказался совсем небольшим – там было несколько каменных фонарей, красные ворота тории, за ними тёмный двор. За храмом действительно шёл тупик. Дом 3–14 стоял последним, одноэтажный, с черепичной крышей и бумажными сёдзи в окнах. Во дворе росла старая слива, под ней стояла скамейка.

Кэндзи подошёл к калитке и постучал. Дверь открыл мужчина лет пятидесяти пяти, может, шестидесяти. Невысокий, худой, в тёмном кимоно, волосы у него были совсем седые, но лицо при этом было гладкое, без морщин, только вокруг глаз – мелкие складки. Он поклонился.

– Ямада-сан? Спасибо, что приехали. Проходите, пожалуйста.

Внутри дом был скромный, но чистый. Генкан выложен плиткой, на стене висел свиток с каллиграфией, в нише стояла маленькая статуэтка Дайкоку. Мужчина провёл его в комнату с татами, поставил перед ним подушку, сам сел напротив.

– Чаю? – спросил он.

– Спасибо, не стоит, – ответил Кэндзи. – Вы просили о встрече. Я пришёл. Говорите.

Мужчина кивнул и сложил руки на коленях.

– Меня зовут Исикава. Я бывший школьный учитель, теперь на пенсии. Живу один. У меня есть брат. Он полковник Генерального штаба. Мы с ним видимся редко, раз в год, иногда реже. Но на прошлой неделе он приезжал ко мне. Ночевал. И… рассказал кое-что. Я не мог это держать при себе. Решил передать вам. Потому что знаю: вы человек честный. И вы знакомы с генералом Накамурой лично.

Кэндзи молчал. Он ждал, что собеседник продолжит говорить.

Исикава опустил голову.

– На генерала Накамуру готовится покушение.

Слова ошарашили. Кэндзи почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не ожидал этого. Он долго молчал и думал, прежде чем заговорить.

– Откуда вы знаете? – спросил он наконец.

Исикава поднял глаза.

– От брата. Он не особо делится со мной секретами. Но он прилично выпил сакэ, потом ещё. И проговорился. Сказал, что есть группа офицеров. Они считают, что Накамура предал армию. Что он слишком мягок к Америке, слишком стал политиком, забыв, откуда он вышел. Говорят, что он хочет оставить японские территории, завоёванные в Китае. Они называют его «американской марионеткой». И решили его убрать.

Кэндзи вздохнул.

– Когда это произойдёт, вы знаете?

– Точно даже брат не знает. Сказал: «В ближайшие две недели, может быть». Конкретной даты нет. Только обрывки разговоров, которые он слышал в штабе. Он сам не в этой группе, но знает, кто там. И боится. Очень боится. Говорит, что если ничего не сделать, будет ещё хуже, чем в прошлом году.

Кэндзи молчал долго. Потом спросил:

– Почему вы пришли ко мне? Почему не пошли в полицию? Не к самому Накамуре?

Исикава покачал головой.

– Полиция… там свои. Многие из тех, кто сам вышел из армии и поддерживает воинственные взгляды, сейчас служат там. А к Накамуре я не пробьюсь. Меня даже к воротам не пустят. А вы… вы были у него дома. Он вас знает. Уважает. Если кто и может предупредить – то только вы.

Кэндзи встал. Он прошёлся по комнате и остановился у окна. За сёдзи было темно, только свет фонаря из храма падал на ветки сливы.

– Вы понимаете, о чём меня просите? – сказал он тихо. – Если я пойду к Накамуре с этим, он спросит: откуда у меня информация? Я назову вашего брата. Его арестуют первым. Вас – вторым. И меня, возможно, арестуют тоже. Подумают, что я в сговоре.

Исикава кивнул.

– Понимаю. Но если я промолчу – и Накамуру убьют, кровь будет и на моих руках. Я старый человек. Мне недолго осталось. Я не хочу уйти с этим грузом.

Кэндзи сел.

– Дайте мне день. Я подумаю.

– Конечно. – Исикава встал, пошёл в соседнюю комнату и вернулся с запиской. – Здесь адрес моего брата в казармах Итигая и его телефон в штабе. Если решите с ним связаться, то позвоните ему сами.

Кэндзи взял записку и сунул в карман.

– Спасибо, – сказал он.

– Я провожу вас до станции? – спросил Исикава.

– Нет, спасибо. Я сам дойду.

Он вышел из дома, прошёл через храм и вышел на главную улицу. Поезд обратно шёл почти пустой. Кэндзи сидел у окна и смотрел на тёмные дома, мелькающие за стеклом.

Дома он не раздевался. Сел за стол, положил перед собой записку. В голове крутились мысли, одна тяжелее другой.

Если он пойдёт к Накамуре – тот поблагодарит его. Усилит охрану. Арестует заговорщиков. И останется у власти ещё надолго. А Накамура вёл страну к сближению с Америкой, к торможению войны в Китае, к переговорам. Многие в армии за это его ненавидели. Многие в народе тоже. Если Накамуру уберут – придут те, кто хочет «большой войны», кто хочет «освободить Азию», кто готов сжечь всё до основания.

Если он промолчит – то Накамуру убьют. Возможно, через неделю. Возможно, завтра. И тогда страна покатится в пропасть ещё быстрее.

Он вспомнил лицо Накамуры. Его спокойную улыбку. Слова: «Дверь всегда открыта».

Он вспомнил лицо Хироты на старых фотографиях. Его арест. Его падение.

Он вспомнил, как напечатал ту полосу. Как ждал ареста. Как ничего не случилось.

Он встал и подошёл к телефону. Поднял трубку. Набрал номер резиденции премьер-министра. Дождался, пока ответят.

– Добрый вечер. Это Ямада Кэндзи. Мне нужно срочно поговорить с генералом Накамурой. Лично. Завтра утром. Скажите, что дело жизни и смерти.

Трубку положили. А через минуту ему перезвонили.

– Генерал примет вас завтра в девять утра. Машина будет в восемь тридцать у редакции.

Кэндзи положил трубку. Он не знал, правильно ли поступает. Он не знал, что будет дальше. Но он знал одно: промолчать он точно не мог.

* * *

Девятое апреля 1937 года началось с мелкого, но упорного дождя. Он стучал по крышам трамваев, по зонтам прохожих, по железным навесам над входом в редакцию «Асахи симбун». Кэндзи сидел в своём кабинете, не включая свет. Часы показывали без четверти девять. Он уже давно пришёл, снял мокрое пальто, повесил его на вешалку, поставил зонт в угол. На столе лежала только записка Исикавы, аккуратно сложенная вдвое, и пачка «Голден Бат». Больше ничего. Ни блокнота, ни карандаша. Ни единой лишней вещи.

Он ждал машину.

Внизу, у входа, послышался шум мотора. Кэндзи встал, надел пальто, поднял воротник и вышел в коридор. Такада выскочил навстречу с целой стопкой телеграмм, хотел что-то спросить, но Кэндзи лишь коротко кивнул: потом. Лифт спускался медленно. На первом этаже он вышел прямо к дверям. Чёрный «Исудзу Сумида» уже стоял у тротуара, капот блестел от дождя. Водитель вышел, раскрыл зонт и открыл заднюю дверь. Кэндзи сел. Дверь закрылась.

Поездка заняла меньше двадцати минут. Дождь усилился, дворники работали без остановки. У ворот резиденции часовые подняли шлагбаум, не спрашивая документов. Во дворе машина остановилась прямо у подъезда. Высокий сопровождающий вышел первым и проводил Кэндзи до дверей. В вестибюле было тепло и сухо. На втором этаже их уже ждали. Дверь кабинета была приоткрыта.

Накамура стоял у стола и что-то подписывал. На нём был тот же полевой китель без единого ордена, как и при их предыдущей встрече. Увидев Кэндзи, он отложил перо, вышел навстречу и протянул руку с широкой улыбкой.

– Доброе утро, Ямада-сан. Рад вас видеть. Проходите, пожалуйста.

Они пожали руки. Накамура указал на кресло у низкого столика. Сам сел напротив. Адъютант принёс чай и сразу вышел, закрыв за собой дверь.

Накамура налил чай в обе чашки и пододвинул одну Кэндзи.

– Вы вряд ли стали бы просить о срочной встрече просто так, – сказал он с лёгкой улыбкой. – Я слушаю вас.

Кэндзи взял чашку, но не пил. Он смотрел прямо на собеседника.

– Накамура-сан, я пришёл с очень серьёзным делом. Но прежде чем я расскажу, я хочу попросить об одном. Человек, который мне сообщил эту информацию, сделал это из чувства долга. Он не участник никакого заговора. Он просто услышал и не смог промолчать. Прошу вас: пусть он не пострадает. И его родственник тоже.

Накамура кивнул сразу, без раздумий.

– Обещаю. Ни один волос не упадёт с их головы. Говорите.

Кэндзи достал из кармана записку, положил её на стол между ними и начал рассказывать. Спокойно, последовательно, не торопясь. Он назвал имя Исикавы, рассказал о брате-полковнике, о том, что тот приезжал в гости, о сакэ, о случайно обронённых словах. Он повторил всё, что запомнил: что группа офицеров считает Накамуру слишком мягким, что называют его американской марионеткой, что планируют покушение в ближайшие дни, может быть, недели. Он не добавлял ничего от себя, не комментировал, не делал выводов. Только излагал факты.

Накамура слушал его, не перебивая. Один раз он взял запил записку, развернул, прочитал адрес и телефон, потом положил её обратно. Когда Кэндзи закончил, в кабинете повисла тишина. Дождь за окном стучал по стёклам.

Первым заговорил Накамура.

– Спасибо, Ямада-сан. Вы только что спасли мне жизнь. И, возможно, спасли страну от нового витка смуты.

Он встал, подошёл к столу, взял трубку телефона и набрал две цифры.

– Полковника Хасимото ко мне. Немедленно. И майора Фукуду из контрразведки. Обоих.

Потом вернулся и сел.

– Человека, который вам рассказал, нужно не наказывать, а наградить. Я лично позабочусь, чтобы ему и его брату ничего не угрожало. Более того, я хочу встретиться с этим учителем. Поблагодарить его. И с полковником тоже поговорю. Если он не участвовал в заговоре, а просто слышал, он поможет нам быстрее найти этих людей.

Кэндзи кивнул. Он всё ещё держал чашку в руках, но так и не сделал ни глотка.

Накамура посмотрел на него внимательно.

– Вы сделали очень трудный выбор, Ямада-сан. Многие на вашем месте промолчали бы. Или просто спрятались. А вы пришли сюда. Это говорит о многом. Вы настоящий патриот. Вы думаете не о себе, а о будущем страны. И я рад, что у Японии есть такие люди, как вы. Вы для меня не просто один из журналистов. Вы мой друг. И я это говорю вам, полностью отдавая отчёт своим словам.

Он снова встал, подошёл к Кэндзи и протянул руку. На этот раз не просто для рукопожатия – он положил вторую руку сверху и сжал крепко.

– Спасибо вам. От всего сердца.

В этот момент дверь открылась. Вошли двое: высокий полковник в форме и майор в штатском костюме. Накамура отпустил руку Кэндзи и повернулся к ним.

– Полковник Хасимото, майор Фукуда. Вот адрес и телефон. Полковник Исикава, казармы Итигая. Немедленно привезите его сюда. Тихо, без шума, ничего не объясняя его руководству. И привезите его брата, учителя. К обоим следует проявить уважение и обходиться как с дорогими гостями.

Офицеры поклонились и вышли.

Накамура вернулся к Кэндзи.

– Всё будет сделано быстро и аккуратно. Через два-три часа я уже буду знать имена заговорщиков. А к вечеру, надеюсь, все они будут под арестом. Хочу, чтобы всё прошло без лишнего шума. И без крови, если получится.

Кэндзи встал.

– Я могу идти?

– Конечно. Машина отвезёт вас обратно. И ещё раз – спасибо. Если вам когда-нибудь что-то понадобится – звоните прямо мне. В любое время дня и ночи.

Они вышли в коридор. Тот же сопровождающий ждал Кэндзи у лифта. Они спустились вниз. Дождь уже почти кончился, только капли падали с крыши. Машина стояла у подъезда. Кэндзи сел, дверца закрылась, и они поехали.

По дороге он смотрел в окно. Город жил обычной жизнью: школьники бежали под зонтами, торговцы открывали ставни, трамваи звенели на поворотах. Ничего не изменилось. И в то же время всё уже было по-другому.

Машина остановилась у редакции в десять двадцать семь. Кэндзи вышел, кивнул сопровождающему и поднялся по лестнице. Такада встретил его в коридоре с круглыми глазами.

– Ямада-сан… всё в порядке?

– Всё в порядке, – коротко ответил Кэндзи и прошёл в кабинет.

Он закрыл дверь, сел за стол, закурил и долго смотрел на телефон.

Он сделал то, что должен был сделать. Он спас Накамуре жизнь. Но до конца он так и не поверил ему. Не поверил, что обещания обойтись без крови будут выполнены. Не поверил, что через год, через два, через пять лет кто-нибудь не вспомнит эту записку, этот разговор, это утро. Не поверил, что слова «вы мой друг» защитят его, если завтра ветер переменится.

Он знал, что спаситель сегодня может стать неудобным свидетелем завтра.

Он затушил сигарету, встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Дождь окончательно кончился. Над Токио проглянуло солнце. Где-то там, за высокими заборами и каменными стенами, уже искали заговорщиков. А здесь, в редакции, линотипы скоро застучат снова.

Кэндзи вернулся за стол, открыл ящик, достал чистый лист бумаги и начал писать передовицу для завтрашнего номера. Он писал долго, аккуратно подбирая каждую фразу. Потом подписал полосу и отдал в набор.

Глава 3

Нанкин, 16 апреля 1937 года.

В президентской резиденции было прохладно: толстые стены старого дворца препятствовали жаре. Вентиляторы под потолком медленно вращали лопасти, гоняя воздух от окна к окну. На широком балконе второго этажа стояли два охранника в белых перчатках, не шевелясь, будто статуи. Внизу, на подъездной аллее, выстроились чёрные «бьюики» и «паккарды» с правительственными номерами, в которых шофёры в серых кепках дремали, прислонившись к дверцам, ожидая хозяев.

Кабинет Чан Кайши занимал весь юго-восточный угол здания. Высокие окна выходили на Янцзы: река была широкой, мутно-жёлтой, с множеством джонок под парусами из бамбуковых циновок и несколькими пароходами, поднимающими дым к самому небу. На дальнем берегу виднелись крыши Пукэу, где до сих пор развевались японские флаги на консульстве и на казармах добровольческого корпуса. Скоро, подумал Чан, их снимут.

На столе у него был обычный рабочий беспорядок: карта северо-восточных провинций, приколотая канцелярскими кнопками, стопки жёлтых телеграфных бланков, несколько фотографий в серебряных рамках – мадам Чан в 1931 году, сын Цзян Вэйго в форме военной академии Вампоа, сам Чан с Сунь Ятсеном в 1924-м. Рядом стояла пепельница из нефрита, полная окурков «Camel», пачка которых лежала тут же, присланная из Шанхая через американского корреспондента «Chicago Tribune». Телефонный аппарат – чёрный, тяжёлый, с длинным шнуром – стоял на отдельной тумбочке, потому что основной стол был всегда завален.

Адъютант майор Лю вошёл без стука – это был знак, что линия готова.

– Господин президент Соединённых Штатов на линии. Прямое соединение через Шанхай – Сан-Франциско – Вашингтон. Помех почти нет.

Чан Кайши кивнул, отодвинул бумаги и взял трубку.

– Господин президент? – сказал он по-английски.

– Генерал! – голос Рузвельта донёсся так ясно, будто он звонил из соседнего района. – Как дела в Нанкине? Не слишком жарко?

– Сегодня терпимо. Река даёт прохладу. Спасибо, что нашли время и позвонили.

– Время для вас я всегда найду. У меня хорошие новости, и я хотел, чтобы вы услышали их первым, без посредников. Две недели назад я провёл четыре дня с генералом Накамурой. Теперь он премьер-министр Японии, как вы знаете. Мы говорили обо всём: о Маньчжурии, о Шанхае, о будущем Азии. И мы пришли к соглашению. К очень важному соглашению.

Чан Кайши молча слушал, глядя на карту. Красным карандашом были обведены Ляонин, Гирин, Хэйлунцзян – три провинции, потерянные шесть лет назад.

– Япония выводит все свои войска из Маньчжурии, – продолжал Рузвельт. – К концу 1937 года. Маньчжоу-го будет расформировано. Эти территории вернутся под юрисдикцию вашего правительства. Полностью. Без всяких «автономий» и «совместных администраций». Накамура подписал меморандум. Я тоже. Документ уже лежит в сейфе Госдепартамента.

Чан медленно положил карандаш, которым только что водил по карте.

– Это… историческое сообщение, господин президент.

– Оно именно такое и есть. Но у каждого исторического решения есть цена. И я хочу говорить о ней прямо. Япония уходит с северо-востока, но не хочет, чтобы на её границах оставался советский военный плацдарм. Вы получали от Москвы помощь – я это признаю и уважаю. Однако сейчас ситуация меняется. Мы предлагаем вам другой путь. Американский. И мы просим вас полностью прекратить любое военное и политическое сотрудничество с СССР. Никаких новых договоров, никаких поставок через Синьцзян, никаких советских советников в частях. Полный разрыв отношений.

Чан Кайши встал, подошёл к открытому окну. По реке шёл пароход «Кутво» под британским флагом, таща за собой две баржи с углём. На палубе стояли матросы в соломенных шляпах и курили, глядя на город.

– Господин президент, – сказал он, не отрываясь от окна, – я глубоко благодарен за то, что вы делаете для Китая. Возвращение Маньчжурии без новой войны – это то, о чём я мечтал с тридцать первого года. Но разрыв с Москвой… Советский Союз был единственным, кто поставлял нам оружие, когда весь мир смотрел, как мы теряем территории. Мои лучшие артиллеристы и танкисты учились в СССР. Если я откажусь от этой помощи внезапно, армия окажется без запчастей, без снарядов, без горючего.

– Я понимаю, – голос Рузвельта оставался спокойным. – Я не прошу сделать это внезапно. Я прошу начать процесс. И я не оставляю вас без замены. Совсем наоборот.

– Какую именно замену вы предлагаете?

– Во-первых, кредит на сто миллионов долларов США. Под два процента годовых, на двадцать лет. Деньги уже зарезервированы в Экспортно-импортном банке. Вы сможете закупить всё, что нужно: истребители «Curtiss P-36», бомбардировщики «Martin», лёгкие танки «Stuart», зенитные орудия «Bofors», грузовики «Studebaker». Во-вторых, мы открываем постоянную военную миссию в Китае. Первый состав – пятьдесят офицеров и инструкторов – прибудет в Чунцин в мае. Командовать будет полковник Стилуэлл, вы его знаете. В-третьих, мы гарантируем ежемесячные поставки авиационного бензина – сто октанов – через Бирманскую дорогу и через Хайфон, пока французы не передумали. Объём будет в три раза больше, чем вы получали из Владивостока. В-четвёртых, я работаю с Конгрессом над отменой эмбарго на прямые поставки оружия Китаю. Это займёт время, но уже есть предварительное согласие комитета по иностранным делам.

Чан Кайши вернулся к столу, сел, положил трубку на плечо, чтобы свободной рукой взять сигарету. Он не зажёг её, просто повертел в пальцах.

– Сто миллионов – это очень крупная сумма. Это позволит перевооружить десять дивизий. Но если я приму ваши условия, коммунисты сразу объявят меня предателем. Мао Цзэдун уже печатает листовки: «Чан Кайши продаёт Китай американским империалистам». Мои собственные генералы начнут ворчать. Некоторые из них учились в Москве и до сих пор вспоминают о своих советских друзьях с большой теплотой.

– Генерал, – голос Рузвельта стал чуть твёрже, – вы и я знаем, кто настоящий враг Китая в 1937 году. Это не Советский Союз. Это японские милитаристы, которые до сих пор держат Квантунскую армию в полной боевой готовности. Накамура сейчас ведёт с ними тяжёлую борьбу. Он арестовал уже большое число старших офицеров. Он делает свою часть работы. Мы делаем свою. И мы просим вас сделать вашу. Разрыв с Москвой – это цена мира в Восточной Азии. Цена возвращения Маньчжурии без миллиона погибших.

Чан Кайши молчал. Он смотрел на фотографию, где он стоит рядом с Сунь Ятсеном. На обороте надпись: «Доктор Сунь и я, Кантон, 1924».

– Я должен посоветоваться с Сун Цзывэнем и с Х. Х. Куном, – сказал он наконец. – Это решение затронет всю финансовую политику и всю внешнюю торговлю.

– Конечно. Но я хотел бы услышать ваше личное мнение. Не мнение правительства. Ваше.

Чан положил фотографию обратно.

– Моё личное мнение таково: возвращение Маньчжурии важнее любых идеологических споров. Если Накамура действительно выполнит обещание, я готов пойти на этот шаг. Я отдам приказ начать отзыв советских советников. Постепенно. Первый эшелон – к августу. Полный вывод – к декабрю. Новых соглашений не будет. Поставки через Синьцзян прекратятся с июня.

– Спасибо, – в голосе Рузвельта послышалась искренняя благодарность. – Это правильное решение. И для Китая, и для всего мира. Первый транш кредита – двадцать пять миллионов – будет переведён в мае. Первые самолёты прилетят в Куньмин в июне. И я лично прослежу, чтобы ни одна партия бензина не задержалась в Рангуне.

– Я очень ценю это, господин президент.

– И ещё одно. Когда всё это закончится – когда японские войска покинут Шэньян, когда над Мукденом снова поднимется китайский флаг, – я хочу пригласить вас в Вашингтон. Это будет официальный визит. Государственный приём. Вы приедете ко мне и будете не просителем помощи, а равным партнёром. Мы с вами начали большое дело. Я хочу, чтобы мы его закончили вместе.

Чан Кайши улыбнулся – впервые за весь разговор.

– С большим удовольствием приеду. И привезу вам лучший чай из Ханчжоу. И, возможно, немного шёлка для миссис Рузвельт.

– Элеонора будет в восторге. Берегите себя, генерал. И до скорой связи.

– До скорой, господин президент.

Линия щёлкнула и замолчала.

Чан Кайши положил трубку, откинулся в кресле и посмотрел в потолок. Потом встал, подошёл к большому глобусу в углу кабинета, покрутил его. Азия повернулась к нему: Япония, Китай, Советский Союз – всё на своих местах, но связи между ними уже начали перерисовываться.

Он нажал кнопку звонка на столе. Вошёл адъютант.

– Срочно ко мне министра финансов Сун Цзывэня. И председателя военного совета Хэ Инциня. И подготовьте шифровку в Чунцин: всем советским военным советникам при центральном штабе – готовиться к отъезду на родину. Срок – три месяца. Причина – ротация и реорганизация. Никаких объяснений прессе.

Адъютант поклонился и вышел.

Чан Кайши снова подошёл к окну. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая реку в медный цвет. На дальнем берегу Пукэу японский флаг над консульством трепетал на ветру. Скоро его спустят. Скоро над всем северо-востоком снова будет один флаг – синее небо и белое солнце.

Он закурил новую сигарету и долго смотрел на горизонт. Решение было принято. Тяжёлое, но единственно возможное. Маньчжурия возвращалась. Япония уходила. Америка приходила сюда в качестве главного партнёра. А Советский Союз оставался для него теперь в прошлом.

В кабинете стало тихо. Только лопасти вентилятора продолжали медленно вращаться, и где-то в саду кричала цикада, а история сделала очередной поворот.

* * *

Варшава в середине апреля уже забыла, что такое холод. Солнце прогревало город и заливало улицы ровным, почти летним светом. По Новому Свету катились переполненные трамваи, в открытых окнах развевались женские платки и газеты. На углу Маршалковской мальчишки-газетчики размахивали свежими выпусками: «Иден даёт Польше 20 миллионов фунтов кредита!», «PZL получит заказ на 300 моторов „Мерлин“!». Люди останавливались, покупали, улыбались, передавали друг другу новости: заводы снова работают в три смены, рабочие получают двойную плату, в порту Гдыни разгружают английский уголь и станки.

На Краковском предместье все кафе выставили столики прямо на тротуар. В «Ипохорском» офицеры в рубашках с закатанными рукавами пили холодное пиво «Живец» и кофе со сливками, громко обсуждали, что «молодой Иден – это совсем другое дело, не то что старый Болдуин». У «Бристоля» стояла длинная вереница чёрных «фиатов» и «шевроле», шофёры в расстёгнутых жилетах курили «Спортивесант» и спорили, сколько ещё продержится рейхсмарка против фунта. В Саксонском саду мамы в лёгких платьях в горошек и няни в белых передниках катили коляски, дети гоняли обручи и мячи, а на скамейках пожилые паны в соломенных канотье читали «Газету Польску» и одобрительно кивали: «Вот видите, стоило поставить молодого премьера, и сразу всё пошло как надо».

На Висле было тесно от барж и катеров, над Мокотовским полем гудели моторы новых «Лосей», на Керцеляке женщины в цветастых платьях торговали первой клубникой и редиской, а мужчины предлагали английские сигареты по 80 грошей за пачку.

Королевский замок стоял над городом и величаво возвышался. Красный кирпич, белые колонны, флаг с орлом лениво шевелился на тёплом ветру. Внутри было тихо. Ковры поглощали шаги посетителей, гобелены смотрели со стен, а часовые у дверей стояли неподвижно.

Мраморный зал был центром замка. Окна были открыты настежь, а солнце ложилось прямоугольниками на паркет. На длинном столе с зелёным сукном стояли серебряная пепельница, коробка «Краковянок», графин с водой и два стакана.

Президент Игнацы Мосцицкий вошёл в зал первым. На нём был тёмно-серый костюм-тройка, белая рубашка и бордовый галстук. Он подошёл к открытому окну, постоял минуту, глядя на площадь, потом вернулся к столу и сел во главе. Перед ним лежала одна тонкая папка серого цвета.

Через минуту вошёл маршал Эдвард Рыдз-Смиглы. Он был одет в серый полевой китель с закатанными рукавами. Подойдя к президенту, он положил фуражку на край стола и сел напротив.

Мосцицкий кивнул и подвинул к нему сигареты.

– Курите, пан маршал.

– Спасибо, господин президент, не сейчас.

Мосцицкий откинулся в кресле.

– Пан маршал, я получил вашу записку утром. Геринг передал ультиматум через полковника Лясковского. Я хочу услышать всё из ваших уст, как всё было.

Рыдз-Смиглы кивнул и начал говорить.

– Господин президент, содержание полностью соответствует тому, что я написал. Три дня назад в Каринхалле рейхсмаршал Геринг три часа угощал нашего военного атташе коньяком и дичью, а в конце сказал ему прямо: «Передайте маршалу и президенту, что Данциг вернётся в рейх до конца 1937 года. Мирным путём или иным – это зависит только от Варшавы». Условия он перечислил следующие: экстерриториальная автострада и железная дорога через Коридор, совместное польско-германское управление портом Данциг, безоговорочное присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту. В обмен он обещает «гарантии» наших границ по состоянию на 1914 год. Срок даёт до первого июня текущего года.

Мосцицкий задумался.

– Это не просьба и даже не предложение. Это ультиматум в чистом виде.

– Совершенно верно, господин президент. И он произнёс всё это с улыбкой, после третьей рюмки коньяка.

Мосцицкий встал, подошёл к телефону на низком столике у окна и поднял трубку.

– Коммутатор замка? Это президент. Соедините меня немедленно с Лондоном, Даунинг-стрит, десять, лично с премьер-министром мистером Энтони Иденом. Скажите, что звонит президент Польши по делу исключительной важности.

Рыдз-Смиглы молча наблюдал. Ожидание длилось около двух минут. Наконец послышался щелчок.

– Господин премьер-министр? Президент Мосцицкий говорит из Варшавы. Прошу прощения, что беспокою вас лично, но вопрос не терпит ни одного лишнего дня.

Голос Идена был бодрый и спокойный.

– Господин президент, я весь внимание. Чем могу служить?

– Господин Иден, три дня назад рейхсмаршал Геринг принял нашего военного атташе в Каринхалле и передал мне устное послание следующего содержания: Германия намерена включить Вольный город Данциг в состав рейха до конца текущего года. В качестве условий выдвинуты экстерриториальная автострада и железная дорога через Польский коридор, совместное управление портом и полное присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту. Срок, указанный Герингом, – первое июня. В случае отказа он дал понять, что события будут развиваться без нашего согласия. Я прошу вас, господин премьер-министр, довести до сведения германского правительства, что Польша рассматривает любые односторонние действия в отношении Данцига как прямую угрозу своей безопасности и грубейшее нарушение существующих международных договоров. Мы рассчитываем на то, что Великобритания выполнит данные нам заверения и не допустит такого развития событий.