Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 152 (всего у книги 174 страниц)

Он подумал о фронте: националисты продолжали наступление на дугу у Усера, их артиллерия била ближе с каждым днём. Республиканцы держались благодаря таким фигурам, как Ибаррури, Листер и он сам. Но предатели? Миаха знал, что война порождает не только героев, но и тех, кто готов продаться за деньги или иные идеалы. Телеграмма намекала, что нападавший был из своих – мальчишка из охраны. Это заставляло задуматься о каждом присутствующем в его штабе.

Прошло около двадцати минут, когда в дверь постучали. Вошли двое солдат из кухонной команды, неся большой поднос, накрытый белой салфеткой. Они поставили его на небольшой столик у стены.

– Приказано доставить ужин, товарищ генерал, – сказал старший из них, сержант родом из Астурии, с грубым акцентом.

Миаха кивнул, не отрываясь от карты. Солдаты тут же тихо вышли.

На подносе было всё, что он предпочитал: жареная баранина с чесноком и розмарином, картофель, запечённый в углях, кусок козьего сыра, тонкие ломтики хамона, который каким-то образом достали на прошлой неделе несмотря на блокаду, и свежий чёрный хлеб с хрустящей коркой. Блюда ещё дымились, распространяя аромат по комнате.

Миаха перешёл к столику, расстелил салфетку и налил себе ещё вина. Он начал есть неторопливо, отрезая маленькие кусочки мяса, кладя их в рот и жуя тщательно, словно каждое движение помогало ему собраться с мыслями. Баранина была сочной, с лёгкой корочкой, картофель – мягким внутри, хамон – солоноватым. Хлеб он макал в соус от мяса. Одновременно он перекладывал листы военных сводок правой рукой. Читал о положении дел в Университетском городке, где республиканские силы отражали атаки, о потерях в 11-й дивизии Листера, о том, что националисты подтянули дополнительные орудия к дуге у Усера. Цифры были тревожными, но не фатальными. Миаха отмечал про себя слабые места: нужно было укрепить фланги, перераспределить боеприпасы, возможно, запросить подкрепления из Валенсии.

Он вспомнил недавнюю битву при Гвадалахаре, где республиканцы разбили итальянских наёмников. Та победа дала надежду, но теперь каждый день приносил новые вызовы. Сводки включали отчёты о морали войск: солдаты держались, но усталость накапливалась, и новости вроде покушения на Ибаррури могли подорвать их дух.

Он ел и читал, иногда останавливаясь, чтобы отпить вина. Миаха подумал о городе за окнами: Мадрид жил, несмотря на бомбардировки. Женщины стояли в очередях за водой, дети играли на руинах, солдаты патрулировали улицы. Война стала повседневностью, но такие события, как сегодняшнее, напоминали о хрупкости всего.

Когда баранина закончилась, он доел сыр с хлебом, аккуратно вытер губы салфеткой и отодвинул поднос в сторону. Затем встал, подошёл к книжному шкафу – тому, где раньше хранились тома по истории и охотничьи дневники, а теперь книги, спасённые из горящих библиотек Мадрида. Он выбрал «Дон Кихота» Сервантеса в старом издании 1780 года, с детальными гравюрами. Книга была тяжёлой, в кожаном переплёте с золотым обрезом.

Миаха сел в глубокое кресло ближе к лампе, открыл том на закладке – он читал его уже третий раз с начала войны – и погрузился в текст.

Часы на стене тикали: десять вечера, потом одиннадцать, полночь. Дом постепенно затихал – шаги в коридорах стихли, даже дежурные внизу говорили приглушённо. Миаха читал, иногда поднимая глаза к потолку, будто видел там не лепнину, а широкие поля Ла-Манчи, где рыцарь сражался с воображаемыми великанами. Книга давала ему передышку: в мире Дон Кихота безумие было благородным, а реальность – иллюзией. Миаха находил параллели с собственной жизнью – война тоже была битвой с мельницами, где идеалы сталкивались с жестокой правдой.

Он перевернул страницу, читая о приключениях Санчо Пансы, и улыбнулся про себя: верный оруженосец напоминал ему Шульмана, всегда готового к приказу.

Где-то около двух часов ночи он почувствовал первое недомогание. Сначала оно было лёгким – будто что-то сдавило горло. Он отложил книгу на подлокотник, потёр шею рукой. Подумал, что, возможно, переел баранины или вино оказалось слишком тяжёлым для позднего часа. Встал, подошёл к графину с водой на столе, налил полный стакан. Вода была прохладной, набранной из колодца во дворе штаба. Он выпил половину медленными глотками и поставил стакан обратно. Казалось, стало полегче. Дыхание выровнялось, горло отпустило.

Он вернулся в кресло, взял книгу и продолжил чтение.

Но через пять минут недомогание вернулось, и на этот раз сильнее. В груди появилась тяжесть, словно кто-то положил туда увесистый камень. Дыхание стало коротким, поверхностным. Миаха попытался встать – ноги подчинились, но движения были замедленными, как будто тело было не его, а чужим, непослушным. Он дошёл до стола, опёрся о край ладонями. Рука потянулась к колокольчику, чтобы вызвать дежурного, но пальцы соскользнули, и колокольчик упал на толстый ковёр без звука.

Миаха открыл рот, чтобы позвать на помощь, но из горла вырвался только сиплый хрип. Во рту мгновенно пересохло, язык стал тяжёлым и неподатливым. Он сделал шаг к двери, затем второй, но колени подкосились. Он упал сначала на колени, потом на бок, ударившись плечом об пол. Пот хлынул по лицу, по шее, пропитывая воротник рубашки. В груди теперь была не просто тяжесть – что-то сжимало её, выкручивало, не давая вдохнуть полной грудью. Он попытался сделать глубокий вдох, но воздуха едва хватало. Пальцы судорожно скребли по ковру, пытаясь за что-то уцепиться, но находили только ворс.

Последнее, что он увидел, – зелёный абажур лампы и раскрытый «Дон Кихот». Потом всё погрузилось во тьму.

Когда в шесть утра дежурный офицер, не дождавшись привычного звонка для утреннего доклада, поднялся наверх и открыл дверь, он увидел генерала Миаху лежащим на полу, с открытыми глазами, смотрящими в потолок. Рука была вытянута к книге, пальцы едва касались переплёта. На столе стояла пустая тарелка из-под ужина, недопитый стакан воды и бутылка вина.

Врача вызвали немедленно, но тот лишь развёл руками: сердце остановилось несколько часов назад. Никаких видимых следов насилия. Просто сердце, не выдержавшее нагрузки.

К девяти утра новость уже достигла всех штабов Мадрида. Кто-то говорил о возрасте и переутомлении, кто-то шептался, что смерть пришла слишком вовремя, особенно после слов Миахи о змеях среди своих. Вспоминали его последние указания, его роль в обороне города.

А в кабинете на Алькала так и осталась лежать раскрытая книга на странице, где Дон Кихот говорит Санчо: «Свобода, Санчо, есть одна из самых драгоценных щедрот, которые небо ниспосылает людям».

Ибаррури, тем временем, боролась за жизнь в Таррагоне. Врачи оперировали, удаляя осколки пули, и её состояние стабилизировалось к следующему дню. Она шептала о единстве, и эти слова дошли до Мадрида, вдохновляя.

Но в штабе на Алькала атмосфера изменилась. Каждый смотрел на соседа с опаской. Шульман, сидя за столом Миахи, перебирал бумаги и думал: если змеи среди нас, то кто следующий?

Война продолжалась, и Мадрид устоял, но трещины в единстве становились всё глубже.

Глава 14

10 июля 1937 года, суббота. Виланово, имение Станислава Лубенского.

Начало июля 1937 года в Варшаве выдалось особенно знойным, с температурами, которые заставляли даже самых стойких жителей искать убежища в тенистых парках или в прохладных кафе. Солнце неумолимо жгло асфальт на Краковском Предместье, превращая его в липкую массу, а воздух был густым, смешанным с пылью и запахами цветущих лип. Рябинин проводил дни в своей конторе на Новом Святе, подписывая контракты на поставки хлопка из Судана и шерсти из Австралии, а вечера – в клубах или у знакомых, где хотя бы вентиляторы приносили какое-то облегчение.

В среду, седьмого июля, когда он вернулся с обеда в «Европейском» около трёх часов дня, портье отеля «Бристоль», пан Здислав, как всегда безупречный в чёрном фраке несмотря на жару, протянул ему толстый конверт кремового цвета с оттиснутым гербом князей Ойржицких – серебряный орёл с короной над щитом, разделённым на четыре поля.

– Пан Рейнольдс, вам лично, – сказал портье с лёгким поклоном. – Курьер от полковника Хоэнлоэ-Ойржицкого. Сказал, что ответ не требуется, но если нужно, я могу отправить телеграмму.

Рябинин кивнул, взял конверт и поднялся в номер. Бумага была плотной, с водяными знаками, а внутри лежала карточка с золотым обрезом и текст, написанный от руки чернилами цвета сепии:

«Дорогой Виктор! В субботу, 10 июля, прошу Вас оказать мне честь и составить компанию в загородном имении моего старого друга Станислава Лубенского в Виланове под Варшавой. Поезд „Люкс-Торпедо“ № 7 отправляется с Центрального вокзала в 11:17, вагон-салон № 3, отдельное купе забронировано на ваше имя. Будет несколько друзей, хорошая кухня, бильярд и, разумеется, карты. Форма одежды – летняя, неофициальная. С нетерпением жду встречи. Ваш Богуслав Хоэнлоэ-Ойржицкий p.s. Если предпочитаете ехать своей машиной – дорога через берёзовую аллею, но поезд удобнее: в вагоне-ресторане уже всё приготовлено для комфорта».

Рябинин улыбнулся и положил карточку на столик у окна. Полковник умел приглашать так, что отказаться было невозможно – это было частью его шарма.

В субботу, ровно в одиннадцать часов утра, Рябинин вышел из «Бристоля» в самом лёгком своём костюме: полотняном, цвета слоновой кости, сшитом в Савиле Роу по мерке ещё в прошлом году в Лондоне, белая рубашка с мягким отложным воротником, расстёгнутым на две пуговицы для облегчения жары, тёмно-синий платок в нагрудном кармане вместо галстука, коричневые туфли-дерби ручной работы на каучуковой подошве и панама с тёмно-синей лентой. В руках он нёс только небольшой саквояж из мягкой телячьей кожи с инициалами V. R. и тонкую трость из ротанга с серебряным набалдашником в форме головы борзой – подарок от одного манчестерского предпринимателя.

Такси «Шевроле» 1936 года модели довезло его до Центрального вокзала за двенадцать минут. Перрон № 1 был полон: там были семьи, уезжающие на воды в Крыницу или Закопане, офицеры, дамы в светлых платьях и огромных соломенных шляпах с вуалью. Поезд «Люкс-Торпедо» стоял под парами: синие вагоны с серебряной полосой по борту, обтекаемой формы, на каждом вагоне был изображён гордый белый орёл Польских железных дорог.

Полковник Богуслав Хоэнлоэ-Ойржицкий ждал у третьего вагона-салона в лёгком тропическом кителе, белых брюках и белых замшевых туфлях. Панама была сдвинута чуть на затылок, в руках – лёгкая ротанговая трость.

– Виктор! Рад вас видеть в добром здравии и в отличном настроении! – он крепко пожал руку и хлопнул по плечу. – Жара адская, но в вагоне прохладно, кондиционер работает, и стол в ресторане уже накрыт. Прошу.

– Богуслав, добрый день. Спасибо за приглашение – я с нетерпением ждал. Что за компания будет сегодня? – спросил Рябинин, входя в вагон.

– О, будет весело. Министр Квятковский уже внутри, читает газету. Банкир Вольский дремлет, граф Потоцкий обсуждает что-то с генералами. Всего в нашем вагоне шесть человек, но в имении соберётся больше тридцати – это предприниматели, политики, военные. Станислав любит собирать интересных людей.

Вагон-салон был роскошен: обшитый светлым орехом, сиденья из тёмно-зелёной кожи, на маленьких столиках – вазы с свежими белыми розами, а в воздухе витал лёгкий аромат лаванды от освежителей. Купе Рябинина оказалось отдельным: в нём было два мягких кресла, столик из красного дерева, мини-бар с бутылкой «Мушины» в серебряном ведёрке и тарелка с канапе – копчёный угорь, паштет с трюфелем и икра.

Как только поезд тронулся, официант начал настоящую сервировку. Белоснежная скатерть, серебро с монограммой PKP (Polskie Koleje Państwowe), хрусталь из завода «Юзефіна».

На аперитив подали шампанское «Мумм Кордон Руж» 1928 года, холодное «Токай Асу» 5 путтоней 1931 года и коктейль «Лубенский» в высоких стаканах с веточкой мяты и ломтиком лайма.

– Что будете пить, пан Виктор? – спросил официант.

– Коктейль, пожалуйста, – ответил Рябинин.

– А вы, пан полковник?

– Шампанское, – сказал Богуслав. – И принесите закуски.

Закуски выстроились в четыре яруса на серебряном подносе:

Первый ярус: тончайшие ломтики копчёного угря на бородинском хлебе с тёртым хреном, лосось гравлакс с укропом и лимоном, ветчина прошутто из-под Кракова, нарезанная так тонко, что просвечивала на свету.

Второй ярус: паштеты – гусиный с трюфелем и фисташками, заячий с можжевеловыми ягодами, утиный с апельсиновой коркой.

Третий ярус: икра осетровая, севрюжья, паюсная и белужья в серебряных вазочках на колотом льду, рядом стопка блинов, мисочка сметаны, мелко нарубленный красный лук и варёное яйцо.

Четвёртый ярус: раковые шейки в прозрачном желе с укропом, маринованные белые грибы с луком Остапа, опята и лисички в масле, артишоки, молодая спаржа в оливковом масле, оливки из Калабрии, фаршированные миндалём.

Рябинин взял блин с белужьей икрой и коктейль, полковник – ветчину и шампанское.

– Ну как, Виктор, хлопок из Судана уже пришёл? – спросил Вольский, открывая глаза.

– Пришёл, длинноволокнистый, первый сорт. Качество отличное, без примесей. Если интересно, могу оставить образцы в имении – у меня в саквояже несколько мотков.

– Оставьте, обязательно. У меня новые ткацкие станки в Лодзи запускаются в сентябре, как раз нужен хороший материал для пробных партий. А сколько стоит тонна?

– Двадцать пять тысяч злотых за тонну, но для вас могу сделать скидку – скажем, двадцать три, если берёте сразу пятьдесят.

– Договорились, – улыбнулся Вольский. – Обсудим детали за картами.

Через полчаса подали горячее: холодный борщ в серебряных чашках с ушками и сметаной, жареную форель с миндалём, лимоном и каперсами, телячью вырезку под соусом из белых грибов с картофельным пюре и молодой спаржей, на десерт – клубнику со сливками, мятой и сахарной пудрой.

– Скажите, пан Виктор, – начал Квятковский, отрезая кусок форели, – правда, что в Англии Иден стал вместо Болдуина, перепрыгнув через голову Чемберлена?

– Правда. Чемберлен не стал претендовать на должность, хотя был главным фаворитом, он ушёл официально «по состоянию здоровья», но все знают – это из-за поддержки политики умиротворения, слабости перед Герингом ему не простили.

– Хороший знак, – кивнул полковник. – Иден жёстче, он понимает, что с Герингом нужно говорить с позиции силы, а не договариваться.

– Он видит, что Геринг строит самолёты и танки тысячами, и если не остановить его сейчас, то будет поздно, – добавил Рябинин.

– Именно, – сказал Квятковский. – Поэтому мы и строим Центральный промышленный район. В Сталовой Воле заводы растут как грибы после дождя. Через два года у нас будет своя тяжёлая промышленность, свои танки, свои самолёты, которые будут лучше немецких «Мессершмиттов».

– А флот? – спросил граф Потоцкий, наливая себе «Токай».

– Три эсминца уже на стапелях в Гдыне: «Гром», «Блыскавица» и «Вихрь». Подводные лодки «Ожел», «Сэмп» и «Рысь» заказали в Швеции. К сороковому году будем иметь флот, который сможет защитить Балтику.

– А британцы помогут? – спросил один из генералов.

– Обязательно, – ответил Рябинин. – Иден не Болдуин или Чемберлен, он не будет сидеть сложа руки. У нас уже переговоры идут о поставках оружия и кредитах.

Разговор продолжался весь путь: о политике, о экономике, о новых заводах в Жешуве и Мелеце, о том, как Польша становится промышленной державой.

В 13:03 поезд мягко остановился на маленькой платформе с табличкой «Виланово-палас». На перроне стояли два автомобиля: открытый вишнёвый «Хорьх-830» с откидным верхом и чёрный «Мерседес-540К» кабриолет. Шофёры в серых ливреях с галунами отдали честь.

– Садимся в «Хорьх», – сказал полковник. – До имения семь минут по аллее.

Дорога вела через берёзовую аллею, где деревья создавали приятную тень, потом через маленький мостик над прудом, и вот перед ними открылось имение.

Дворец Лубенских стоял на небольшом возвышении, белоснежный, с портиком из шести колонн ионического ордера, широкой террасой, выходящей на юг к пруду. По бокам стояли два симметричных флигеля, соединённые открытыми галереями с арками, увитыми плющом. Перед главным входом был круглый фонтан с бронзовым Нептуном на дельфинах, вода била на три метра вверх и переливалась на солнце всеми цветами радуги. Вокруг фонтана были клумбы с белыми, алыми и чайными розами, гортензиями, лилиями, петуниями и даже экзотическими орхидеями из оранжереи. По бокам – две огромные вазы с пальмами, привезёнными из Италии. За домом парк в английском стиле спускался террасами к большому пруду, где плавали белые и чёрные лебеди, а на берегу стояли павильоны для чаепитий. Воздух был наполнен запахом свежескошенной травы, цветущих лип, горячей сосновой смолы и лёгким ароматом свежести от пруда.

На подъездной аллее уже стояло не меньше тридцати пяти автомобилей: три «Роллс-Ройса Фантом III» с блестящими хромированными бамперами, два «Паккарда» в чёрном и серебряном цветах, «Испано-Сюиза» с открытым кузовом, «Делаж» с кузовом от Фигони и Фалаши, огромный «Майбах-Цеппелин» и множество «Фиатов-518» и французских «Ситроенов».

Их встретил сам хозяин – Станислав Лубенский, высокий, чуть сутулый мужчина лет шестидесяти, в белом полотняном костюме с отложным воротником, соломенной шляпе «панама монтекристи» и с тростью с серебряным набалдашником в виде орлиной головы. За ним шли два лакея в ливреях цвета бордо с золотыми галунами.

– Богуслав, старый бандит! – Лубенский широко улыбнулся и обнял полковника. – Наконец-то! А это и есть наш манчестерский лев, пан Виктор Рейнольдс? Добро пожаловать в мой скромный дом! Полковник столько о вас рассказывал – о тех двух десятках за вечер, – что я уже начал думать, что это миф.

– Пан Станислав, благодарю за приглашение. Полковник преувеличивает, но сегодня я постараюсь не подвести, – ответил Рябинин, пожимая руку.

– Прошу, прошу на террасу, аперитив уже подан. Гости собираются, и воздух там свежее, вид на пруд прекрасный.

Внутри дворец поражал размахом и вкусом. Холл был двухсветным, с мраморной лестницей, балюстрадой из кованого железа в стиле барокко, огромной хрустальной люстрой на сто восемьдесят свечей (иногда включали только бра из муранского стекла), на стенах висели портреты предков в позолоченных рамах – гусары, уланы, магнаты в контушах и жупанах, гобелены фламандской работы XVII века с сценами охоты, фарфор Мейсена и Севра в нишах, китайские вазы эпохи Цяньлун на пьедесталах. Полы были из наборного паркета в стиле «версаль», отполированным до блеска.

Гостей было около тридцати восьми мужчин и четыре дамы. Среди мужчин Рябинин сразу узнал по фотографиям в газетах министра промышленности и торговли Эугениуша Квятковского в кремовом полотняном костюме с открытым воротом, генерала Станислава Бурак-Гостковского в светло-сером полотне с белыми туфлями, владельца сталелитейных заводов «Гута Покой» Казимежа Понятовского в бежевом костюме, банкира Леона Вольского в белом с коричневыми мокасинами, графа Адама Замойского в светло-сером с панамой, директора Центрального промышленного района Тадеуша Гофмана в кремовом, посланника Бека (брата министра иностранных дел) в белом и ещё многих известных фамилий – промышленников, политиков, военных в штатском.

Все были в лёгких летних костюмах: белых, кремовых, бежевых, светло-серых, из полотна или тропической шерсти, без подкладки, с расстёгнутыми воротниками. Галстуки носили только самые пожилые гости – бордовые или синие в полоску. На ногах – белые туфли, коричневые мокасины или даже сандалии из мягкой кожи. Дамы – в лёгких платьях из шифона и органди пастельных тонов – розового, голубого, кремового, с широкими полями шляп, украшенных цветами или перьями, и лёгкими перчатками до локтя.

Аперитив подавали на большой террасе с видом на пруд и парк. Длинный стол под белым маркизом был уставлен ведёрками со льдом, в которых стояли бутылки шампанского «Круг» 1926 года и «Вдова Клико» 1928 года, белого «Токай Асу» 5 путтоней, кувшинами с коктейлем «Лубенский», минеральной водой «Крыница-Здруй» и «Мушина».

Закуски были расставлены в три яруса на серебряных подносах.

Рябинин взял коктейль и пару раковых шеек, полковник – шампанское и ветчину.

Разговоры сразу закипели.

– Пан Виктор, вы действительно дважды за вечер взяли по десять? – спросил Квятковский, подходя с бокалом шампанского.

– Да, пан министр, но это было везение – колода легла идеально.

– Везение? – рассмеялся Лубенский. – Богуслав сказал, что вы играете, как будто родились с колодой карт. Сегодня проверим.

– А скажите, как в Англии относятся к полякам? – спросил генерал Бурак-Гостковский.

– Очень хорошо. В Манчестере целые кварталы польских текстильщиков. И все говорят: поляки – это сила, если что, они дадут немцам по зубам.

– Хорошие слова, – кивнул генерал. – А Иден поможет, если Геринг полезет?

– Иден не Болдуин или Чемберлен, он поймёт, что надо делать.

Обед начался в четыре часа в большом столовом зале с видом на пруд. Стол был на сорок два прибора, со скатертью бельгийского льна с вышитыми монограммами «SL», серебром Хеннеберга, хрусталём «Баккара» и «Сен-Луи», фарфором из Лиможа с золотой каймой. Меню было отпечатано золотом на французском.

За обедом разговоры не смолкали: о политике, о новых заводах, о лошадях, о женщинах.

После обеда мужчины перешли в курительную комнату с тремя бильярдными столами: два русских двенадцатифутовых «пирамид» фабрики «Шульц» и один английский снукерный «Райли».

Играли в русскую пирамиду. Ставки были символические – по 100 злотых за партию.

Первая партия была с хозяином, «Свободная пирамида» до 100 очков.

Лубенский начал уверенно: первый шар – свой в середину, второй – чужой с борта, серия дошла до тринадцати шаров, с несколькими дуплетами и триплетами.

– Неплохо, Станислав, – сказал полковник. – Но смотрите, что сделает Виктор.

Лубенский промахнулся на сложном отыгрыше.

Рябинин подошёл, провёл мелом по наклейке, прицелился. Первый удар – свой в угол чисто. Второй – чужой с двух бортов. Третий – свой с трёх бортов. Четвёртый – чужой дуплетом. Пятый – свой триплетом. Серия дошла до тридцати одного шара, с карамболями и сложными отражениями. За столом аплодировали.

– 100:67! – объявил маркёр. – Пан Рейнольдс выигрывает.

– Браво! – воскликнул Лубенский. – Это искусство!

Вторая партия – с Казимежем Понятовским, «Динамичная пирамида» до 8.

Понятовский начал: первый шар – свой, второй – чужой, серия до трёх.

– Ваша очередь, пан Виктор, – сказал он.

Рябинин забил восемнадцать шаров подряд: свой в угол, чужой с борта, свой дуплетом, чужой триплетом, и так далее, с точными отыгрышами и карамболями.

– 8:3! – крикнул полковник. – Вы непобедимы!

Третья партия – с генералом Бурак-Гостковским, «Комбинированная пирамида».

Генерал начал жёстко: серия в двадцать два шара, с невероятной точностью ударов.

– Посмотрим, – сказал он.

Промах на отыгрыше.

Рябинин – тридцать семь шаров подряд, включая карамболь с пяти бортов, дуплеты и точные позиции.

– 71:39! – объявил маркёр.

– Я впечатлён, – сказал генерал. – Это уровень чемпиона.

Четвёртая партия была с министром Квятковским, снукер, лучшая из пяти фреймов.

Первый фрейм: Рябинин начал брейком в 64 очка – красный, чёрный, красный, синий, красный, розовый, и так далее, с точными позициями. Итог 92:18.

– Неплохо, – сказал Квятковский.

Второй фрейм: брейк 89 очков, 117:4.

Третий фрейм: полный клиренс 105:0.

– Я сдаюсь, – рассмеялся министр. – Вы меня разгромили.

После бильярда все перешли в карточный зал. Там был огромный овальный стол на двадцать четыре человека, с зелёным сукном, новые колоды «Piatnik» и «Modiano», фишки из слоновой кости и перламутра.

Играли в «тысячу» по классическим польским правилам, четыре стола по четыре человека.

Рябинин сел за первый стол с полковником, Лубенским и Квятковским.

Первая партия. Раздаёт Лубенский.

Рябинину: туз-король-дама-валет-десятка пик, туз-король-десятка треф, король-дама червей, туз бубен. Болт на руках.

– Господа, болт. 200, – говорит он.

– Ого! – восклицает Квятковский. – Уже с первой раздачи?

– 210, – отвечает Лубенский.

– Пас, – говорит полковник.

– 220, – спокойно Рябинин.

Прикуп: дама пик и десятка треф. Итого 250.

– Играю, – объявляет он.

Разложил карты. Первый ход – туз треф, все сносят мелочь. Второй – король треф, чисто. Третий – дама треф, чисто. Четвёртый – валет треф, чисто. Пятый – десятка треф, чисто. Шестой – туз пик, чисто. Седьмой – король пик, чисто. И так все десять взяток.

– 1000 в гору! 880 за игру плюс 120 за болт! – объявляет полковник. – Виктор, вы в форме!

Вторая партия. Раздаёт полковник.

Рябинину приходят шесть тузов и марьяжи в бубнах, трефах и червах.

– 320, – говорит он.

– Вы серьёзно? – спрашивает Лубенский. – Это же золотой кон намечается.

– Пас, – говорит Квятковский.

Прикуп – ещё марьяж в пиках. Золотой кон на 400.

– 1600 себе, господа, – улыбается Рябинин. – Готовьте минусы.

Ходы: берёт все взятки чисто, объявляя марьяжи по ходу.

Третья партия. Рябинин раздаёт. Карты средние: ни марьяжей, ни болта.

Квятковский заказывает 170.

– Вист, – говорит Рябинин.

– Вист, – повторяют другие.

Квятковский падает на шесть взяток – Рябинин мастерски сносит козыря и заставляет падать.

– 360 в гору за висты и ремизы, – подводит итог полковник.

Четвёртая партия. Раздаёт Квятковский.

Рябинину приходят четыре марьяжа и семь тузов.

– 120, – говорит он тихо.

– 130, – Лубенский.

– 140, – Рябинин.

Прикуп – пятый марьяж.

– На прикупе, господа. 460 очков.

Берёт все, объявляя марьяжи.

Пятая партия – джентльменская, без записи.

Рябинину – семь тузов и марьяж в козырях.

– Мизер в открытую, – объявляет он.

– Вист! – кричит Лубенский.

– Вист! – повторяют все.

Рябинин отыгрывает без единой взятки, сбрасывая мелочь и заставляя соперников брать.

– Я в шоке, – говорит Лубенский. – Это магия!

После карт подали поздний ужин на террасе: холодную телятину с соусом тартар, салат из раков с майонезом, клубнику с шампанским, сыры и фрукты.

Когда все расселись с коньяком и сигарами, полковник поднял бокал:

– Господа, я рад, что вы, англичане, с нами. Хорошо, что есть такие союзники.

– Богуслав, поляков в Англии очень любят, – ответил Рябинин. – В Манчестере целые кварталы, где говорят по-польски, и все уверены, что поляки – очень близкий нам по духу народ.

– Англичане – прекрасная нация, – кивнул полковник. – И новости хорошие: Геринг сдал назад, Данциг он отложил до весны или дальше.

– Почему? – спросил Рябинин.

– Это просто слухи, но надёжные. Говорят, что некоторые британцы в постоянном контакте с немцами, не только Иден, но и другие влиятельные люди.

– Я мало смыслю в политике, но если так – значит, есть причины, – сказал Рябинин.

– Причины есть, – кивнул полковник. – Британцы давят, и Геринг понимает, что против Англии ему не выиграть.

– Главное – время работает на нас, – добавил Лубенский. – Мы строим Центральный промышленный район, заводы в Сталовой Воле, Жешуве, Мелеце. Через два года у нас будет своя сталь, танки, самолёты.

– И флот, – сказал Квятковский.

Разговор перетёк на еду: Лубенский вспомнил улиток в Париже у «Максима» в 1913 году, полковник – осетрину в Женеве в 1920-м, Рябинин – угря в желе в «Савое» в Лондоне.

– А женщины? – подмигнул Понятовский. – В Варшаве женщины лучшие в Европе.

– В Манчестере тоже ничего, – улыбнулся Рябинин. – Но варшавские дамы – это поэзия.

– А лошадьми интересуетесь? – спросил Замойский. – У меня в конюшне чистокровные арабы, на скачках в Служевеце берут призы.

– Интересуюсь, но не так хорошо разбираюсь в них, как в картах, – ответил Рябинин.

Разговоры длились до ночи: о политике, о еде, о женщинах, о лошадях, о новых машинах, о планах на лето.

Когда часы на башне пробили полночь, Рябинин поднялся попрощаться. Полковник проводил его до машины.

– Виктор, если что-то понадобится, звоните в любое время. Вы теперь не просто гость – вы наш друг.

– Спасибо, Богуслав. И помните: если Геринг на вас полезет, Англия встанет рядом с вами.

«Хорьх» мягко тронулся по берёзовой аллее. В кармане лежала записка, которую Лубенский незаметно вложил ему в руку: «В случае чего – ищите меня в Сталовой Воле».

Рябинин откинулся на сиденье и улыбнулся. В его варшавской колоде появилась ещё одна козырная карта. И на этот раз – настоящий туз.