Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 150 (всего у книги 174 страниц)

Глава 10

Июнь 1937 года стоял особенно душный. Днём солнце выжигало Аддис-Абебу так, что даже мухи прятались от жары, а к вечеру воздух становился густым, как прокисшее молоко. В нижнем городе, за старым рынком Меркато, где улицы превращались в лабиринт кривых переулков, стояла забегаловка без названия. Это было низкое строение из глины и ржавого железа, с одной дверью и двумя окнами, затянутыми мешковиной. Внутри было темно, душно и шумно. На полу посетителей неизменно встречал слой пыли и пролитой тэллы, а на стенах – следы от пальцев и пятна от плевков. За длинным дощатым прилавком хозяйничал старик-гурадже по имени Тадессе, который наливал всем одинаково – будь ты оромо, амхара или итальянец.

В тот вечер за одним из грубых столов сидели двое оромо из деревни к северу от Дебре-Зейта. Обоим было лет по двадцать пять, оба широкоплечие, в выцветших белых рубахах и коротких шортах, с босыми ногами в пыли. Звали их Алему и Бекеле. Они пришли в город продать зерно, но покупатели дали меньше, чем они ожидали, и теперь тратили последние бирры на тэллу и араке. Перед ними стояли две глиняные кружки и кувшин, уже наполовину пустой. Они говорили мало, больше молчали, глядя в свои кружки. Иногда Алему сплёвывал на пол и вытирал рот тыльной стороной ладони. Бекеле ковырял ногтем трещину в столе.

Рядом, за соседним столом, сидел итальянец – сержант из батальона «Гранатьери ди Сардиния», присланного недавно на усиление гарнизона. Звали его Руджеро Пиччинни, родом он был из-под Неаполя. Невысокий, коренастый, с толстыми руками и короткой шеей, он выглядел как бочка на ножках. Лицо круглое, нос приплюснутый, глаза маленькие и быстро бегающие по сторонам. Он был уже сильно пьян: рубашка расстёгнута до пупа, потная грудь блестела, а на столе перед ним стояли три пустые бутылки из-под «Граппы Либера» и одна наполовину полная. Он пил один, не разговаривая ни с кем, только иногда бормотал что-то себе под нос по-неаполитански и хлопал ладонью по столу.

Алему и Бекеле поглядывали на него уже час. У сержанта на поясе висел кожаный кошелёк, туго набитый – видно было, как он доставал оттуда бумажки по пять и десять лир, расплачиваясь с Тадессе. В кармане брюк у него ещё что-то тяжело оттопыривалось – может, ещё деньги, а может, часы. Алему шепнул Бекеле: – Этот толстый скоро уйдёт. Пойдём за ним.

Бекеле кивнул. Они допили остатки и встали. Сержант в это время как раз поднялся. Он покачнулся, ухватился за край стола, потом за спинку стула, выругался по-итальянски и пошёл к выходу. Ноги его заплетались, но вид был уверенный, будто он знал, что никто не посмеет тронуть итальянского солдата. Дверь скрипнула, и он вышел наружу.

Алему и Бекеле вышли следом. На улице уже стемнело. Луна висела низко, жёлтая, как старый сыр. По переулку ходили тени: кто-то нёс кувшин, кто-то вёл осла, где-то вдалеке кричала женщина, с кем-то ругаясь. Сержант шёл впереди, пошатываясь, но не останавливаясь. Он свернул в узкий проулок между двумя глиняными стенами, где даже вдвоём было не пройти. Здесь было совсем темно, только слабый свет из одного окна падал на землю.

Алему достал из-за пояса короткую самодельную дубинку – просто обрубок дерева, обмотанный верёвкой. Бекеле вытащил нож – старый, с костяной рукояткой и лезвием, потемневшим от времени. Они ускорили шаг. Сержант услышал шаги за спиной и обернулся.

– Chi è? – буркнул он пьяно.

Алему уже замахнулся дубинкой, целя в затылок. Но сержант, хоть и был пьян, повернулся быстрее, чем тот ожидал. Дубинка прошла мимо, ударила по стене и отскочила. Сержант уставился на них мутными глазами.

Бекеле вышел вперёд и выставил нож.

– Деньги, – сказал он по-итальянски с сильным акцентом. – Быстро. Кошелёк. Отдавай всё, что есть.

Сержант посмотрел на нож, потом на них. И вдруг улыбнулся. Улыбка была широкая, почти добрая.

– Ah, figli di puttana, – сказал он тихо. – Хотите поиграть?

И в следующую секунду он двинулся.

Бекеле ткнул ножом вперёд, целя в живот. Сержант не отступил – просто сдвинулся влево, ладонью перехватил запястье с ножом и резко вывернул вниз. Раздался хруст. Нож выпал из руки Бекеле и звякнул о землю. В тот же момент правый кулак сержанта врезался Бекеле прямо в челюсть. Удар был короткий, точный, снизу вверх. Голова Бекеле откинулась назад, он пошатнулся, но устоял.

Алему бросился, замахнувшись дубинкой. Сержант увидел движение, присел – дубинка прошла над головой, задев волосы. Он развернулся, схватил Алему за рубаху на груди, рванул на себя и одновременно ударил коленом в живот. Алему согнулся пополам, воздух вышел из него со свистом. Сержант добавил локтем в затылок – Алему упал лицом в пыль и больше не шевелился.

Бекеле тем временем оправился. Он нагнулся за ножом, схватил его левой рукой и бросился на сержанта с диким криком. Нож пошёл снизу, целя в бок. Сержант снова ушёл влево, но на этот раз ближе – так, что лезвие прошло в сантиметре от рубашки. Он поймал руку с ножом обеими руками, крутанул – Бекеле развернуло, нож снова упал. И тут сержант ударил.

Сначала левый прямой – в нос. Хрящ хрустнул, кровь брызнула на белую рубаху. Бекеле отшатнулся, но сержант уже пошёл дальше. Правый крюк в печень – Бекеле согнулся, открыв голову. Сержант вложил всё, что имел, в правый апперкот. Кулак врезался в подбородок снизу, голова Бекеле запрокинулась, тело поднялось на носки, а потом рухнуло назад, как мешок с зерном. Он упал на спину, раскинув руки, и остался лежать неподвижно.

Алему тем временем пришёл в себя. Он поднялся на четвереньки, увидел, что Бекеле лежит, и, не оглядываясь, побежал. Ноги его скользили по пыли, он споткнулся, упал, снова встал и скрылся за поворотом. Топот быстро затих.

Сержант стоял над Бекеле, тяжело дыша. Рубашка его была разорвана, на руке кровоточила царапина, но он улыбался. Он наклонился, подобрал нож, повертел в руках, потом бросил в сторону. Подошёл к Бекеле, потыкал носком ботинка в бок. Тот не шевелился.

– Ну и дерьмо, – сказал сержант по-итальянски. – Даже не интересно.

Он поправил рубашку, подобрал с земли свой кошелёк, который выпал во время драки, и пересчитал деньги – всё было на месте. Потом нагнулся, ухватил Бекеле за ноги и потащил по земле к выходу из переулка.

Через полчаса патруль карабинеров подобрал их у дороги. Сержант Пиччинни стоял рядом, курил и объяснял лейтенанту, что на него напали двое абиссинцев, а он защищался. Лейтенант посмотрел на Бекеле – лицо в крови, челюсть явно сломана, дышит еле-еле – и только кивнул. Алему так и не нашли.

К полуночи Бекеле уже сидел в камере местной тюрьмы на виа Менелик, в подвале бывшего дворца раса Макконена. Камера была маленькая, сырая, с железной дверью и крошечным окошком под потолком. Он пришёл в себя от боли – челюсть не шевелилась, кровь запеклась на губах, рёбра ныли при каждом вдохе. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в темноту. Иногда пытался встать, но ноги не держали. Иногда просто сидел и смотрел в одну точку.

Наутро его допрашивали. Следователь – молодой лейтенант с тонкими усиками – спрашивал, кто второй, откуда они, зачем напали. Бекеле молчал. Потом плюнул кровью на пол и сказал только одно слово:

– Толстый.

Лейтенант рассмеялся и записал: «Нападение с целью ограбления на итальянского военнослужащего».

* * *

Утро следующего дня в Аддис-Абебе началось с привычного жара. Солнце поднялось над горами Энтото ещё до шести, и уже к семи улицы покрылись белой пылью, поднятой колёсами грузовиков и копытами мулов. На виа Витторио Эмануэле открылись кафе: греки выносили на тротуар столы, армяне расставляли подносы с пахлавой, итальянские солдаты в расстёгнутых рубашках пили первый эспрессо и курили «Milit». В нижнем городе, у Меркато, торговцы раскладывали горы красного перца, мешки с теффом, корзины с кофе, а женщины в белых небаб уже несли на головах кувшины с водой из источника у церкви Святого Георгия.

В это же время, в девять сорок пять, в штабе Корпуса королевских войск на втором этаже, в кабинете с облупившейся зелёной краской на стенах и старым итальянским флагом над дверью, лейтенант Марко пил уже третью чашку местного кофе и перебирал ночные рапорты. На столе перед ним лежала тонкая папка с фотографией сержанта Пиччинни: толстое лицо, маленькие глазки, на губах вечная ухмылка. Рядом лежал протокол допроса абиссинца по имени Бекеле, сын Гетачоу, деревня Ауаш-Бер, округ Дебре-Зейт. Нападение с целью ограбления, тяжёлые телесные повреждения не установлены (потерпевший отказался от медицинского освидетельствования). Подпись: лейтенант Бьянки.

Марко отложил папку, потёр виски. Генерал ди Санголетто был ещё в отъезде, вернётся только завтра, а значит, мелкие дела никому докладывать было не нужно. Он уже хотел вызвать сержанта, чтобы отправить бумаги в архив, как дверь открылась без стука.

Вошёл абиссинец – высокий, худой, в чистой белой рубахе, заправленной в европейские брюки цвета хаки, на голове у него была аккуратная красная феска с чёрной кисточкой. Лицо спокойное и уверенное. Марко узнал его сразу: это был Тесфайе Вольде-Георгиc, бывший переводчик при рас Тэфэри, а потом он стал просто «полезным человеком» в нижнем городе. Он закрыл дверь и остановился у порога.

– Buongiorno, tenente Marco.

– Buongiorno, Тесфайе. Что на этот раз? Кофе хочешь?

– Нет, спасибо. У меня личное дело. Мой двоюродный брат Бекеле вчера вечером попал в историю. Его забрали за нападение на вашего сержанта.

Марко поднял бровь, потом вспомнил и усмехнулся.

– Тот кретин, который полез на Пиччинни с ножом и дубинкой? Он твой родственник?

– Двоюродный брат, – подтвердил Тесфайе без улыбки. – Из одной деревни под Дебре-Зейтом. Глупый парень, да. Но кровь не вода, сами понимаете, надо выручать.

Марко откинулся на спинку стула, закурил «Macedonia» и выпустил дым в потолок.

– Ты понимаешь, что нельзя грабить итальянских солдат? Особенно Пиччинни. Он хоть и выглядит как бочка с салом, а руками работает быстро. Двое на одного – и оба в итоге получили.

– Понимаю, – кивнул Тесфайе. – Поэтому и пришёл к вам. Может, можно как-то… уладить. Семья просит.

Марко постучал пальцами по столу, потом взял протокол, перелистал.

– Это дело уже в трибунале. И потом, сам Пиччинни требует наказания. Говорит, если каждого абиссинца, который поднял руку на итальянца, отпускать, то скоро нас всех перережут.

Тесфайе шагнул ближе и Lay положил руки на край стола.

– Tenente, – сказал он тихо, – вы ведь не забыли май. Того подполковника из разведки. Сальвиати. Я тогда всё сделал, как вы просили. Без шума. Без следов. И до сих пор молчу. И знаю, где он лежит. Точно знаю. Под большим эвкалиптом у поворота на Дукем. Двадцать семь шагов от дороги, под камнем с крестом.

Марко замер. Потом медленно встал, подошёл к окну, посмотрел на плац, где рота савойских гренадеров маршировала под команду капрала, потом вернулся.

– Ты мне угрожаешь, Тесфайе?

– Нет, – абиссинец покачал головой. – Я напоминаю. Мы ведь были партнёрами в очень серьёзном деле. Один раз. И всё прошло чисто.

Марко сел обратно, затушил сигарету в пепельнице с гербом Савойи.

– Ладно, – сказал он наконец. – Пиччинни – это не большая птица. Можно переписать дело. Скажем, что не было попытки ограбления, просто обычная пьяная драка между знакомыми, без национального подтекста и материального интереса. Сержанту дадим триста-четыреста лир в карман – он подпишет что угодно. Скажет, что сам начал, что абиссинец его друг, что всё по-дружески. Но сержант полбеды, главное – следователь. Дело-то уже у него. А это уже стоит совсем других денег.

– Сколько?

– Пять тысяч, – сказал Марко. – Не меньше.

Тесфайе даже не моргнул.

– У меня три с половиной. Всё, что есть. Продал двух быков и кофе с прошлого урожая.

Марко смотрел на него долго, потом кивнул.

– Три пятьсот беру. Сегодня вечером. За городом, у старого моста через Аваш, того, что разрушен ещё в прошлом году. Восемь тридцать. Будь один. Принесёшь деньги – я заберу, а завтра утром твой Бекеле выйдет на свободу, правда, немножко побитый охранниками.

Тесфайе кивнул, развернулся и вышел.

Весь день Марко провёл в обычных делах: подписал бумаги на отправку роты в Дессе, поговорил по телефону с капитаном из OVRA, который интересовался, не замечено ли активности англичан в провинции, выпил ещё две чашки кофе. В шесть вечера он заехал домой и переоделся в штатское: лёгкий костюм цвета хаки, белая рубашка, панама. Сунул в карман «Beretta M1934» с глушителем, который ему достался ещё от одного расстрелянного контрабандиста. Проверил магазин – тот был полный. Положил в портфель пустую папку, чтобы было во что сложить деньги.

В восемь пятнадцать он выехал. Чёрный «Fiat 1100» без номеров – эта машина числилась за автопарком штаба, но номера он снял ещё неделю назад. Дорога на Дебре-Зейт была почти пустая: там ездили только грузовики с дровами да редкие повозки с сеном. Солнце уже село, небо было тёмно-фиолетовое, над горами Энтото висели тяжёлые тучи. Воздух стал влажным, пахло дождём, которого всё никак не было.

Старый мост появился внезапно: каменные быки, обрушенный пролёт, внизу шумела Аваш, чёрная и быстрая. Тесфайе уже ждал. Он приехал на старом «Ford» 1929 года с облупившейся зелёной краской, стоял у капота и курил самокрутку. На нём была та же белая рубаха, но он был уже без фески.

Марко остановился в десяти метрах, выключил фары и вышел.

– Деньги принёс?

Тесфайе кивнул, открыл багажник, достал толстый бумажный пакет, перевязанный грубой верёвкой.

– Здесь всё. Три тысячи пятьсот двадцать лир. Сдача тебе, за труды.

Марко подошёл, взял пакет, взвесил в руке, потом развязал, проверил пачки – да, всё правильно, по сто лир, аккуратно сложены. Закрыл, положил в свой портфель.

– Зря ты вспомнил про Сальвиати, – сказал он спокойно. – Очень плохо ворошить прошлое.

Тесфайе поднял глаза.

– Я просто хотел…

Марко уже достал пистолет, навёл прямо в лоб, почти в упор, и выстрелил один раз. Звук получился глухой, будто хлопнула пробка от шампанского. Пуля вошла точно между бровей, вышла сзади, унеся кусок затылка и клок волос. Тесфайе даже не успел отшатнуться – ноги подкосились, он рухнул назад, ударился спиной о капот «Форда», медленно сполз на землю и остался сидеть, прислонившись к переднему колесу, с открытыми глазами, в которых уже не было жизни.

Марко подошёл ближе, присел на корточки, пощупал пульс на шее – ничего. Потом быстро обыскал карманы: там был бумажник с несколькими лирами, пачка «Nazionale», зажигалка, ключи от машины. Он всё забрал. Открыл багажник «Фиата», достал пятилитровую канистру с бензином, которую держал специально для таких случаев. Облил тело, сиденье «Форда», капот. Чиркнул спичкой и бросил.

Огонь взметнулся сразу – яркий, жёлтый, с треском. Через минуту машина горела полностью, пламя поднималось выше человеческого роста, чёрный дым валил к небу. Марко сел в свой «Фиат», завёл мотор, включил фары и поехал обратно в город. В зеркале заднего вида яркая точка на фоне тёмной реки постепенно уменьшалась, а потом исчезла за поворотом.

К десяти вечера он уже был дома, принял душ, выпил стакан граппы и лёг спать. Наутро Бекеле всё равно выпустят – дело переквалифицируют в «пьяную драку», Пиччинни получит свои четыреста лир и забудет. А Тесфайе… Тесфайе просто сгорит вместе со своей машиной, и никто никогда не найдёт ни тела, ни пули, ни того, кто знал про подполковника Сальвиати и большой эвкалипт у поворота на Дукем.

Глава 11

23 июня 1937 года, Аддис-Абеба.

Утреннее небо было без единого облака. Солнце вышло из-за хребта Энтото ровно в 5:42 и осветило золотой купол собора Святого Георгия. Через минуту над кварталом Анвар послышался голос муэдзина – высокий и чистый. Через две минуты ему ответили колокола католической миссии Ла-Салетт на северном склоне. Через три – зазвонил колокол церкви Кидане-Мехрет. Город просыпался в привычном трёхголосом хоре, как просыпался ещё при Менелике, при Лидж Иясу, при Хайле Селассие и как, казалось, будет просыпаться всегда.

К 5:55 улицы уже дышали жизнью. Из квартала бедноты за мечетью Анвар потянулись первые женщины с кувшинами на головах. Они шли к источнику у Маленького Аваша, переговаривались тихими голосами, смеялись над чем-то своим. На рынке Меркато торговцы раскладывали товар: горы красного перца бербере, связки лука и чеснока, корзины тэфа и нуга, мешки с солью из Данакиля, куски копала для ладана, связки сушёных трав.

На Корсо Муссолини, бывшей улице императорских процессий, появились первые телеги. Маленькие абиссинские ослики, нагруженные дровами выше головы, тянули их медленно, подгоняемые мальчишками с палками. Рядом шли караваны верблюдов из Дыре-Дауа – двадцать пять животных, груженных мешками кофе, под охраной данакильских погонщиков в белых тюрбанах и с кривыми кинжалами за поясом. Они не смотрели по сторонам – они просто шли своей дорогой, как ходили по этим дорогам их предки последние пятьсот лет.

К 6:20 открылись итальянские заведения. Из пекарни «da Gennaro» потянуло свежим хлебом и выпечкой. Синьор Дженнаро, толстый неаполитанец в белом фартуке, сам выносил подносы с круассанами и ставил на прилавок. В кофейне «Империо» официант Альфредо уже включил огромную кофеварку «La Pavoni», и первые чиновники в светлых костюмах занимали столики на террасе. Они пили эспрессо из крошечных чашечек, курили «Macedonia Extra» и «Nazionali», читали вчерашний «Corriere dell’Impero», где на первой полосе красовался портрет дуче и заголовок «Африка – наша!». Рядом стояли офицеры в рубашках с закатанными рукавами, спорили о футболе, о том, что «Рома» всё-таки сильнее «Торино», и жаловались на жару, которая уже в семь утра была под тридцать градусов.

На площади Святого Георгия смена караула проходила по плану. Двадцать аскари в зелёных фесках и белых шароварах выстроились в две шеренги, барабанщик отбивал ритм, лейтенант-итальянец, ещё сонный, принимал рапорт. Рядом дети играли в футбол тряпичным мячом, кричали «Гол!» и смеялись. У фонтана старуха в чёрном платке продавала семечки и сушёные финики. Всё было привычно, спокойно и мирно.

В итальянском квартале открывались ставни домов. Из окон выглядывали женщины-поселенки из Калабрии и Сицилии и звали детей завтракать. В аптеке «Бертье» синьора Бертье расставляла банки с хинином, аспирином и йодом. В кафе «Рома» официант Паоло протирал мраморные столики, расставлял бутылки кьянти, графины с гранатовым соком и корзинки с хлебом. На террасе отеля «Империаль» два журналиста из «Popolo d’Italia» завтракали яйцами, ветчиной и свежими помидорами и обсуждали, как бы получить аудиенцию у вице-короля.

На вокзале разгружали поезд из Дыре-Дауа. Солдаты таскали ящики с консервами, бутылками кьянти и новыми номерами газет. Поселенцы из Калабрии несли чемоданы, связанные верёвками, женщины несли детей на руках, мужчины громко ругались на различных диалектах. По перрону ходили носильщики-абиссинцы в белых рубахах, предлагая свои услуги.

В 7:15 по улице Пьяцца проехал открытый «Фиат-Балилла» с четырьмя молодыми лейтенантами из 91-го полка. Они свистели девушкам-абиссинкам, которые шли на работу в итальянские дома, и те смеялись в ответ, прикрываясь платками. Один лейтенант крикнул: «Эй, красавица, увидимся вечером в кино „Империо“!» Девушки хихикали и ускоряли шаг.

В 8:00 в губернаторской резиденции Витторио ди Санголетто закончил завтрак, который состоял из чашки чёрного кофе, ломтя хлеба с оливковым маслом, трёх фиников и немного козьего сыра. Джузеппе, как всегда, поставил поднос и молча ушёл. Витторио надел лёгкую полотняную рубашку и брюки цвета хаки и спустился в кабинет. На столе лежала папка с отчётом о сборе кофе в провинции Харэр, свежая почта из Массауа, письмо от матери из Калабрии, свежая «Corriere dell’Impero». Он начал подписывать бумаги: разрешение на отправку конвоя в Джимму, назначение нового начальника полиции в Горе, выговор майору за пьянство, премию капитану за постройку дороги в Сиддо.

В 8:47 во двор въехала делегация раса Сейума из Тигре: десять человек в белых шама с львиными гривами на плечах, с серебряными посохами и старинными щитами из кожи гиппопотама. Витторио вышел встречать их лично, пожал руки, улыбнулся, предложил кофе в серебряных джезвах. Разговор был о налогах, о новых итальянских фермах на бывших землях раса, о том, что «его величество король-император Виктор Эммануил желает мира и процветания всем подданным».

В 9:10 Витторио вернулся в кабинет и сел писать письмо матери. Ручка скрипела по бумаге. Он писал о том, что всё спокойно, что жара уже под сорок, что скоро пришлёт деньги на ремонт дома в Реджо, что скучает по морю и по оливковым рощам. Часы на стене показывали 9:13 и 50 секунд.

В 9:14 всё спокойствие закончилось.

Сначала послышался один выстрел – сухой, будто кто-то выстрелил в воздух у вокзала. Потом второй. Потом сразу десятки очередей, резких, громких, перекрывающих друг друга. Витторио вскочил и подбежал к балкону. Над крышами квартала Арда поднялся дым. Потом донеслись крики – тысячи криков сразу: женские, детские, мужские, итальянские, амхарские, оромо, тигринья.

Джузеппе вбежал в кабинет без фуражки, его лицо было белее мела.

– Синьор генерал-майор! Нападение! Стрельба по всему городу сразу!

Витторио схватил китель, на ходу застёгивая пуговицы, и выбежал во двор. «Фиат-525» уже стоял с открытой дверцей, мотор во всю работал. Джузеппе рванул с места так, что гравий полетел из-под колёс, и они понеслись вниз по серпантину к центру.

Первое, что они увидели на Корсо Муссолини – это перевёрнутую телегу с кофе, вокруг которой лежали три женщины в белых шама. Одна ещё шевелилась, пыталась подняться. Дальше лежал аскари с простреленной грудью, зелёная феска откатилась в канаву, винтовка лежала рядом. Из переулка выскочил человек в белом с автоматом «Беретта-38» и дал длинную очередь по их машине. Пули пробили заднее стекло, одна застряла в спинке сиденья рядом с Витторио, другая – в дверце. Джузеппе вывернул руль, сбил нападавшего бампером – тот отлетел в сторону, как кукла, – и поехал дальше.

Площадь Святого Георгия встретила их сплошным грохотом. Пост у фонтана был уничтожен за две минуты: двенадцать аскари и два карабинера лежали в ряд, как игрушечные солдатики. Один карабинер, совсем молодой, ещё сидел у стены, держась за живот, кровь текла между пальцев, глаза были широко открытые. Перевёрнутые грузовики горели, чёрный дым поднимался к небу, закрывая купол собора. Из-за собора выбежала новая группа – человек двадцать пять, стреляли на ходу, не целясь, просто поливая улицу свинцом. Витторио выскочил из машины, упал за перевёрнутый грузовик и выхватил «Беретту». Двое уцелевших аскари рядом дали залп из «Каркано». Трое нападавших упали сразу, один пополз к фонтану, оставляя кровавый след.

– Сколько их всего? – крикнул Витторио подбежавшему лейтенанту, лицо которого было в копоти.

– Не меньше трёхсот! Задействовали восемь точек сразу! Вокзал, Арда, итальянский квартал, Меркато, Пьяцца, мосты, собор и дорога к аэропорту!

В 9:37 первые десять танкеток «L3/35» выкатились из части на улице Императрице Заудиту. Гусеницы лязгали по камням, высекая искры. Они пошли двумя колоннами по Корсо Муссолини. Навстречу шла группа из сорока человек. Они открыли огонь из автоматов и винтовок. Пули отскакивали от брони рикошетом. Пулемёты танкеток заработали короткими очередями – трассирующие пули прочертили воздух. Через пятьдесят секунд улица была чиста. Тела лежали в три ряда, оружие было разбросано, кровь текла по мостовой к сточной канаве.

В 9:42 Витторио уже был в штабе корпуса на площади Менелика. Большой зал превратился в муравейник: офицеры бегали с картами, телефонисты кричали в трубки, ординарцы таскали ящики с патронами и гранатами. Полковник Каваллеро докладывал быстро, тыкая пальцем в карту:

– Точный расклад такой:

Вокзал – пятьдесят два человека, командир деджазмач Бейене Мерча. Казармы Арда – сто двадцать три человека, самый большой отряд, командир Фикре Мариам. Площадь Святого Георгия – сорок один человек. Итальянский квартал – три группы по двадцать пять, итого семьдесят пять. Рынок Меркато – тридцать пять. Пьяцца и кафе «Рома» – двадцать человек. Дорога к аэропорту – тридцать человек. Мост через Маленький Аваш – двадцать восемь. Всего четыреста четыре человека. Вооружение – итальянское: автоматы «Беретта-38», винтовки «Каркано», гранаты «Breda» и «SRCM», даже несколько станковых пулемётов «Фиат-35».

Витторио отдал приказы:

– 1-й батальон 91-го полка – вокзал. 2-й батальон и все танкетки – казармы Арда. Бойцы 220-го легиона – итальянский квартал. Аскари – блокировать все мосты и выходы к реке. Две батареи 75/27 – на позиции у Энтото, огонь открывать по моему сигналу. Никто не должен уйти из города живым, если не сдастся.

В 9:55 он сам сел в головной броневик «Ansaldo-Lancia» и поехал к казармам Арда – там был самый большой и опасный очаг сопротивления.

По дороге он видел всё, что произошло в ещё недавно мирном городе: перевёрнутый автобус с поселенцами из Калабрии, окна были в крови, а чемоданы разбросаны; кафе «Рома», где ещё утром пили кофе, теперь горело, официант Паоло лежал у входа с простреленной головой; женщину в белом платье, сидящую на земле и качающую мёртвого ребёнка; итальянского мальчика лет десяти, стоящего у стены и смотрящего пустыми глазами на тело отца-карабинера; аскари, идущего с простреленной ногой, оставляя кровавый след на мостовой; старуху у фонтана, которая всё ещё продавала семечки, хотя вокруг лежали тела.

Казармы Арда встретили его сплошным хаосом. Главные ворота были взорваны, два грузовика горели у входа. Двор завален телами – чёрные рубашки лежали вперемешку с белыми шама. Чернорубашечники в разорванных рубашках добивали последних нападавших штыками и прикладами. Один сицилиец с окровавленным лицом крикнул: – Синьор генерал! Они дошли до штаба легиона! Двух офицеров зарезали за столом!

Витторио прошёл через двор, переступая через тела. В штабе лежали два убитых майора, бумаги были в крови, на стене мелом по-амхарски было написано: «Италия умрёт здесь». В оружейной были разбитые ящики, патроны рассыпаны по полу.

К 10:27 казармы были очищены. Тридцать восемь чернорубашечников убито, пятьдесят два ранено. Нападавших – семьдесят один убитый на месте, двадцать девять раненых и схваченных.

В 10:41 был взят вокзал. Бронепоезд «Литторина» добил последних у товарных складов. Командир Бейене Мерча умер, прислонившись к колесу вагона, всё ещё сжимая саблю с золотой рукоятью.

В 10:58 очищен итальянский квартал. Танкетки въехали прямо по тротуарам, давя баррикады из мебели и перевёрнутых машин.

В 11:12 последний очаг – старая церковь Дебре Либанос у реки Аваш. Сюда отступили остатки трёх групп – сорок семь человек, из них двадцать три тяжелораненых. Они забаррикадировали двери скамьями и алтарём, поставили пулемёт в алтаре, стреляли из всех окон. Витторио подъехал лично на броневике. Вокруг церкви было шесть танкеток, три роты пехоты, два орудия 75/27. Он вышел, подошёл на пятьдесят метров и крикнул через рупор сначала по-итальянски, потом по-амхарски: – Сдавайтесь! Оружие на землю – и останетесь живы! Через десять минут начнём артобстрел и применим огнемёты!

В ответ послышалась очередь из пулемёта. Пули подняли пыль у его ног.

Витторио махнул рукой. Подтащили два огнемёта «Lanciafiamme Mod. 35». Солдаты в масках встали у дверей. Но в 11:27 двери открылись сами. Вышли люди с поднятыми руками. Сначала вынесли раненых на носилках, потом остальные. Последним вышел высокий человек в разорванной белой шама с перевязанной рукой – Фикре Мариам, сын раса Микаэля из Волло.

Пленных вывели на пыльную площадь перед церковью и поставили на колени в шесть длинных рядов. Сто тридцать два человека. Многие еле стояли. Кровь текла по белым шама, по рукам, по ногам, капала в пыль. Раненых укладывали отдельно на расстеленные плащ-палатки. Итальянский врач-фельдшер с тремя санитарами уже работал: резал одежду ножницами, накладывал жгуты, колол морфий из ампул и кричал: «Носилки сюда! Быстро!»

Витторио прошёл вдоль рядов медленно, глядя каждому в лицо.

Первый ряд – это были мальчики пятнадцати-семнадцати лет. Один плакал без звука, слёзы катились по щекам и смешивались с пылью на его лице. Второй ряд – мужчины тридцати-сорока, их лица были суровые, а глаза горели ненавистью. Третий ряд – тяжелораненые, кто-то на носилках, кто сидит, держась за живот или за простреленное бедро. Четвёртый ряд – старики и женщины. Шесть женщин. Одна с простреленной грудью ещё дышала тяжело, пузыри крови были на её губах. Пятый ряд – смешанный. Среди них итальянец-дезертир Антонио Мартино из Мессины и сомалиец-перебежчик из колониальных войск. Шестой ряд – командиры и те, кто держался до конца. Впереди всех Фикре Мариам.

Витторио посмотрел на них и заговорил. Разговор был короткий.

– Сколько вас было изначально?

– Четыреста четыре.

– Кто всё организовал?

– Патриоты. Те, кто не забыл Май-Чеу, не забыл Грациани, не забыл сожжённые деревни.

– Где остальные командиры?

– Бейене Мерча убит на вокзале. Алемайеху Текле – у собора Святого Георгия. Хайле Мариам – в Меркато. Остальных вы видите перед собой.

– Зачем вам это всё?

Фикре посмотрел ему прямо в глаза:

– Чтобы вы поняли: это не ваша земля. И никогда ею не будет.

Витторио кивнул солдатам. Фикре увели первым. Он шёл прямо, не оглядываясь.

Потом Витторио отдал приказ, который ошеломил всех офицеров и солдат: – Всех в центральную тюрьму у вокзала. Раненых – в итальянский госпиталь под усиленную охрану. Кормить три раза в день: им положены хлеб, мясо, вода. Лечить. И никаких расстрелов без суда. Это приказ вице-короля и мой личный приказ.

Майор из чернорубашечников шагнул вперёд:

– Синьор генерал, они убили много наших! Они зарезали майора Руджери за столом! Они расстреляли детей в автобусе!

Витторио повернулся к нему и сказал спокойно:

– Именно поэтому мы не станем вести себя как они. Если мы начнём расстреливать пленных – завтра восстанет вся Абиссиния. От Тигре до Огадена. Казни только разожгут огонь. Пусть живут. И пусть каждый день вспоминают, сидя в тюрьме, что мы их пощадили.

Офицеры переглянулись, но промолчали. Приказ есть приказ.

Пленных подняли. Длинная цепочка растянулась на триста метров. Кто шёл сам, высоко подняв голову. Кого вели под руки. Кого несли на носилках. По дороге многие падали – силы кончались. Солдаты их поднимали. Один старик лет семидесяти упал в последний раз – он умер прямо на руках у молодого аскари, который нёс его. Аскари положил тело на землю и перекрестился.