Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 170 (всего у книги 174 страниц)

Глава 17

4 ноября 1937 года. Нанкин, пригород, укрепленный особняк Ван Цзинвэя.

Утро выдалось холодным даже для ноября. Ван Цзинвэй проснулся раньше обычного – в половине шестого, когда ещё не рассвело. Он лежал несколько минут неподвижно, прислушиваясь к звукам за стенами: далёкий лай собак, редкие автомобильные гудки на шоссе, приглушённые голоса охранников, сменявших караул. Всё привычно. Всё как всегда.

Он поднялся, накинул халат из плотного шёлка и подошёл к зеркалу. Лицо в утреннем свете казалось серым. Щёки ввалились сильнее, чем месяц назад. Ван провёл ладонью по подбородку – щетина отросла за ночь. Бритьё откладывать нельзя: сегодня должен приехать связной от Накамуры.

Ван Цзинвэй жил теперь по строгому распорядку, который сам же и составил. Каждый день повторял одно и то же:

6:15 – завтрак в малой столовой (всегда один, без гостей), 7:00 – чтение сводок и газет (только те, которые привозят проверенные люди), 8:30 – приём двух-трёх самых доверенных офицеров (не больше трёх одновременно), 11:00 – отдых и сон до обеда, 13:00 – обед. После обеда – работа с документами до 18:00, 19:00 – ужин, 21:00 – радио и записи, 23:00 – отбой.

Ни одного лишнего человека. Ни одного непредусмотренного визита. Ни одного маршрута, который повторялся бы два дня подряд.

После ухода японцев из центральных провинций обстановка изменилась самым странным образом. Вместо облегчения пришло ощущение, что клетка стала другой – более тесной, но с невидимыми прутьями. Чан Кайши не делал открытых заявлений против Ван Цзинвэя. Не отдавал приказов об аресте. Не посылал войска. Но все вокруг знали: Чан выжидает момента, чтобы нанести удар, отомстить за сотрудничество с японскими милитаристами.

Поэтому Ван передвигался только в бронированном «Паккарде», купленном через подставных лиц в Шанхае. Водитель – бывший офицер охранной роты – был молчалив, как рыба. Маршрут каждый раз менялся: то через старый южный мост, то по объездной дороге мимо кладбища, то через узкие улочки ремесленного квартала. Охрана – двенадцать человек, разделённых на три смены, причём никто из них не знал точного расписания другого, а о маршруте узнавали в последний момент.

Ван сел за стол. Его слуга, пожилой мужчина по имени Лао Чжан, уже поставил тарелку с рисовой кашей, варёное яйцо, немного солёных овощей и стакан чая. Всё проверено. Лао Чжан работал у Вана с 1929 года. Другого повара не допускали.

После завтрака Ван перешёл в кабинет. На столе лежали свежие сводки:

Чан Кайши провёл встречу с американским советником в Ханькоу

Коммунисты объявили о создании новых партизанских отрядов в Шэньси

В Шанхае замечены японские коммерсанты, которые якобы закупают хлопок (на деле – скорее всего, ведут переговоры с кем-то из окружения Чана).

Ван читал медленно, делая пометки простым карандашом на полях. К полудню он почувствовал привычную тяжесть в груди и отправился отдыхать.

Обед подали ровно в тринадцать ноль-ноль.

Меню оставалось неизменным уже две недели: куриный бульон с лапшой, тушёная рыба с имбирём, бамбуковые побеги, рис. Всё приготовлено Лао Чжаном лично. Ван ел аккуратно, не торопясь.

Сегодня к бульону добавили небольшую пиалу с грибами муэр. Ван удивился – их не заказывали. Но Лао Чжан, ставя посуду, тихо произнёс:

– Господин, это подарок от старого друга из Сучжоу. Он знает, что вы любите грибы.

Ван кивнул. Доверять полностью он уже никому не мог, но отказываться от еды тоже было опасно – это выглядело бы как признак страха. Он положил несколько кусочков в бульон и начал есть.

Первые полчаса ничего необычного. Потом появился лёгкий металлический привкус на языке. Ван подумал, что это от старой ложки. Продолжил есть.

К тринадцати тридцати привкус усилился. Теперь он ощущался не только на языке, но и в горле. Ван отставил пиалу. Посмотрел на часы. В висках началась тупая пульсация.

Он встал и прошёл в соседнюю комнату, где стоял телефон. Поднял трубку. Тишина. Аппарат молчал.

Ван вернулся в столовую. Лао Чжан уже унёс посуду. Дверь на кухню была закрыта.

Он подошёл к главной двери особняка. Ручка не повернулась. Толкнул плечом – без результата. Дверь заперли снаружи.

Ван вернулся в кабинет, открыл сейф, достал револьвер. Проверил барабан – шесть патронов. Положил оружие на стол. Затем сел в кресло и попытался успокоиться.

В четырнадцать десять начались первые настоящие признаки. Сначала – сильная тошнота. Ван наклонился над корзиной для бумаг. Его вырвало почти сразу – жёлчью и остатками бульона. После этого началась резь в животе, словно кто-то медленно проворачивал внутри нож.

К четырнадцати тридцати ноги стали подкашиваться. Ван опустился на пол, прислонился спиной к ножке стола. Дыхание участилось. В груди появилось ощущение, будто кто-то сжимает лёгкие.

К пятнадцати ноль-ноль начались судороги в икрах. Ван стиснул зубы. Он не кричал – понимал, что это бесполезно и только отнимет силы. Вместо этого он пополз к двери, цепляясь за край ковра. Дотянулся до ручки. Потянул ещё раз. Заперто.

К пятнадцати тридцати зрение начало мутнеть. Предметы теряли очертания. Он видел комнату как через толстое стекло, покрытое каплями воды. Звук собственного дыхания стал громче всего остального.

Ван Цзинвэй лёг на спину. На потолке была лепнина в виде лотосов. Он смотрел на неё и думал о том, что так и не успел сказать Накамуре главного: Чан Кайши не остановится. Что американцы используют его до конца, а потом выбросят. Что Япония сделала роковую ошибку, уйдя без условий.

В шестнадцать ноль-ноль судороги охватили всё тело. Он уже не мог контролировать руки и ноги. Они дёргались сами по себе, как у марионетки, у которой обрезали нити.

В шестнадцать десять дыхание стало хриплым, прерывистым. Сердце колотилось с перебоями – то очень быстро, то вдруг замирало на несколько секунд.

В шестнадцать тридцать Ван Цзинвэй перестал дышать.

Комната погрузилась в тишину.

Через двадцать минут после этого дверь открылась. Вошли трое мужчин в штатском. Один из них – невысокий, с аккуратной бородкой – наклонился над телом, пощупал сонную артерию, потом кивнул остальным.

– Готов.

Они завернули тело в плотное одеяло, вынесли через чёрный ход в машину, стоявшую во внутреннем дворе. Через сорок минут автомобиль уже ехал по объездной дороге в сторону южных холмов.

На следующий день официальное сообщение гласило:

«Ван Цзинвэй, председатель Центрального политического совета Гоминьдана, скончался от острого сердечного приступа в своём доме в Нанкине. Врачи констатировали смерть в 16:35 4 ноября 1937 года. Правительство Китайской Республики выражает глубокое соболезнование семье покойного».

Никто из непроверенных врачей не получил разрешения на осмотр тела. Вскрытия не проводилось.

В тот же вечер в Токио премьер-министр Накамура получил короткую телеграмму:

«Птица улетела. Клетка пуста. Дальнейшие действия по плану».

Он сжёг бумагу над пепельницей и долго смотрел в окно на ночной город.

В Нанкине Чан Кайши, выслушав сообщение о смерти, молча кивнул адъютанту и произнёс одну-единственную фразу:

– Теперь можно начинать второй этап.

* * *

7 ноября 1937 года. Нанкин. Резиденция Чан Кайши.

Чан Кайши проснулся в 5:40 – раньше будильника. Сон был короткий и прерывистый. Несколько секунд он лежал, глядя в потолок, где сквозь тонкую штукатурку проступали очертания балок. Потом медленно сел. Ступни коснулись холодного деревянного пола. Рядом, на низком столике, уже стоял медный таз с горячей водой и полотенце, аккуратно сложенное вчетверо. Слуга всегда ставил всё ровно в 5:35.

Чан умылся не торопясь. К нему постепенно возвращалась бодрость. Затем он надел белую рубашку, тёмный френч и застегнул все пуговицы до последней. На плечи накинул шинель с каракулевым воротником – в кабинете топили плохо, а он в последнее время стал сильнее мёрзнуть.

Он спустился вниз. В коридоре уже ждали двое адъютантов: один держал папку с ночными радиограммами, второй – карту маршрута на сегодня. Чан прошёл мимо них, не останавливаясь, и вошёл в кабинет на первом этаже.

На столе лежала большая карта провинций Цзянсу, Аньхой и части Хэнани.

Чан сел. Открыл первую радиограмму.

«Из Ханькоу. Американский советник генерал Стил прибыл вчера вечером. Встреча с генералом запланирована на 9 ноября. Тема – поставки по ленд-лизу, возможное участие в реорганизации авиации. Просит личной аудиенции».

Чан отложил лист. Подумал несколько секунд. Потом взял следующий.

«Из Шанхая. Японские торговцы хлопком (фирма „Мицуи буссан“) провели встречу с представителями банка „Чжунъян“ в ресторане „Лотос“. Продолжительность – два часа семнадцать минут. Один из участников – бывший сотрудник аппарата Ван Цзинвэя, некто Чжоу Лянчжэнь».

Чан положил радиограмму поверх первой. Пальцы постояли на столе неподвижно.

Вошёл майор Чэнь Юймин. Поклонился.

– Господин главнокомандующий, машина готова. Выезд в 7:15. Маршрут: новая дорога через мост Лунмэнь, затем поворот на юго-запад в сторону расположения 88-й дивизии. Время в пути по этим дорогам – час десять при средней скорости пятьдесят километров в час.

Чан кивнул и спросил:

– Кто именно едет в головной машине?

– Я, господин, и водитель Ван Гоцян. Сзади – второй «Паккард» с капитаном Ли и отделением охраны. Замыкающий – грузовик с пулемётным расчётом и ещё шестью бойцами. Мотоциклы – восемь штук, по четыре с каждой стороны.

– Хорошо. – Чан встал. – Пройдёмся по двору. Хочу сам посмотреть на машины.

Они вышли. Во внутреннем дворе резиденции стояла техника. Три автомобиля выстроились в ряд. Головной «Паккард» – тёмно-зелёный, с усиленной бронёй на дверях и днище. Второй – почти такой же, но с дополнительным бронелистом за спинкой заднего сиденья. Третий – грузовик «Форд» с брезентовым верхом, в кузове – четверо солдат и станковый пулемёт «Максим», прикрытый брезентом.

Чан подошёл к первому автомобилю. Открыл заднюю дверь, заглянул внутрь. Сел на сиденье, провёл ладонью по обивке. Потом посмотрел на водителя.

– Ван Гоцян, вчера вечером ты лично проверял машину?

– Так точно, господин. Завёл, проехал круг по двору, проверил тормоза, масло, воду, карбюратор. Всё в норме.

– Кто ещё подходил к автомобилю после этого?

– Никто, господин. После двадцати трёх ноль-ноль двор запирается. Дежурный пост у ворот.

Чан молча кивнул. Вышел. Посмотрел на небо – солнце уже стояло над крышей восточного флигеля.

– Выезжаем.

Колонна тронулась в 7:12. Сначала медленно выехали за ворота, потом, когда дорога стала шире, разогнались. По бокам мчались мотоциклисты, поднимая пыль. Впереди – броневик с пулемётчиком на башне.

Первые пятнадцать километров прошли спокойно. Дорога была новой – её проложили ещё в прошлом году специально для военных перевозок. Асфальт местами потрескался, но в целом ехать было можно.

На двадцать втором километре двигатель начал работать неровно. Сначала лёгкие подёргивания, потом уже явные толчки. Ван Гоцян сбавил скорость до тридцати километров в час.

– Что происходит? – спросил Чан с заднего сиденья.

– Не понимаю, господин. Вчера всё было идеально.

Двигатель кашлянул ещё два раза и заглох. Машина покатилась по инерции и остановилась у обочины, рядом с сухим арыком.

Водитель тихо выругался почти про себя. Вылез, открыл капот.

Майор Чэнь тоже вышел. Подошёл к капоту.

– Карбюратор… винт выкручен до предела. Бензин практически не поступает.

Чан сидел на заднем сиденье неподвижно. Потом медленно открыл дверь и вышел.

– Сколько времени нужно на исправление?

– Минут десять-пятнадцать, господин, – ответил Ван Гоцян. – Но я бы рекомендовал пересесть во вторую машину. Здесь, на открытом месте…

Он не договорил.

Чан посмотрел по сторонам. Слева – голое поле, справа – редкая роща из низких акаций. Дорога пустынная – только их колонна.

– Пересаживаемся, – сказал он. – Быстро.

Охранники из второго автомобиля уже открывали двери. Капитан Ли подбежал, взял Чана под локоть.

В этот момент раздался первый выстрел. Пуля ударила в землю в двух метрах от Чана, подняв фонтанчик пыли.

Сержант Лю Дачэн, стоявший слева, мгновенно прыгнул вперёд, повалил главнокомандующего на землю и накрыл его своим телом.

Второй выстрел. Пуля вошла сержанту в спину, вышла через грудь. Кровь брызнула на шинель Чана. Третий выстрел – в голову. Лю Дачэн обмяк.

Перестрелка началась одновременно со всех сторон.

Охранники открыли огонь по роще. Оттуда отвечали шестеро: двое с винтовками Маузера, трое с пистолетами-пулемётами «Томпсон», один – снайпер с винтовкой «Арисака» с оптикой.

Броневик дал длинную очередь. Двое нападавших упали сразу. Третий попытался отползти, но его добил выстрел из карабина одного из мотоциклистов.

Майор Чэнь, присев за колесом второго «Паккарда», крикнул:

– Господин! Ранены?

Чан лежал на земле. Левая рука горела – пуля прошла чуть выше локтя, разорвав мышцу. Кровь текла по рукаву, капала на сухую землю.

– Цел, – ответил он. – Не высовывайтесь.

Бой продолжался две минуты сорок секунд.

Из шестерых нападавших четверо погибли на месте. Пятый попытался отойти в сторону поля – его догнала очередь из «Максима». Шестой – снайпер – успел отойти за деревья и исчез. Его преследовали пятнадцать минут, но следов не нашли.

Когда всё стихло, на дороге лежали трое мёртвых охранников. Ещё пятеро ранены, двое из них тяжело: одному сильно повредило ступню, второму пуля пробила лёгкое.

Чан поднялся сам. Лицо было бледное, губы сжаты в тонкую линию. Кровь продолжала капать с рукава.

Майор Чэнь подбежал, разорвал свой платок и начал перевязывать.

– В госпиталь. Немедленно.

Чана усадили в грузовик – там было больше места. Колонна развернулась.

По дороге майор Чэнь молчал, не решаясь спросить. Только когда уже подъезжали к городу, он всё-таки спросил:

– Господин… вы думаете, это связано с Ван Цзинвэем?

Чан посмотрел в сторону. За окном мелькали дома пригородов.

– Три дня. Ровно три дня после его смерти. Слишком быстро для случайности.

Он замолчал. Потом добавил тише:

– Они не ждут. Им нужно убрать всех, кто может помешать новому порядку. Сначала Ван. Теперь я. Следующий – кто-то из Шанхая. Или из Ханькоу.

В госпитале армейского округа № 3 его уже ждали четыре хирурга и две операционные сестры. Ранение признали сквозным, средней тяжести.

Операция длилась тридцать восемь минут. Чан отказался от общего наркоза – попросил только местное обезболивание. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, пока врач зашивал сосуд и мышцу.

После операции его перенесли в отдельную палату на втором этаже. Окна выходили на север – оттуда виднелась река и мосты. На столе уже стояла ваза с тремя хризантемами – принёс кто-то из персонала.

Майор Чэнь доложил:

– Особый отдел уже работает. Допросы начаты. Уже установлено, что ночью с 6 на 7 ноября во дворе резиденции видели незнакомого человека в форме техника. Он предъявил пропуск на имя механика Вэй Чжунпина, но такого человека в списках нет.

Чан кивнул.

– Продолжайте. И найдите снайпера. Он не мог уйти далеко.

– Уже перекрыты все дороги в радиусе двадцати километров. Патрули в роще. Собаки его найдут.

Чан прикрыл глаза.

– Ещё одно. Передай в Ханькоу. Пусть американец Стил подождёт. Встреча состоится, но не 9-го, а 10-го. Я хочу, чтобы он увидел меня более здоровым.

Майор поклонился и вышел.

В палате наступила тишина. Слышно было только, как где-то внизу ходят люди по коридору и как тикают часы на стене.

Чан лежал, глядя в потолок. Рука горела под повязкой, но боль была терпимой. Он думал о том, что за последние трое суток произошло слишком много.

Смерть Ван Цзинвэя объявили сердечным приступом. Никто не настаивал на вскрытии. Всё как он хотел, но теперь было покушение на него самого. И все эти события укладывались в слишком аккуратный промежуток времени.

Он знал: это не конец. Это только начало большой чистки. Кто-то решил, что пора убирать всех, кто стоял на пути к новому центру власти. И этот кто-то действует быстро, чётко и без колебаний.

За окном начинались сумерки. Небо темнело быстро. Где-то вдалеке завыли собаки.

Чан закрыл глаза. Он не спал. Он ждал следующего сообщения. Потому что знал – оно придёт. И очень скоро.

Глава 18

10 ноября 1937 года.

Ночь легла на Аддис-Абебу тяжёлым, почти осязаемым покрывалом. Небо стояло чёрное, без единого просвета, без намёка на луну или звёзды – только густая, бархатная тьма, в которой тонули даже самые яркие фонари кварталов. Воздух был сырым и холодным – тот особый высокогорный холод, что не кусает сразу, а медленно вгрызается в кости. Ветра не было совсем. Ни малейшего движения воздуха. Только тишина, нарушаемая изредка далёким лаем собак да редким скрипом деревянной калитки где-то в глубине переулков.

Капрал Луиджи Баттиста, которого все звали просто Батти, уже давно не считал ночи, проведённые в этом узком проходе между двумя глинобитными заборами. Четвёртая неделя? Пятая? Время слилось в одну бесконечную смену: холод, пыль, запах сырого навоза, приглушённые голоса за стенами, стук каблуков по сухой земле. Он стоял, прислонившись спиной к шершавой глине, курил в кулак – огонёк сигареты прятался в ладони, чтобы не привлечь внимания. Куртка на нём была тёмная, почти чёрная от времени и грязи, воротник поднят до самых ушей, ботинки с мягкой резиновой подошвой – те, что он выменял у одного грека в Массауа за полцены и бутылку граппы.

Дом Войзеро Летемики стоял напротив, через дорогу, в сорока шагах.

Первый гость пришёл в девятнадцать тридцать восемь. Мужчина средних лет в старом европейском пальто прошёл быстро, не оглядываясь. Постучал три раза. Пробыл сорок одну минуту. Ушёл молча, растворился в переулке.

Второй – в двадцать один ноль пять. Пожилой, с палкой, в длинной белой габби. Пробыл час и четыре минуты. Третий – в двадцать два сорок два. Молодой парень, худой, в короткой куртке, с небольшим узелком под мышкой. Пробыл тридцать девять минут.

Всё как всегда. Всё предсказуемо.

Четвёртый появился в ноль тридцать семь.

Батти заметил его ещё на подходе – высокий силуэт в длинном тёмном пальто, шляпа надвинута низко, почти до бровей. Шёл он не так, как остальные: шаг уверенный, быстрый, но без торопливости, без нервного оглядывания по сторонам. Подошёл к калитке, толкнул её ладонью, поднялся к двери. Постучал: два коротких удара, пауза в две секунды, один длинный.

Дверь открылась мгновенно. Мужчина шагнул внутрь.

Батти посмотрел на часы. Стрелки показывали ноль тридцать девять. Он ждал.

Минуты тянулись медленно, вязко. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Свет в окне не менялся. Ни тени, ни движения занавесок. Только ровный жёлтый прямоугольник на глиняной стене.

В час ноль четыре дверь приоткрылась.

Мужчина вышел. На этот раз он не стал поворачивать налево – в сторону рынка, в лабиринт знакомых переулков, где обычно растворялись все предыдущие посетители. Он повернул направо. К грунтовой дороге. К той самой широкой тропе, что вела на юг, к трассе, где иногда по ночам проезжали грузовики с армейским продовольствием и редкие легковые машины офицеров.

Батти почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Не страх. Не тревога. Просто внезапное понимание: это был не рядовой клиент.

Он дал мужчине отойти метров на сто пятьдесят. Потом быстро, но бесшумно пересёк дорогу, держась тени заборов.

Мужчина шёл уверенно. Не оглядывался. Через девять минут он вышел на трассу. Там, в сотне с небольшим метров от поворота, стояла машина – тёмный «Фиат 520», старый, но ухоженный, с матовым чёрным кузовом. Фары были выключены. Двигатель работал на самых низких оборотах и был едва слышен. Дверца заднего сиденья открылась. Мужчина сел. Дверца закрылась мягко, без хлопка. Машина тронулась.

Батти побежал.

Его собственная машина стояла в двух кварталах – старенький «Балилла», выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, брезентовый верх потрёпан, но главное – двигатель надёжный. Он прыгнул на сиденье, завёл мотор и тронулся. Держался далеко – почти на пределе видимости красных габаритных огоньков впереди. Дорога была пустой. Только пыль поднималась за колёсами и медленно оседала в темноте.

Машина ехала шестнадцать минут.

«Фиат» свернул налево, к небольшой деревне в шести километрах от города. Здесь стояли более просторные и богатые дома. Многие – из камня, с черепичными крышами, построенные ещё при Менелике для богатых торговцев, мелких чиновников, армянских ювелиров, которые их часто арендовали. Машина остановилась у одного из самых приметных – двухэтажного особняка европейского типа. Широкая веранда с коваными перилами. Высокое крыльцо из тёсаного камня. Два больших окна на первом этаже. Свет горел только в одном – тёплый, жёлтый, приглушённый тяжёлыми занавесками.

Клиент вышел. Следом вышел водитель.

При свете, падавшем из окна, Батти наконец разглядел его ясно: европеец. Темноволосый, волосы густые, с заметной проседью на висках. Одет аккуратно: тёмное пальто, перчатки. Никаких знаков различия, никаких кокард. Просто обычный штатский. Но штатский, который не боится ездить по ночным дорогам в такую глушь.

Клиент и водитель поднялись на крыльцо. Постучали три раза. Дверь открыл мужчина – абиссинец лет пятидесяти, высокий, в белой габби, поверх которой была накинута тёмная шерстяная накидка. Они вошли. Дверь закрылась.

Батти уже говорил в рацию, почти не дыша:

– Батти на связи. Клиент ушёл не в город. Сел в машину. Сейчас я на южной окраине, деревня, двухэтажный каменный дом европейской постройки, второй от поворота. Внутри как минимум трое: наш клиент, водитель – европеец, темноволосый, и хозяин – абиссинец. Жду указаний.

Ответ пришёл через сорок секунд:

– Держите позицию. Марко выезжает. Резерв в пути. Без шума.

Время тянулось невыносимо медленно. Двадцать четыре минуты. Двадцать пять. Двадцать шесть.

Сначала послышался далёкий гул моторов – тихий, приглушённый. Потом из темноты вынырнула первая машина – «Фиат» с потушенными фарами. Из неё вышли трое рядовых – молодые, но уже опытные солдаты, с винтовками за спиной. Следом вторая машина с солдатами и сержантом Каррарой. И наконец третья – та, на которой приехал сам Марко.

Лейтенант вышел молча. Лицо спокойное, но в глазах была та самая холодная сосредоточенность, которую Батти видел только в самые серьёзные моменты.

– Сколько их внутри? – спросил он тихо, почти шёпотом.

– Я видел троих. Клиент, водитель-европеец и хозяин.

Марко кивнул.

– Окружить дом. Никто не должен ускользнуть.

Марко остался с Батти и молодым Антонио – худым, нервным на вид парнем, который, однако, открывал любые замки быстрее, чем большинство людей успевали моргнуть.

Они подошли к двери. Изнутри доносились голоса – негромкие, спокойные, уверенные. Кто-то коротко рассмеялся. Свет горел только в комнате слева от прихожей. Занавески плотно задёрнуты, ни единой щели.

Марко посмотрел на Антонио. Тот молча достал из внутреннего кармана кожаный свёрток. Развернул. Тонкие отмычки, крючки, маленький напильник. Присел на корточки. Пальцы задвигались быстро, уверенно.

– Тихо сможешь открыть? – спросил Марко шёпотом.

– Да, лейтенант. Открою.

Сорок одна секунда. Щелчок – тихий, как лёгкий щелчок пальцами.

Марко медленно, миллиметр за миллиметром, отворил дверь. Прихожая тёмная. Запах дерева, старого табака, слабого аромата какого-то ликёра. Слева была закрытая дверь. Из-под неё виднелась полоса света. Оттуда слышались голоса. Теперь они звучали чуть громче. Кто-то говорил по-итальянски – медленно, с акцентом.

Марко показал знаками: он и Батти идут в комнату. Антонио держит коридор. Если кто-то появится – стрелять без предупреждения.

Батти кивнул. Рука легла на рукоять револьвера.

Марко сделал три шага. Остановился у двери. Глубоко вдохнул. Поднял ногу.

Удар.

Дверь распахнулась с глухим треском.

– Руки вверх! Ни с места! – закричал Марко, врываясь внутрь вместе с Батти. – Руки, я сказал! Быстро!

В комнате сидели трое мужчин за большим дубовым столом.

Первый – их клиент, за которым следил Батти, лет сорока, худощавый, с аккуратной бородкой, глаза широко раскрыты. Второй – хозяин дома, абиссинец постарше, лет пятидесяти пяти, в тёмной накидке, лицо неподвижное, будто застывшее, но пальцы дрожали. Третий – европеец. Темноволосый. С проседью. Худое лицо, орлиный нос, тонкие губы. Не молодой. Около пятидесяти. Сидит во главе стола, руки уже медленно поднимаются.

На столе лежал свёрток из плотной коричневой бумаги. Две чашки. Бутылка граппы. Стакан.

Клиент закричал по-амхарски, сорвавшимся голосом:

– Не стреляйте! Мы сдаёмся! Не стреляйте!

Марко шагнул к столу. Одним резким движением развернул свёрток.

Опиум. Аккуратные кирпичики, плотно завёрнутые в промасленную бумагу. Запах был тяжёлый, сладковатый и душный.

Марко медленно поднял взгляд на европейца.

– Где остальное?

Мужчина заговорил по-итальянски, быстро, но без паники:

– В подвале. Четыре ящика. Всё там. Я покажу. Только не стреляйте, синьор.

Марко кивнул Батти.

– Наручники. На всех троих.

Через семь минут их вывели на веранду. Европеец шёл первым, руки за спиной, лицо мокрое от пота. За ним молча шли двое абиссинцев.

Обратная дорога прошла в полной тишине. Только гул мотора да редкие толчки на ухабах.

В штабе Марко поднялся к генералу. Ди Санголетто сидел в расстёгнутой рубашке, перед ним чашка чёрного кофе, стопка бумаг, карта.

Марко доложил:

– Опиум. Крупная партия. Поставщик – итальянец, темноволосый, средних лет. Посредник – наш клиент от дома Летемики. Хозяин дома – абиссинец. Всё забрали. Поставщик готов сотрудничать.

Генерал долго смотрел на него. Потом кивнул.

– Хорошо. Не нашли, кого искали, но задержали преступников.

Марко кивнул.

Он прошёл в свой кабинет. Закрыл дверь. Сел. Достал пачку египетских сигарет и закурил.

Дым поднимался медленно, ровными кольцами, растворялся под потолком.

Он опять промахнулся. Это была не та нить. Но предчувствие не хотело его покидать. Войзеро Летемика была не случайной фигурой. Он это чувствовал. Её дом был не просто местом любовных встреч. Это узел. Точка, где сходятся другие линии. Кассио Арборе или кто-то из его людей всё ещё где-то рядом. А они сегодня взяли не тех.

Завтра начнётся обычная игра: допросы, обыски, выход на покупателей, цепочка поставок. Обычная полицейская работа, а потом дадут небольшую премию за обнаружение преступников.

А Войзеро Летемика останется на месте. Будет по-прежнему ходить на рынок. Примерять платья, которые не покупает. Принимать гостей, которые уходят в ночь. Но он чувствовал: не зря её подозревает.

Марко докурил сигарету. Раздавил окурок в пепельнице. Он не собирался отпускать эту нить. Даже если придётся тянуть за неё ещё месяц. Или два. Он встал. Надел шинель. За окном была чёрная, холодная для этих краёв ночь.

Где-то в одном из тукулей северных кварталов Войзеро Летемика, возможно, уже спала. Или стояла у окна. И смотрела в ту же тьму.

* * *

14 ноября 1937 года.

Утро четырнадцатого ноября выдалось неожиданно ясным. Солнце поднялось над плато без обычной дымки, и вся Аддис-Абеба казалась яркой и чистой. Даже пыль на улицах, поднятая ночными грузовиками, успела осесть, и воздух стал свежим.

Марко стоял на углу улицы Мэндж, в тени двухэтажного дома с облупившейся голубой краской. На нём была тёмно-серая куртка – как всегда в последние дни, – только теперь воротник он опустил, потому что день обещал быть тёплым. В руках он держал свёрток с лепёшками и кусок вяленого мяса, купленные десять минут назад у старухи напротив рынка. Он выглядел обычным покупателем. Никто не обращал внимания на человека с едой в руках.

Войзеро Летемика появилась в начале одиннадцатого.

Она шла медленно, как всегда, чуть покачивая бёдрами в длинной юбке цвета выгоревшего индиго. На голове – белая сетка для волос, на шее – тонкая цепочка с маленьким серебряным крестиком. Она прошла между рядов с перцем и имбирём, остановилась у лавки старого армянина Арутюна. Тот сразу узнал её, улыбнулся шире обычного, наклонился через прилавок. Они обменялись несколькими фразами. Марко не слышал слов, но видел, как Арутюн быстро сунул ей в руку маленький свёрток размером с пачку сигарет. Войзеро опустила его в складки юбки, кивнула и пошла дальше.

На этот раз она не задерживалась у других прилавков. Не торговалась за лимоны, не щупала ткань у торговцев ситцем. Просто прошла весь рынок насквозь и вышла к широкой площади, где обычно останавливались рикши и извозчики. Там она встала. Просто стояла: руки сложены перед собой, взгляд устремлён куда-то в сторону старой церкви Святого Георгия.

Марко жевал лепёшку не торопясь. Он наблюдал, отмечая про себя, что она кого-то ждёт.

Через две минуты и десять секунд на площадь плавно выехала машина – длинный чёрный «Мерседес» 260, довольно новый по меркам колонии. Стёкла тёмные, номерные знаки закрыты грязью. Водитель не вышел. Задняя дверца открылась изнутри.

Войзеро сделала три шага, наклонилась и села. Дверца закрылась бесшумно. Машина тронулась, не набирая резко скорость, – ехала ровно, уверенно.

Марко бросил недоеденную лепёшку в пыль и побежал.

Он бежал вдоль боковой стены рынка, вдоль ряда осликов и телег, огибая людей, не толкая, но и не останавливаясь. В конце рынка, у старого колодца, его ждал солдат Альберто – молодой, с рыжеватыми усиками, в штатской рубашке и кепке. Рядом стоял тёмно-серый «Балилла», мотор уже работал.

Марко прыгнул на пассажирское сиденье.

– Чёрный «Мерседес», – сказал он, закрывая дверцу. – Только что выехал на север, в сторону Казанчиса. Держи дистанцию метров сто пятьдесят. Не приближайся.

Альберто кивнул и плавно отпустил сцепление.

Машина шла по широкой дороге, потом свернула влево, в квартал, где дома становились всё выше, а заборы – всё солиднее. Здесь жили те, кто мог позволить себе каменные стены, железные ворота и слуг в белых рубахах. Проехали мимо резиденции греческого консула, потом мимо дома швейцарского врача. Наконец «Мерседес» замедлил ход и остановился у двухэтажного особняка с широкими балконами и резными деревянными ставнями. Второй этаж был закрыт плотными зелёными жалюзи. На воротах – герб с львом и мечом. Дом Раса Уольдэ-Гийоргиса.

Войзеро вышла из машины. Водитель остался сидеть. Она поднялась по ступеням крыльца, постучала один раз. Дверь открыли почти сразу. Женщина исчезла внутри.

Марко смотрел на дом, не моргая.

– Альберто, – сказал он тихо, – ты знаешь, кто здесь живёт?

– Рас Уольдэ-Гийоргис, синьор лейтенант. Говорят, он в хороших отношениях с нашим вице-королём, маршалом Монтальто.

Марко молчал. Рас Уольдэ-Гийоргис. Шестьдесят два года. Вторая жена умерла три года назад. Двое взрослых сыновей: один в Лондоне, другой якобы в Харэре. Дом всегда охраняется. Слуги – только проверенные. Женщин туда не водят. Никогда.