Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 151 (всего у книги 174 страниц)

К 13:20 всё было кончено.

Город затих. Только дым поднимался над крышами, и где-то выли собаки.

Итог дня оказался страшнее самых мрачных прогнозов.

Вскоре улицы начали убирать. Итальянских солдат и офицеров укладывали в гробы, обитые трёхцветным флагом, и везли на итальянское кладбище за собором Святого Георгия. Гражданских – тоже в гробы, но попроще. Абиссинских нападавших свозили грузовиками в общие ямы за кладбищем у реки Аваш – туда, где хоронили казнённых ещё при Менелике. Женщины в чёрных платках уже приходили искать своих – кто плакал навзрыд, кто молчал, кто просто сидел рядом с телом и качал его, как ребёнка.

В 16:30 Витторио вернулся в резиденцию. Джузеппе встретил его во дворе и молча подал стакан воды. Витторио выпил залпом, снял китель и бросил на стул. Он подошёл к сейфу, открыл, достал один из чемоданов. Открыл. Пачка новеньких стодолларовых купюр лежала сверху. Он взял одну, повертел в пальцах, посмотрел на портрет Франклина, потом положил обратно и закрыл дверцу.

На балконе он стоял до самого заката. Солнце садилось за холмы Энтото, окрашивая небо в густой оранжевый цвет. Город лежал внизу тёмный и тихий. Только горели костры у казарм, светились окна госпиталя, где оперировали раненых, и где-то за рекой женщины пели погребальную песню – тихую, тягучую и бесконечную.

Он закурил последнюю сигарету за этот день и долго смотрел на огни далёких костров.

Сегодня несколько сотен человек показали, что «новая Римская империя» в Африке – это карточный домик. Сегодня они почти дошли до резиденции вице-короля. А в тюрьме сидят свидетели того, что война не кончилась в день, когда итальянцы вошли в Аддис-Абебу.

Она только начиналась по-настоящему.

Глава 12

24 июня 1937 года, Рим, Палаццо Венеция.

Утро в Риме было ясным. Солнце заливало площадь Венеции, отражалось в белых стенах памятника Витториано и скользило по стёклам огромных окон кабинета Бенито Муссолини. Дуче уже два часа работал: читал донесения, подписывал декреты, диктовал письма. На столе перед ним лежала папка с грифом «Срочно. Абиссиния». Телеграмма из Аддис-Абебы пришла ночью, расшифрованная и перепечатанная на машинке. Он прочитал её трижды, потом отодвинул и долго смотрел на карту Восточной Африки, висевшую на стене.

В 9:17 по римскому времени он поднял трубку прямого телефона с Аддис-Абебой. Линия была защищённой – через Массауа и специальный коммутатор в министерстве колоний.

В Аддис-Абебе, во дворце вице-короля, было 11:17. Лоренцо ди Монтальто только что вернулся в кабинет. На столе уже стояла чашка остывшего эспрессо и свежие сводки потерь. Когда зазвонил телефон с красной лампочкой, он сразу понял, кто это.

Он снял трубку и произнёс спокойным голосом:

– Sì, Duce.

Голос на том конце был громким, резким, привыкшим, что ему не перечат.

– Монтальто! Я только что прочитал вашу телеграмму. Четыреста человек напали на столицу нашей империи! Убили почти двести итальянцев, в том числе женщин и детей! А вы, вместо того чтобы показать им, кто хозяин, сажаете этих бандитов в тюрьму и лечите их! Объяснитесь, будьте так добры.

Лоренцо сделал шаг к карте провинций, висевшей рядом с портретом короля.

– Дуче, ситуация под контролем. Восстание подавлено за несколько часов. Мы взяли сто тридцать два пленных живыми. Если мы сейчас начнём массовые расстрелы, завтра поднимется весь Амхара, потом Тигре, потом Годжам. У нас просто не хватит войск удержать страну.

На том конце возникла короткая пауза, потом голос стал ещё громче.

– Вы забываете, маршал, что империя держится на страхе! Римская империя держалась на страхе! Если они не будут бояться поднимать руку на итальянца, завтра они снова полезут на нас. Я хочу, чтобы вы выбрали двадцать человек – самых активных, командиров, тех, кто резал наших офицеров, – и расстреляли публично. Сегодня же. На площади перед собором Святого Георгия. Чтобы весь город видел. Это приказ, который не обсуждается.

Лоренцо посмотрел в окно. Во дворе грузили гробы с телами погибших чернорубашечников.

– Дуче, я повторяю: публичные казни дадут нам несколько тысяч новых партизан в сопротивлении. Мы только что показали силу – подавили нападение довольно быстро. Если сейчас проявим жестокость, то потеряем намного больше.

– Вы мне будете указывать, как управлять империей⁈ – голос сорвался на крик. – Я сказал – двадцать человек. И точка. Доложите об исполнении к вечеру.

Лоренцо помолчал две секунды.

– Слушаюсь, Дуче.

Трубка легла на рычаг с громким щелчком.

Лоренцо остался стоять у стола. Потом нажал кнопку звонка. Вошёл адъютант, капитан Альфьери.

– Позови ко мне генерала ди Санголетто. Немедленно.

Через двенадцать минут Витторио вошёл в кабинет. Он был в полевой форме, без кителя, рубашка расстёгнута на две пуговицы. Он поздоровался коротко, сел в кресло напротив стола. Лоренцо пододвинул ему пачку «Macedonia», оба закурили.

Лоренцо передал суть разговора. Витторио слушал молча, глядя на дым, поднимающийся к потолку.

Когда Лоренцо закончил, Витторио сказал:

– Если мы сейчас выполним этот приказ, через месяц у нас будет настоящая война. Поднимутся не четыреста человек, а сорок тысяч. Но если мы не выполним – Рим нас съест живьём.

Лоренцо кивнул.

– Именно. Поэтому нужно сделать так, чтобы ответственность лежала не на нас.

Витторио затянулся и выпустил дым в сторону.

– Попросите письменный приказ. Прямой текст, с подписью и печатью. Пусть будет написано чёрным по белому: «Расстрелять двадцать пленных по моему личному распоряжению». Тогда мы сможем показать его расу Сейуму, деджазмачу Гугсе, аббе Теодросу из Годжама и другим. Сказать: вот, поглядите сами, это не мы приняли такое решение, это сам Дуче приказал. Мы, мол, солдаты, исполняем.

Лоренцо смотрел на него долго, потом кивнул.

– Да. Это выход.

Он снова поднял трубку и попросил соединить с Римом. Ждали минут семь – линия была занята. Наконец послышались гудки.

– Дуче, это снова Монтальто.

– Что ещё? – голос был уже раздражённый.

– Я прошу письменный приказ. О двадцати казнях. Срочной телеграммой, с грифом «Лично» и вашей подписью. Без этого я не могу его исполнить. Здесь слишком много местных вождей, которые смотрят на нас. Если они увидят, что приказ исходит прямо от вас, они поймут, что дело настолько серьёзное, что решение принимаете лично вы.

На том конце повисла тишина. Потом раздался резкий выдох.

– Вы что, маршал, мне не доверяете, не верите, что я в случае чего скажу, что это я приказал⁈

– Дуче, я доверяю. Но я отвечаю за всю Абиссинию. Мне нужен документ, чтобы прикрыть спину.

Наступила ещё одна пауза. Потом тон стал ледяным.

– Хорошо. Приказ будет. Через час. И чтобы к вечеру я получил фотографию двадцати трупов на площади. Вам понятно?

– Понятно, Дуче.

Послышались гудки.

Лоренцо откинулся в кресле и посмотрел на Витторио.

– Теперь ждём.

Витторио встал, подошёл к окну, посмотрел вниз, на двор, где солдаты грузили ящики с патронами.

– Когда придёт телеграмма, соберём расов и старейшин. Пятеро-шестеро самых влиятельных. Покажем им бумагу. Скажем: «Видите, мы просили пощады, но Рим требует крови». Пусть знают, кто настоящий враг.

Лоренцо кивнул.

– Да. Так будет гораздо лучше.

Через пятьдесят восемь минут принесли телеграмму. Текст был короткий и предельно понятный:

«Немедленно расстрелять двадцать наиболее активных участников вчерашнего бандитского нападения. Казнь провести публично. Ответственность беру на себя лично. Муссолини».

Лоренцо прочитал и передал Витторио. Тот пробежал глазами, сложил бумагу пополам и отдал обратно.

– Теперь можно работать.

В 14:00 во дворце собрали совет. Пригласили шестерых: раса Сейума Мэнгашу из Тигре, раса Гугсу Вольде-Гиоргиса, деджазмача Гугсу, аббу Теодроса из Годжама, фитаурари Бырру из Волло и старого деджазмача Балчу из Огадена.

Их провели в большой зал с длинным столом. На столе стоял кофе в серебряных джезвах, тэдж в кувшинах, фрукты. Лоренцо и Витторио сидели во главе. Когда все расселись, Лоренцо встал и положил перед собой телеграмму.

– Господа, – начал он свою речь через переводчика, – вчера на наш город напали люди, которые нанесли большой ущерб городу. Мы их разбили. Многие погибли, многие взяты в плен. Мы с генералом ди Санголетто хотели сохранить им жизнь – чтобы не проливать лишней крови. Но сегодня утром мне звонил сам Дуче из Рима.

Он поднял лист.

– Вот его приказ. Читаю дословно.

И он прочитал текст телеграммы медленно, давая переводчику перевести на амхарский по предложениям. Когда он закончил, в зале стояла тишина. Рас Сейум смотрел в стол, абба Теодрос сжал посох в руках, фитаурари Бырру теребил край своей шаммы.

Первым заговорил рас Гугса:

– Значит, это не вы, а Рим хочет крови?

Лоренцо кивнул.

– Именно так. Мы просили пощады, хотели, чтобы они сели в тюрьму на долгий срок, но остались живы. Дуче отказал.

Рас Сейум поднял глаза.

– И сколько человек будут казнены?

– Двадцать. Сегодня вечером. На площади перед собором Святого Георгия.

Абба Теодрос покачал головой.

– Двадцать – это много. Завтра будет двести человек, которые захотят отомстить. Через месяц – две тысячи.

Витторио добавил:

– Мы это знаем. Но приказ есть приказ. Мы просто солдаты.

Рас Гугса посмотрел на него долго.

– А если вы не выполните?

Лоренцо пожал плечами.

– Тогда Рим пришлёт другого вице-короля. Который выполнит приказ и не будет с вами считаться. И тогда крови будет море.

Фитаурари Бырру встал.

– Мы поняли. Мы будем молчать. И знайте: народ запомнит, кто подписал этот приказ.

Они молча поклонились и вышли. Машины увезли их обратно в их резиденции.

В 17:00 Лоренцо и Витторио снова остались одни в кабинете.

Витторио спросил:

– Кого выбираем?

Лоренцо достал список пленных.

– Фикре Мариама – обязательно. Он главный. Ещё девятнадцать из тех, кто командовал отрядами. Остальных – раненых, молодых – оставим в живых. Пусть живут и рассказывают.

Витторио кивнул.

– И пусть казнь проведут чернорубашечники. Не регулярная армия. Чтобы все видели, чья это воля.

В 18:30 на площадь Святого Георгия привезли двадцать человек. Их вывели из грузовиков и поставили спиной к стене собора. Руки были связаны за спиной, а на шее висели таблички с именами. Фикре Мариам шёл последним, высоко подняв голову. Он посмотрел на собравшихся – несколько сотен итальянских солдат, офицеров, журналистов, поселенцев – и громко сказал по-амхарски:

– Мы умираем, но Абиссиния будет жить!

Расстрельная команда – двадцать чернорубашечников из 220-го легиона – дала залп. Двадцать тел упали одновременно. Кровь потекла по камням площади к сточной канаве.

Фотографы щёлкали затворами. На следующий день фотографии будут в «Corriere dell’Impero» и в «Popolo d’Italia» с заголовком «Справедливая кара бандитам».

В 21:00 Лоренцо отправил телеграмму в Рим: «Приказ исполнен. Двадцать человек казнено публично. Фотографии прилагаются. Монтальто».

Потом он и Витторио вышли на балкон дворца. Город лежал внизу тёмный, только на площади горели прожектора.

Витторио закурил.

– Теперь мы сделали всё, что могли. Остальное будет на совести Рима.

Лоренцо кивнул.

– Да. И завтра начнётся новая игра.

Они стояли молча, глядя на огни костров за рекой, где уже собирались люди, чтобы оплакивать своих родственников и друзей.

В эту же ночь в резиденции Витторио на столе появился новый глиняный горшочек с белой розой. Записка внутри была короткая: «Первая партия сыграна. Ждём ваш ход. Джеймс».

Витторио сжёг записку, потом открыл сейф, достал один чемодан, вынул одну пачку долларов, положил в конверт и отдал Джузеппе.

– Отвези завтра на рассвете к дому раса Гугсы. Скажи, что это от меня лично.

Джузеппе кивнул и вышел.

Витторио снова вышел на балкон. Ночь была тёплой, звёзды яркие. Где-то далеко, за холмами, слышались барабаны – тихие, траурные.

Он знал: теперь обратного пути нет. Ни для него. Ни для маршала. Ни для всей этой проклятой империи, построенной на предательстве и крови.

* * *

28 июня 1937 года. Провинция Тигре, деревня Ади-Грат, высота 2 400 метров над уровнем моря.

Абрэхэм Йоханнис проснулся, когда первый луч света скользнул по глиняной стене хижины. Ему было двадцать два года, он был старшим из пятерых детей, и с тех пор, как отец слёг с лихорадкой два месяца назад, всё хозяйство держалось на нём. Кофейные деревья на склоне дали в этом году особенно крупные зёрна, и, если повезёт, он выручит достаточно, чтобы оплатить доктора из Адувы и оставить что-то на семена для следующего сезона.

Он вышел во двор. Воздух был холодный, пахло дымом от костра неподалёку. Мать уже доила козу. Абрэхэм поздоровался, взял кувшин с тэллой и выпил глоток – для бодрости. Потом проверил мешки: три полных, каждый по тридцать килограммов отборного кофе «харрар», который так любят в Аддис-Абебе итальянские офицеры. В четвёртый мешочек он насыпал пригоршню самых красивых зёрен – образцы для торговли.

Мул по кличке Гырма уже стоял осёдланный. Абрэхэм привязал мешки, обнял мать, поцеловал младших сестёр и брата, который ещё спал, и вывел животное за ворота. Дорога вниз, к трассе Аддис – Асмэра, занимала день. Он рассчитывал к вечеру первого дня добраться до Дэбрэ-Бырхана, переночевать у дальнего дяди, а на второй день к полудню быть в столице.

Путь лежал через плато, где ветер дул так сильно, что приходилось пригибаться. По сторонам дороги стояли сожжённые остовы грузовиков – следы февральского наступления арбегноч. Итальянцы теперь ездили только большими колоннами, и Абрэхэм шёл пешком, ведя мула в поводьях, чтобы не привлекать внимания патрулей.

В Дэбрэ-Бырхане он продал дяде два килограмма кофе за хорошую цену, купил свежей инжеры и мяса и переночевал в сарае. Наутро он отправился снова в путь. К десяти часам он уже спускался с перевала Энтото. Внизу лежала Аддис-Абеба – огромная, шумная, чужая. Город разросся за год оккупации: появились новые кварталы для итальянцев, широкие бульвары, казармы, заборы из колючей проволоки.

Он вошёл в город через ворота у вокзала. Солдаты-аскари лениво проверили пропуск – бумагу от местного деджазмача, которую отец выхлопотал ещё до болезни, – и пропустили его.

Меркато встретил его привычным гулом. Вокруг были тысячи людей и сотни запахов. Абрэхэм прошёл по узким улочкам, где торговали всем – от патронов до священных свитков, – и нашёл лавку Хайле Гэбрэ-Эгзиабхера, того самого перекупщика, которому отец поставлял кофе последние пять лет.

Хайле сидел на низком табурете, перебирал зёрна, пробуя их на зуб. Увидев Абрэхэма, он встал и обнял его.

– Как отец? – спросил он сразу.

– Плохо. Всё время болеет. Поэтому я и приехал.

Хайле кивнул понимающе, пригласил за прилавок, налил кофе в маленькую чашечку. Они пили молча минуту, потом начали торговаться.

– В прошлом году ты давал двадцать пять бирров за килограмм харрара, – сказал Абрэхэм.

– В прошлом году ещё не было такой оккупации, – ответил Хайле. – Сейчас итальянцы берут всё под контроль. Налоги всё время повышают. Даю пятнадцать.

– Восемнадцать.

– Шестнадцать с половиной, и я беру все три мешка сразу.

Абрэхэм достал мешочек с образцами, высыпал зёрна на белую ткань. Они были крупные, ровные, с лёгким маслянистым блеском. Хайле взял одно, разломил, понюхал.

– Семнадцать, – сказал Абрэхэм твёрдо.

Хайле вздохнул, почесал затылок.

– Ладно. Семнадцать. Но только потому, что твой отец – мой старый друг.

Они ударили по рукам. Пока Хайле считал деньги, к лавке подошёл человек.

Он был высокий, широкоплечий, в европейском костюме тёмно-синего цвета, но на плечах – белая шамма, как носят в Тигре. Лицо скрывала тень широкополой шляпы. Он поздоровался на тигринья, коротко и тихо.

Хайле вдруг нашёл срочное дело в глубине лавки и исчез.

Человек присел рядом с Абрэхэмом на корточки.

– Ты из Ади-Грат?

– Да.

– Знаю твоего дядю Асфау. Он передавал привет.

Абрэхэм насторожился: дядя Асфау погиб прошлой осенью под Май-Чау.

– Ты хочешь заработать больше, чем получишь за весь этот кофе за год? – спросил человек, не поднимая глаз.

Абрэхэм посмотрел на него внимательно. Деньги были нужны до зарезу. Лекарства стоили дорого, а отец слабел с каждым днём.

– Хочу.

Человек достал из внутреннего кармана пиджака свёрток размером с пачку сигарет «Macedonia», завёрнутый в газету «Коррьере делл’Имперо», и положил Абрэхэму на колено.

– Сегодня в пять вечера. Площадь Аруат, у фонтана. Будет итальянский сержант, на нём будет форма пехоты, красная повязка на левом рукаве. Подойдёшь, скажешь по-итальянски: «Da un amico di Adua». Передашь свёрток. Он возьмёт и уйдёт. Ничего больше делать не надо.

Он вытащил из кармана смятые банкноты – двадцать лир.

– Это задаток. Завтра в это же время придёшь сюда, к Хайле, получишь ещё тридцать.

Абрэхэм взял деньги, взвесил их в руке. Банкноты были настоящие, хрустящие.

– А что в свёртке?

– Не важно. Главное – передай и уйди. И не оглядывайся.

Человек встал и исчез в толпе так же быстро, как появился.

Абрэхэм остался сидеть. Сердце стучало сильнее. Он спрятал свёрток в карман габби, рядом с деньгами за кофе. Потом пошёл за Хайле.

Тот считал мешки, не поднимая глаз.

– Не спрашивай, – сказал он тихо. – Просто сделай, как сказали. И не говори никому. Ни матери, ни братьям.

Абрэхэм кивнул.

До пяти оставалось три часа. Он прошёл по рынку, купил матери отрез яркой ткани, брату – тетрадь и карандаш для школы, себе – новые сандалии, потому что старые совсем развалились. Потом сел в тени у мечети, съел инжеру с ватом и выпил стакан тэджа.

В 4:40 он уже стоял у фонтана на площади Аруат.

Площадь была большой, вымощена камнем. В центре стоял фонтан, подарок короля Виктора Эммануила, вода лилась из пасти бронзового льва. Вокруг ходили итальянские солдаты, абиссинские женщины с кувшинами на голове, дети продавали сигареты и спички.

Ровно в пять часов появился сержант.

Он был молодой, лет двадцати пяти, светловолосый, с тонкими усиками. На левом рукаве была красная повязка фельдфебеля. Он курил, опираясь на стенку фонтана, и смотрел по сторонам.

Абрэхэм подошёл вплотную.

– Da un amico di Adua, – сказал он, как учили.

Сержант кивнул, не меняясь в лице. Протянул руку, взял свёрток, сунул во внутренний карман кителя. Ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл в сторону казарм за собором Святого Георгия.

Абрэхэм постоял ещё минуту. Солнце садилось, тени стали длинными. Он пошёл обратно на рынок, купил себе ещё стакан тэджа и сел на бордюр.

В свёртке была фотография: тот же сержант, обнимающий полуголую абиссинскую девушку в комнате с итальянским флагом на стене. И письмо на машинке, на итальянском:

«Дорогой сержант Квалья, за 500 лир вы можете устроить так, чтобы патруль 14-й роты в ночь с 3 на 4 июля не вернулся из района Джимма. Деньги получите у того же человека. С уважением, друг из Адувы».

Абрэхэм этого не знал. Он знал только, что двадцать лир уже лежат в кармане, а завтра будет ещё тридцать. Достаточно, чтобы купить лекарство и оплатить доктора на два месяца вперёд.

Он встал, отряхнул пыль с габби и пошёл искать ночлег у дальнего родственника в квартале Сиддист Кило. Завтра он вернётся на рынок, получит остаток денег и тронется в обратный путь.

Абрэхэм шёл по улице, и в голове у него крутилась одна мысль: отец дождётся лекарства. А остальное – не его забота.

Глава 13

30 июня 1937 года. Мадрид – Карабанчель – дорога на Валенсию.

Долорес Ибаррури проснулась в пять утра от далёкого гула артиллерии. Гул был привычным, но сегодня он звучал ближе, чем вчера: националисты снова давили на Усерскую дугу. Она полежала ещё минуту на узкой железной кровати в комнате без окон, в подвале дома номер 17 по улице Хенераль-Рикардос, потом встала, надела тёмно-синюю юбку и белую блузку и повязала на шее красный платок. В зеркале отразилось лицо, которое она сама уже плохо узнавала: скулы стали острее, под глазами залегли тёмные круги, губы потрескались от жары и пыли. Она провела ладонью по волосам, собранным в тугой узел, и вышла в коридор.

Внизу её ждали трое. Капитан Анхель Пестанья, командир роты охраны, курил у двери, прислонившись к косяку. Рядом стояли солдаты – Хосе Мария Корраль и совсем молодой, девятнадцатилетний Мануэль Гарсия по прозвищу Эль Чато, потому что нос у него был приплюснутый ещё с детства. Все трое были в форме народной армии, но без знаков различия: сегодня они ехали не как военные, а как «делегация профсоюза рабочих Мадрида».

– Доброе утро, товарищ Пасионария, – сказал Пестанья и выбросил окурок. – Машина готова. «Ситроен» чёрный, номера валенсийские, все документы в порядке.

– Поехали, – коротко ответила Долорес.

Они вышли во двор. Утро было жарким, хотя солнце только-только поднялось над крышами. По улице тянулись женщины с кувшинами – очередь за водой начиналась в четыре. Кто-то узнал её и поднял кулак. Она ответила тем же жестом ответила, не останавливаясь.

Машина стояла у ворот: старый «Ситроен» с потрескавшейся краской, но мотор работал исправно – механики из 11-й дивизии Листера перебрали его два дня назад. Пестанья сел за руль, Долорес – рядом с ним. Корраль и Эль Чато устроились сзади. В багажнике лежали два автомата, четыре гранаты и ящик с патронами – на случай, если придётся прорываться.

Они выехали из Мадрида через южные ворота, мимо разрушенного университета. Дорога на Валенсию была забита телегами беженцев, грузовиками с ранеными и стадами коз. Пыль стояла столбом. Через каждые пять километров – посты народной армии. Солдаты проверяли документы, заглядывали под сиденья, иногда просили открыть багажник. Пестанья каждый раз показывал мандат, подписанный лично министром внутренних дел, и их пропускали.

К десяти часам они были уже в Аранхуэсе. Здесь Долорес попросила остановиться у придорожного кафе. Внутри было пусто, только хозяин протирал стойку.

– Кофе есть? – спросила она.

– Есть, товарищ. Настоящий, из Колумбии. Остался последний мешок.

Она взяла две чашки – себе и Пестанье. Солдаты остались в машине. Кофе был горький и горячий. Она пила медленно, глядя в окно на Тахо. Река текла спокойно, и на мгновение складывалось ощущение, что Испания живёт и будто никакой войны нет.

– Думаешь, они придут? – спросила она у Пестаньи.

– Кто?

– Те, с кем встречаемся.

– Придут. Им деваться некуда. Без нас они – ничто.

Он говорил о группе командиров-интербригадовцев и нескольких офицерах 14-го корпуса, которые устали от «московского диктата» и хотели говорить напрямую с Пасионарией, минуя всех остальных. Встреча была назначена на заброшенной ферме у посёлка Онтаро, в двадцати километрах от Таркана.

Они должны были обсудить создание «третьей силы», чтобы главной была Испанская коммунистическая партия, которая сама решит судьбу революции, не оглядываясь на Москву.

Долорес допила кофе, положила на стойку две песеты и вышла.

До места встречи оставалось ещё два часа. Они ехали медленно, объезжая воронки. В одном месте дорога была перекрыта – взорванный мост. Пришлось сворачивать на грунтовку через оливковые рощи.

В половине первого они подъехали к ферме. Это было длинное одноэтажное здание с провалившейся крышей, рядом – колодец и сарай. Во дворе стояли две машины – «Опель» и грузовик «Шевроле». У ворот их встретили четверо в форме интербригад. Один из них, высокий поляк с рыжей бородой, подошёл к машине.

– Товарищ Пасионария?

– Да.

– Всё в порядке. Заходите. Мы вас ждали.

Они прошли внутрь. В большой комнате за длинным столом сидело человек двенадцать. Долорес узнала некоторых: майора Листера, капитана Копича – югослава, двух французов из батальона «Коммуна де Пари» и ещё нескольких испанцев – командиров рот и политруков. На столе стояла бутыль с вином, хлеб, сыр, оливки. Простая крестьянская еда.

– Садитесь, товарищ, – сказал Копич. – Мы рады, что вы приехали.

Долорес села во главе стола. Пестанья встал у неё за спиной. Корраль и Эль Чато остались у двери.

Разговор начался сразу, без предисловий.

– Мы не хотим больше быть пешками, – сказал Листер. – Москва требует от нас невозможного. Каждый день – новые задания. Вчера из-за дополнительного риска убили комбрига Вальтера, позавчера – политрука Ганса. За что?

– Я знаю, – ответила Долорес. – Но если мы сейчас расколемся на множество фракций, завтра нас всех перевешают на площадях.

– Мы не раскалываемся, – вмешался Копич. – Мы хотим, чтобы партия была испанской. Чтобы решения принимали здесь, а не за тысячи километров отсюда.

– Это невозможно без риска, – сказала она. – И без победы. Пока мы не победим, мы все – заложники ситуации.

Они говорили ещё час. Долорес слушала, иногда вставляла короткие фразы. Она понимала: если сейчас согласится – завтра её объявят оппозиционеркой и расстреляют. Если откажется – эти люди уйдут к анархистам или к ПОУМ, и фронт рухнет.

В два часа дня Копич предложил сделать перерыв.

– Пойдёмте во двор, подышим, – сказал он. – Здесь душно.

Все вышли. Солнце стояло в зените, жара была невыносимая. Во дворе под навесом стояли бочки с водой. Люди пили, умывались, курили.

Долорес отошла к колодцу, прислонилась к каменной стенке. Пестанья стоял в трёх шагах. Корраль и Эль Чато разговаривали с интербригадовцами.

И тут это случилось.

Эль Чато – тот самый девятнадцатилетний Мануэль Гарсия, который всю дорогу молчал и смотрел в окно – вдруг шагнул вперёд. В правой руке у него появился маленький пистолет «Астра-300», 7,65 мм, который он прятал в кармане гимнастёрки. Он поднял руку и выстрелил два раза – сначала в Пестанью, потом в Долорес.

Первый выстрел попал Пестанье в шею. Тот даже не успел повернуться – только схватился за горло и упал лицом вниз.

Второй выстрел – Долорес в живот, чуть ниже рёбер. Она почувствовала, как пуля вошла в тело, будто раскалённый гвоздь. Ноги подкосились, она осела на землю, прижимая руки к ране. Кровь пошла сразу, горячая, липкая, и пропитала блузку.

Двор взорвался криками. Люди бросились врассыпную. Корраль выхватил пистолет и выстрелил в Эль Чато три раза подряд. Первый – мимо, второй – в грудь, третий – в живот. Мальчишка упал на спину.

Всё произошло за пять секунд.

Долорес лежала на пыльной земле, кровь текла между пальцев. Она пыталась дышать, но каждый вдох отдавался острой болью в боку. Рядом уже склонились люди.

– Врача! – крикнул Копич. – Быстро врача!

– Она жива? – спросил кто-то.

– Жива… дышит…

Корраля трясло. Он стоял над телом Эль Чато, пистолет всё ещё был в руке.

– Почему? – спросил он громко. – Мануэль, почему ты это сделал?

Тот ещё дышал. Грудь поднималась слабо, ртом пошла кровь. Он повернул голову, посмотрел на Корраля мутными глазами и прошептал:

– Деньги… много денег дали… много…

– Кто? – Корраль опустился на колени рядом. – Кто дал, Ману?

Эль Чато попытался улыбнуться. Кровь пузырилась на губах.

– Не франкисты… не они…

– Тогда кто, чёрт возьми⁈

Но мальчишка уже не ответил. Глаза закатились, тело обмякло. Он был мёртв.

Долорес увезли через двадцать минут на грузовике в госпиталь в Тараконе. Пуля прошла навылет, задев кишечник и печень. Врачи сказали: шансов мало, но они попробуют сделать всё возможное. Она была в сознании всю дорогу, держалась за руку Копича и шептала:

– Не дайте… расколоть… партию… держитесь… вместе…

Вечером того же дня в Мадриде уже знали: Пасионарию тяжело ранили. Кто-то говорил – франкисты, кто-то – свои же, чтобы свалить вину на ПОУМ и окончательно их добить.

А тело девятнадцатилетнего Мануэля Гарсии, по прозвищу Эль Чато, закопали в тот же вечер у той же фермы, без гроба, без имени на кресте. В кармане у него нашли пачку песет – новых, хрустящих, только что из типографии. На одной из купюр чернилами было написано: «За свободу Испании».

Кто был заказчиком – так и не узнали.

* * *

30 июня 1937 года, Мадрид.

Штаб обороны города располагался на улице Алькала, в бывшем особняке маркиза де Саламанка, теперь окружённом баррикадами из мешков с песком и колючей проволокой. Вечер выдался тёплым, хотя солнце уже опустилось за крыши домов. Генерал Хосе Миаха сидел за массивным столом из красного дерева, который когда-то украшал гостиную хозяина особняка. Под лампой с зелёным абажуром лежала развёрнутая карта фронта вокруг Мадрида, помеченная карандашными линиями и стопками телеграмм. На нижнем этаже шумела печатная машина, выпуская листовки с лозунгами для утреннего распространения среди жителей и солдат.

Дверь открылась резко. Вошёл капитан Феликс Шульман, адъютант Миахи, мужчина средних лет, бывший офицер русской армии, эмигрировавший после революции и оказавшийся в Испании по воле случая, а со временем проникшийся коммунистической идеологией. В руках он держал сложенный лист бумаги.

– Товарищ генерал, – начал он прямо, без формальностей, как было принято в этом кругу. – Только что получено из Таррагоны. По защищённой связи.

Миаха поднял голову от карты. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло нечто, словно он уже догадывался о содержании.

– Давай сюда, – произнёс он коротко.

Шульман положил лист на стол. На бумаге было напечатано всего несколько строк:

«30. VI.37 около 14:00 в районе Ондары совершено покушение на т. Ибаррури. Два выстрела в упор. Состояние крайне тяжёлое. Нападавший ликвидирован на месте. Подробности следуют».

Миаха прочитал текст, потом перечитал его медленнее, вникая в каждое слово. Его пальцы лежали на краю стола, не двигаясь. Затем он аккуратно сложил лист и убрал в боковой ящик.

– Кто ещё осведомлён? – спросил он, не поднимая глаз.

– Пока только мы и те, кто в Валенсии. Но к утру это разнесётся по всему Мадриду.

Миаха кивнул. Он медленно встал из-за стола, подошёл к высокому шкафу, где хранились дополнительные карты и несколько бутылок. Достал бутылку «Риохи» урожая тридцать пятого года – одну из последних, сохранившихся от прежнего владельца дома. Налил себе полстакана, не предлагая выпить Шульману.

– В такое время, Феликс, – сказал он, глядя в тёмное окно, за которым ничего не было видно, кроме чёрного неба и редких лучей прожекторов, – надо быть предельно осторожным. Даже среди своих могут оказаться змеи, готовые ужалить в любой момент.

Шульман стоял молча. Он знал, что генерал не ждёт немедленного ответа – это были слова, произнесённые вслух для самого себя, для осмысления ситуации.

– Закрой дверь за собой, – добавил Миаха тихо.

Капитан вышел и оставил генерала одного.

Миаха вернулся к столу, сел в кресло и сделал глоток вина. Оно было терпким, с лёгким привкусом винограда. Он поставил стакан рядом с картой и снова взял телеграмму в руки, но не читал – просто держал её, будто взвешивал её вес в ладони.

Мысли его унеслись назад, к недавним событиям. Он вспомнил встречу с Долорес Ибаррури всего месяц назад, в одном из залов Мадрида. Она говорила о необходимости единства, о том, как республиканцы должны стоять плечом к плечу против националистов. Её слова тогда вдохновляли, и Миаха соглашался с каждым из них. Теперь же это покушение – удар не только по ней, но и по всей обороне. Если Пасионария не выживет, моральный дух войск может пошатнуться. Она была символом, голосом революции, и её потеря создала бы вакуум, который враги не преминули бы использовать.