Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 153 (всего у книги 174 страниц)

Глава 15

Мумбаи, июль 1937 года.

В мусульманском квартале Донгри, между мечетью Мохаммеди и старым кладбищем, улицы были забиты людьми. Пятница после намаза всегда была людной: мужчины в белых куртах и тюбетейках выходили из мечети, женщины в чёрных паранджах и цветных сари спешили домой с базара, дети носились между ног взрослых, рикши звенели звонками, коровы мычали, бродя посреди дороги.

На углу у чайной «Имам Хусейн» стоял Абдулла, двадцати двух лет, сын мясника из переулка Бхенди-базар. Высокий, широкоплечий, в выцветшей синей рубашке, белых брюках и пыльных сандалиях. Он только что продал последние полкило бараньей печени и теперь пил воду из глиняного кувшина, который держала старуха-чайница. Вода была тёплой, но хоть какая-то.

По улице, громыхая шинами, ехал военный «Форд» зелёного цвета с британским флагом на капоте. За рулём сидел шофёр-индус в хаки. На заднем сиденье расположились два офицера из 2-го батальона Королевских шотландских стрелков, расквартированных в Колабе. Оба в рубашках с короткими рукавами, в шортах, в пробковых шлемах. Один – капитан Ричард Хейг, лет тридцати пяти, рыжеволосый, с красным от жары лицом. Второй – лейтенант Джеймс Маккензи, моложе, худой, с тонкими светлыми усами. Оба уже изрядно выпили в «Яхт-клубе» и теперь возвращались в казармы через город, потому что «прямая дорога была скучная».

Машина остановилась прямо перед чайной. Капитан Хейг вылез первым, потянулся, громко рыгнул и крикнул шофёру:

– Оставь мотор работать, Томми. Мы на пять минут, не больше.

Они вошли под навес чайной. Люди расступились. Старуха-чайница быстро убрала кувшин. Хейг хлопнул ладонью по прилавку:

– Два холодных пива! Быстро!

Старуха покачала головой:

– Сахиб, у нас только чай и лимонная вода.

Хейг засмеялся, повернулся к Маккензи:

– Слышал, Джимми? У них только чай. Дикая страна.

Он взял со стойки глиняный стакан, из которого только что пил Абдулла, и вылил себе на голову. Вода потекла по шее, по рубашке. Потом он швырнул пустой стакан на землю – тот разбился о камень.

Абдулла шагнул вперёд: это был его стакан. Он спокойно сказал на хиндустани:

– Сахиб, это нехорошо. Стакан стоил две пайсы.

Хейг повернулся к нему, прищурился:

– Что ты сказал, тупой ублюдок?

Абдулла повторил уже громче:

– Стакан был мой. Вы разбили. Нужно заплатить.

Маккензи засмеялся, хлопнул Хейга по плечу:

– Смотри, Ричард, он требует деньги! У него хватило наглости!

Хейг шагнул к Абдулле вплотную. От него пахло виски и потом.

– Ты знаешь, кто я такой, мальчик?

Абдулла не отступил. Он был выше капитана на голову.

– Я знаю, кто я. Это моя улица. Плати за стакан.

Толпа вокруг начала собираться. Люди выходили из лавок, из домов, из мечети. Кто-то крикнул:

– Эй, ангрези, веди себя прилично!

Хейг вдруг ударил – кулаком, резко, в челюсть. Абдулла отшатнулся, но устоял. Кровь потекла из губы. Он вытер её тыльной стороной ладони и ударил в ответ – открытой ладонью, сильно, по щеке. Звук был такой, что все замерли. На щеке Хейга остался красный след от пяти пальцев.

Маккензи выхватил револьвер – «Веблей» Mk IV, чёрного цвета – и направил на Абдуллу:

– На колени, свинья!

Но Хейг оттолкнул его руку:

– Нет, Джимми. Он мой.

Он снял ремень с тяжёлой пряжкой – медной, с гербом полка, свернул его вдвое и начал бить. Первый удар пришёлся по плечу – Абдулла дёрнулся. Второй – по голове, пряжка разорвала кожу на виске, кровь потекла в глаз. Третий – по рёбрам. Абдулла попытался закрыться руками, но Хейг бил методично, как бил когда-то боксёрскую грушу в офицерском клубе в Пешаваре.

Люди закричали. Кто-то бросился вперёд, но Маккензи махнул револьвером: – Назад! Назад, или стрелять буду!

Абдулла упал на колени. Хейг пнул его в живот – сильно, носком тяжёлого ботинка. Потом ещё раз. Потом схватил за волосы и ударил лицом о каменную стойку чайной. Раз. Другой. Третий. Кровь брызнула на белую рубашку капитана.

Абдулла уже не кричал. Только хрипел. Последний раз Хейг поднял ремень высоко и опустил пряжкой на затылок. Раздался глухой треск – как будто сломали сухую ветку. Абдулла обмяк и упал лицом в пыль. Кровь текла из уха, изо рта, из носа. Он больше не двигался.

Тишина стояла секунд пять. Потом кто-то из толпы закричал – высоким, разрывающим голосом:

– Убили! Англичане убили нашего брата!

И всё взорвалось.

Первым полетел камень – большой, острый, из кучи щебня у стройки. Он ударил Маккензи в плечо, револьвер упал на землю. Потом полетели ещё камни, куски кирпича, пустые бутылки из-под содовой. Кто-то схватил деревянную скамью из чайной и швырнул её в машину – стекло лобового разбилось. Шофёр-индус выскочил и побежал по переулку, бросив «Форд».

Хейг и Маккензи попытались забраться обратно в машину, но толпа уже окружила их. Кто-то ударил Хейга палкой по спине. Кто-то вырвал у Маккензи пробковый шлем и начал бить им по лицу. Женщины кричали с балконов, мужчины высыпались из всех переулков. Из мечети выбежали молодые люди в белых куртах, с палками и железными прутьями в руках.

Машина горела уже через три минуты – кто-то поджёг тряпку и сунул в бензобак. Чёрный дым поднялся столбом вверх. Хейг и Маккензи бежали по улице, но их догоняли. Хейг получил удар арматурой по ноге и упал. Его били ногами, кулаками, палками. Кто-то вырвал у него погоны и растоптал. Маккензи добежал до угла, но там его схватили трое рабочих из доков – огромные, в засаленных рубахах. Они повалили его на землю и начали бить по голове пустыми бутылками. Одна разбилась о висок – он обмяк.

На улице уже было не менее пятисот человек. Повсюду слышались крики, вой и звон разбитого стекла. Кто-то перевернул рикшу и поджёг. Кто-то разбил витрину магазина, где продавали английские сигареты и виски – ящики полетели на мостовую, бутылки разбивались, алкоголь тек по канаве, кто-то его поджёг. Огонь перекинулся на навес.

Из переулка выскочили мальчишки лет двенадцати-четырнадцати, с рогатками и камнями. Они бежали впереди толпы, крича: «Аллаху акбар! Маро ангрези ко!»

Толпа двигалась по Грант-роуд вниз, к центру. Разбивали всё, что было связано с британцами: аптеку «Бутс», где продавали английские лекарства; пивной бар «Глобус», где собирались солдаты; контору «Томас Кук и сын». Стёкла летели дождём. Из конторы выносили бумаги и жгли прямо на улице. Кто-то нашёл британский флаг – его рвали на куски и топтали.

Полиция появилась только через двадцать минут – сначала десяток констеблей-индусов с дубинками, потом отряд гуркхов с винтовками. Они пытались оттеснить толпу, но их забросали камнями и бутылками. Один гуркх получил кирпичом в лицо и упал. Другой выстрелил в воздух – это только разозлило людей ещё больше.

К этому времени огонь перекинулся на три дома. Чёрный дым висел над кварталом. С балконов кричали женщины, дети плакали. Кто-то выносил вещи, кто-то просто стоял и смотрел. На дороге лежали тела – это были Абдулла, Хейг, Маккензи и ещё несколько человек, затоптанных в давке.

Толпа дошла до полицейского участка на Грант-роуд. Там уже стояли два грузовика с солдатами – британцами и индийцами. Они открыли огонь поверх голов. Пули свистели, люди падали, но толпа не отступала. Кто-то бросил бутылку с керосином – она разбилась о стену участка, и вспыхнуло. Солдаты начали стрелять на поражение. Первый упал юноша лет семнадцати, с простреленной грудью. Потом ещё один. Потом женщина в чёрной парандже – пуля попала в шею, она упала, не издав ни звука.

Но толпа уже не могла остановиться. Они ломали двери участка, вытаскивали столы, стулья, папки с делами. Кто-то нашёл шкаф с оружием, где лежали старые ли-энфилды и несколько револьверов. Их разбирали мгновенно. Кто-то крикнул:

– К докам! К Баллард-Эстейт! Там ангрези, там!

И толпа повернула к югу, к порту, оставляя за собой дым, кровь и разбитое стекло.

К девяти вечера весь южный Мумбай был в огне. Комендантский час объявили в десять. Но до утра улицы горели. А в узком переулке у чайной «Имам Хусейн» тело Абдуллы так и лежало, накрытое старым мешком. Рядом сидела его мать и тихо выла, качаясь из стороны в сторону.

А в кафе «Нур» в тот вечер не открывалось. Рафик закрыл ставни ещё в семь, когда первый дым потянулся над крышами. Абдул Карим и Молла-джи сидели во дворике, прислушиваясь к крикам и выстрелам, и молчали. На столе стояла нетронутая миска с манго.

Когда совсем стемнело, Молла-джи тихо сказал:

– Началось.

Карим кивнул.

– Да. Раньше, чем мы думали.

И они продолжали сидеть в темноте, пока над городом гремели выстрелы и горели дома.

* * *

Вестминстер, 19 июля 1937 года. Палата общин.

Заседание назначили на три часа дня, но уже к двум коридоры Вестминстера были забиты журналистами. Телеграммы из Бомбея приходили каждые два-три часа: число погибших перевалило за семьдесят, раненых – за четыре сотни, сожжено одиннадцать правительственных зданий, включая таможню на Баллард-Эстейт. Вице-король Линлитгоу требовал подкреплений: два батальона из Пуны и один из Мадраса уже грузились в поезда. В Лондоне газеты вышли с чёрными заголовками: «Кровавая пятница в Бомбее», «Британские офицеры растерзаны толпой», «Мусульманский бунт или всеиндийский заговор?». «Дейли мейл» поместила фотографию горящего «Форда» с флагом Союза на капоте.

В зале было душно. Окна открыли настежь, но сквозняка не чувствовалось. На галёрке для пэров сидели лорды Солсбери и Ллойд, оба в лёгких светлых костюмах, оба с одинаково мрачными лицами. На скамьях прессы – корреспонденты «Таймс», «Морнинг пост», «Манчестер гардиан» и даже «Нью стейтсмен». Все ждали, кто первым поднимет индийский вопрос.

Первым оказался сэр Генри Пейдж-Крофт. Он встал с задней скамьи, высокий, прямой, в строгом тёмно-синем костюме. В руках он держал тонкую папку с телеграммами.

– Господин спикер, с разрешения палаты я хотел бы задать премьер-министру вопрос по поводу событий в Бомбее. Несколько дней назад в мусульманском квартале города британский офицер, капитан Ричард Хейг из второго батальона Королевских шотландских стрелков, избил до смерти местного жителя Абдуллу, сына мясника. В результате вспыхнули беспорядки, унёсшие жизни двух британских офицеров, пяти британских солдат, шести полицейских и шестидесяти восьми индийцев, из них восемнадцать женщин и четверо детей. Сожжено более сорока зданий, включая полицейский участок на Грант-роуд и склады в доках. Мой вопрос прост: считает ли правительство, что продолжение практики, при которой британский военнослужащий может безнаказанно убить индийца на улице, соответствует интересам Британской империи в 1937 году?

Зал зашумел. Слева раздались выкрики лейбористов: «Позор!» – но спикер быстро призвал к порядку.

Иден поднялся. Он старался держать себя в руках и говорил спокойно.

– Правительство глубоко сожалеет о трагедии в Бомбее. Вице-король уже назначил комиссию по расследованию. Капитан Хейг погиб при исполнении служебного долга. Все обстоятельства будут выяснены, и все виновные понесут наказание.

Он сел. Пейдж-Крофт снова встал.

– С позволения палаты. Капитан Хейг погиб после того, как избил человека до смерти. Это факт, зафиксированный десятками свидетелей. Вопрос не в том, кто погиб, а в том, почему британский офицер посчитал возможным убить индийца и остаться безнаказанным. Именно это чувство безнаказанности и привело к бунту.

Теперь поднялся Лео Эмери. Он говорил медленно, отчётливо, глядя прямо на скамью правительства.

– Я не собираюсь сейчас обвинять кого-либо лично. Но позвольте напомнить палате цифры. С 1935 года, после принятия Акта об управлении Индией, мы передали провинциям значительную автономию. Мы создали избранные правительства в девяти провинциях. Но в то же время сохранили за британскими чиновниками и военными право действовать так, как они действовали в девятнадцатом веке. Результат очевиден – за два года число случаев применения силы британскими военнослужащими против гражданского населения выросло в четыре раза. Бомбей – не первый и, боюсь, не последний случай. Мы можем сколько угодно говорить о постепенном движении к самоуправлению, но, пока индиец знает, что британский солдат может избить его до смерти и ему ничего за это не будет, он не поверит ни в какие реформы.

Эмери сделал паузу, обвёл взглядом зал.

– И здесь я подхожу ко второму моменту. Мы не можем позволить себе большую индийскую войну. Не сейчас. В Европе Германия под руководством рейхсканцлера Геринга перевооружается темпами, которые превосходят всё, что мы видели даже перед 1914 годом. Люфтваффе уже насчитывает более двух тысяч самолётов. Панцерваффе формируют новые дивизии. Если мы увязнем в Индии, мы не сможем перебросить оттуда ни одного батальона. А значит, когда придёт час испытаний в Европе – а он придёт, это вопрос месяцев, а не лет, – мы окажемся без войск. И тогда цена будет не семьдесят погибших в Бомбее, а вся империя.

Зал загудел. С задних скамей поднялся Уинстон Черчилль. Он был в тёмном костюме, жилет был расстёгнут, галстук чуть ослаблен. Он говорил громче обычного.

– Я не разделяю взглядов достопочтенного члена от Спаркбрука на многие вопросы. Но сегодня он сказал правду. Мы не можем держать Индию только штыками. Мы не можем позволить себе держать в Индии армию, которая нужна нам здесь. А мы не можем её оттуда вывести, пока индийцы не верят, что британский суд защитит и их тоже. Это простая арифметика. Пока мы тратим многие тысячи солдат на поддержание порядка в Индии, мы не можем выставить их против Германии. А Германия не будет ждать, пока мы решим свои индийские проблемы. Рейхсканцлер Геринг уже заявил, что Германия нуждается в «жизненном пространстве». Он смотрит не только на восток. Он смотрит и на запад. И если мы будем заняты в Индии, он получит то, что хочет, без единого выстрела.

Черчилль сел. Аплодисменты были в основном с задних скамей консерваторов и даже от некоторых либералов.

Затем встал сэр Сэмюэл Хор, министр по делам Индии. Он говорил спокойно, по-деловому.

– Правительство полностью осознаёт серьёзность ситуации. Вице-король получил указание ускорить расследование и принять меры для восстановления порядка. Одновременно мы готовим дополнительные шаги по расширению провинциальной автономии в рамках Акта 1935 года. Никаких изменений основного курса не планируется.

После него снова взял слово Пейдж-Крофт.

– То есть правительство предлагает лечить перелом аспирином. Мы слышим о «дополнительных шагах» уже два года. А на улицах Бомбея тем временем горят британские флаги. Я спрашиваю прямо: готово ли правительство наконец признать, что политика, при которой британский офицер выше индийского закона, устарела и опасна?

Иден снова поднялся.

– Правительство не считает, что британские офицеры стоят выше закона. Закон один для всех подданных Его Величества. Расследование покажет, были ли нарушены правила применения силы. Мы действуем в рамках существующего законодательства.

Слева раздался голос Клемента Эттли:

– Закон один, а правосудие разное! Когда индиец убивает британца – его вешают через неделю. Когда британец убивает индийца – дело тянется годами, а потом закрывается за недостатком улик!

Спикер призвал к порядку.

Дебаты продолжались ещё час. Выступали ещё шестеро депутатов. Лейбористы требовали немедленного суда над всеми причастными британскими военнослужащими, которые применяли в последнее время силу против местного населения. Некоторые консерваторы предлагали временно приостановить действие некоторых статей военного положения. Либералы призывали созвать круглый стол уже осенью.

Когда заседание закончилось, депутаты расходились медленно и неохотно. В кулуарах группы собирались по трое-четверо. Пейдж-Крофт, Эмери и молодой Энтони Иден-младший (племянник премьера) стояли у окна, выходящего на Темзу.

– Он ничего не изменит, – сказал Эмери, закуривая сигарету. – Пока не заставят.

– Заставят, – ответил Пейдж-Крофт. – Следующий раз будет не в Бомбее. Следующий раз будет в Лахоре, в Калькутте, в Мадрасе одновременно. И тогда уже будет не семьдесят трупов, а семьдесят тысяч.

Иден-младший молчал, глядя на реку.

Вечерние газеты вышли с заголовками: «Парламент требует перемен в Индии», «Черчилль предупреждает: Индия может стать роковой ошибкой», «Правительство обещает расследование».

А в Бомбее к вечеру комендантский час продлили бессрочно. На улицах стояли бронемашины.

В тот же вечер в секретариате вице-короля в Дели сэр Гарри Хейг, главный секретарь, писал срочную телеграмму в Лондон:

«Ситуация выходит из-под контроля. Требуется немедленное политическое решение. Войск недостаточно. Повторяю: войск недостаточно».

Телеграмма ушла в 23:17. В Лондоне её получили только утром следующего дня.

А в это время в Берлине рейхсканцлер Герман Геринг читал сводку германской разведки о бомбейских событиях и улыбался широкой улыбкой. На полях он написал красным карандашом одно слово: «Отлично».

Глава 16

Кремль, ночь с 20 на 21 июля 1937 года.

В кабинете было темно. Горела только настольная лампа с зелёным абажуром. Сергей сидел в рубашке с расстёгнутым воротом, китель висел на спинке стула. На столе лежали четыре карты, разложенные веером: Испания с красными и синими стрелками Шапошникова, Индия с карандашными кружками вокруг Бомбея, Калькутты и Лахора, Европа от Атлантики до Урала и отдельно Тихоокеанское побережье с японскими островами. Рядом – стопка телеграмм, последняя из которых пришла час назад из Парижа, через резидента.

Дверь открылась без стука. Вошли двое.

Вячеслав Молотов – в своём обычном сером костюме. За ним Павел Судоплатов – в тёмном гражданском пиджаке и брюках, без всяких знаков различия, с небольшим кожаным портфелем в руке. Он поставил портфель у ног и остался стоять у двери.

Сергей не встал, только кивнул на свободный стул.

– Садитесь, товарищи. Чай? Кофе?

Молотов покачал головой. Судоплатов тоже.

– Тогда давайте сразу к делу. Борис Михайлович был у меня утром. Мы с ним говорили три часа. Картина по Испании окончательная: республика истекает кровью, но ещё дышит. У Франко людей всё меньше, а у нас – всё меньше патронов. Британцы и французы перекрыли всё, что можно перекрыть. За последние четыре недели ни один наш корабль не прошёл Гибралтар. Ни один французский порт не принял грузы для Валенсии. Блокада работает лучше, чем в прошлом месяце.

Судоплатов кивнул.

– Так точно, товарищ Сталин. Мадрид продержится максимум до весны тридцать восьмого, если не случится чуда. Но и Франко до Валенсии не дойдёт. У него марокканские полки тают, итальянцы уже не хотят посылать новых людей, немцы дают технику по минимуму, но не дают солдат. Главное: Лондон настоял, чтобы Франко уехал в Лиссабон. Салазар пригласил его «на отдых и лечение». На самом деле Иден хочет с ним говорить без Геринга и Муссолини за спиной. Решают, кому отдать Испанию на двадцать лет вперёд. Франко уже дал понять, что готов быть «нейтральным», если ему оставят Галисию и Андалусию, но британцы категорически не хотят его видеть в Испании.

Сергей провёл ладонью по карте Испании, будто стирая пыль.

– А что с Долорес?

Молотов достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок.

– Операция длилась шесть часов. Пуля прошла навылет, задела тонкий кишечник, печень и нижний край лёгкого. Она потеряла очень много крови. Два дня была без сознания. Вчера вечером впервые открыла глаза и спросила: «Партия цела?» Потом: «Кто стрелял?» Врачи говорят, что жить будет. Температура спала, рана чистая. Через месяц сможет ходить как прежде и заниматься делами.

Сергей кивнул. Он был рад хорошим новостям.

– Хорошо. Очень хорошо. Она нам ещё понадобится. Когда сможет ехать – пусть приезжает сразу в Москву. Лично. Без всяких посредников. Я хочу с ней поговорить.

Молотов сделал пометку в блокноте.

– Будет сделано.

Сергей отодвинул испанскую карту и взял индийскую.

– Теперь Бомбей. Что там с восстанием?

Молотов открыл папку потолще.

– Подавили. Ввели три батальона: два из Пуны, один из Мадраса. Плюс бронемашины и гуркхские роты. Комендантский час с шести вечера до шести утра – уже пятую ночь. Арестованы пятьсот восемь человек, из них сто восемьдесят – члены Мусульманской лиги, остальные – рабочие порта и студенты. Официально убитых восемьдесят три, но наши люди в госпиталях насчитали двести сорок семь. Сожжено сорок девять зданий, включая таможню, склады на Баллард-Эстейт и полицейский участок на Грант-роуд. Вице-король Линлитгоу телеграфировал в Лондон дважды за сутки: «Требуется немедленное политическое решение. Войск недостаточно». Повторил это три раза.

Судоплатов подался вперёд.

– Политического решения не будет. Иден в палате общин отбивался как мог. Даже Черчилль выступил прямо: «Если мы увязнем в Индии, Европу потеряем без единого выстрела». Иден обещал «дополнительные шаги по автономии» и комиссию по расследованию. Комиссия будет тянуть до зимы. А зимой будет новый Бомбей. Или Лахор. Или Дели.

Он открыл портфель, достал тонкую пачку фотографий и положил на стол.

– Это вчерашние снимки из Карачи. То, что мы отправили в мае-июне, уже на месте. Винтовки «Мосина» без номеров, чешские «ZB-26», английские «Льюисы» из старых запасов, купленные в Бельгии, немецкие МП-34 через Афганистан, гранаты, толовые шашки, детонаторы. Всё без маркировки. Плюс инструкторы – наши и европейские товарищи, прошедшие Испанию. Через год это будут не толпы с камнями и бутылками с керосином. Это будут роты, батальоны, которые умеют окапываться, ставить мины, держать радиосвязь и уходить от облавы. Британцы это почувствуют очень скоро.

Сергей перебирал фотографии: ящики разгружают ночью на пустынном пляже под Карачи, люди в белых одеждах переносят оружие в джутовых мешках, склад в заброшенной мечети где-то в Пешаваре.

– Сколько времени у нас есть?

Судоплатов ответил без раздумий:

– До первого крупного выступления потребуется ещё восемь-десять месяцев. До момента, когда британцы поймут, что имеют дело не с бунтом, а с настоящей армией – год-полтора. После этого у них будет два пути: либо начинать большую колониальную войну и оголять Европу, либо уходить самим, сохраняя лицо.

Сергей кивнул.

– То есть Лондон сейчас думает не о том, как удержать Индию, а о том, как её отдать, чтобы не выглядеть побеждёнными.

– Именно так, – подтвердил Молотов. – Вчера в секретариате вице-короля в Дели сэр Гарри Хейг писал телеграмму, которую мы перехватили: «Если не будет политического решения в течение шести месяцев, мы потеряем контроль над Пенджабом и Бенгалией одновременно». Иден читает такие телеграммы каждое утро и бледнеет.

Сергей взял карандаш, провёл жирную линию от Бомбея к Дели, потом к Калькутте, потом к Рангуну.

– Значит, мы помогаем им слабеть, но не упасть полностью. Пока не время.

Он отложил карандаш, подтянул карту Европы.

– Америка. Каковы сейчас там позиции изоляционистов?

Молотов открыл третью папку – самую толстую.

– Рузвельт давит изо всех сил. Изоляционисты ещё держат Сенат и часть Палаты представителей, но каждый месяц теряют голоса. Линдберг летает по стране с речами «Америка прежде всего», но его уже почти не печатают. Барух, Рокфеллер, Морган-младший открыто финансируют комитеты «Помощь демократиям Европы». Пока говорят о кредитах Британии и Франции, но мы знаем, к чему это идёт. Вчера в «Нью-Йорк таймс» вышла редакционная статья, подписанная лично Рузвельтом: «Почему Америка не может остаться в стороне, если Европа снова загорится огнём». Вчера же сенатор Уилер проиграл промежуточные выборы в Монтане – его место занял интервенционист. Через год, максимум два, изоляционисты будут белыми воронами в Конгрессе.

Судоплатов добавил:

– У нас есть люди в профсоюзах портов Нью-Йорка, Чикаго, Сан-Франциско. Если понадобится – можем устроить забастовки на погрузке грузов. Есть ещё вариант с Мексикой – там наш человек уже год работает с профсоюзом нефтяников. Если Карденас национализирует нефть, американцы получат свой собственный пожар под боком.

Сергей кивнул.

– Работайте. Но аккуратно. Пока нам надо понять, насколько хватит наших сил.

Он встал, подошёл к большому глобусу, стоявшему в углу кабинета ещё со времён Ленина. Повернул его так, чтобы СССР оказался в центре. Провёл пальцем по Европе – от Лиссабона до Владивостока, потом остановился на Берлине.

– Геринг. Что у него нового?

Молотов достал ещё одну папку – тонкую, но с грифом «Совершенно секретно».

– Перевооружение идёт быстрее плана. Люфтваффе уже три тысячи боевых самолётов, из них восемьсот «Мессершмиттов-109». Панцерваффе – двенадцать дивизий, из них шесть полностью моторизованные. Производство танков на уровне сто двадцать штук в месяц. Вчера Геринг выступил в рейхстаге, сказал, что: «Германия нуждается в жизненном пространстве. Мы не будем просить – мы сами возьмём, что нам нужно». Все поняли, куда он смотрит.

Сергей провёл пальцем по линии от Берлина до Москвы.

– То есть часы тикают.

Молотов закрыл папку.

– Тикают. И громко.

Сергей вернулся к столу, сел, взял чистый лист и начал писать, не глядя на собеседников:

Индия – поддувать огонь медленно и точно. Не дать событиям выйти из-под контроля раньше времени. Британия – помогать слабеть, но не дать рухнуть. Пока она стоит – Геринг дважды подумает. Америка – тормозить всеми силами. Забастовки, Мексика, всё, что можно. Долорес – в Москву сразу, как встанет на ноги.

Поставил точку. Сложил лист пополам, потом ещё раз, убрал в верхний ящик стола и закрыл на ключ.

– На этом всё, товарищи. Работайте.

Молотов и Судоплатов встали. Вышли. Дверь закрылась.

Сергей остался один.

Он подошёл к окну. За стеклом виднелся тёмный кремлёвский двор, часовые у Спасской башни, редкие огни над Москвой-рекой.

Он стоял долго и думал, что во всех этих действиях – в США, Германии, Британии – есть нечто, чего не было в реальной истории. Он должен был понять, почему там так сильно поменялась политика в отличие от реальных событий. Это была главная загадка, которую он обязан был разгадать.

* * *

Муссолини вошёл ровно в 15:30 через боковую дверь, без всякого объявления. На нём был чёрный мундир, белоснежная рубашка, чёрный галстук-бабочка. Фуражку он оставил адъютанту. Он прошёл по центральному проходу, здороваясь за руку с теми, кто сидел по краям. Называл по именам людей, которых не видел лет пятнадцать-двадцать. «Капитан Таддеи, 87-й пехотный, Подгоро, верно?» – «Так точно, Дуче!» – «Полковник Руджери, вы ещё в Фиуме были со мной на балконе палаццо дель Говерно?» – «Так точно, Дуче, и до сих пор помню и горжусь!»

Когда кто-то попытался крикнуть «Дуче! Дуче!», он поднял ладонь – и зал мгновенно замолчал, будто выключили звук.

За президиумом сели высшие офицеры и участники прошлых войн. Как только все расселись, оркестр Королевских карабинеров заиграл «Giovinezza». Все встали. Пели громко, но не слишком стройно – годы брали своё.

После гимна начался банкет.

Первым подали антипасто на огромных серебряных подносах: ломтики прошутто ди Парма, такие тонкие, что просвечивали, рядом – дыня канталупа, нарезанная кубиками; артишоки по-римски, маринованные в оливковом масле с мятой и чесноком; оливки из Чериньолы, чёрные и зелёные; каперсы с острова Пантеллерия; маленькие шарики моцареллы ди буфала в масле с базиликом. Вино – фраскати супериоре, холодное, почти ледяное, чтобы было очень хорошо в такую жару.

Затем вынесли ризотто алла миланезе с шафраном из Абруццо и белыми грибами из Альто-Адидже – такое ярко-жёлтое, что казалось золотым. Официанты в белых перчатках накладывали порции прямо из огромных медных кастрюль. Запах стоял умопомрачительный.

Основное блюдо – сольтимбокка алла романа: тончайшие телячьи отбивные, завёрнутые с ломтиком прошутто и листом шалфея, обжаренные на сливочном масле и политые марсалой. К ним – картофель, жаренный с розмарином, и молодая спаржа на пару. Вино сменили на красное – бароло 1929 года, специально привезённое из Пьемонта.

На десерт подали тирамису в высоких хрустальных вазах, потом мороженое из сицилийских фисташек и миндаля, политое горячим шоколадом. К кофе подали самбуку, граппу, амаретто, лимончелло в запотевших графинах.

Муссолини ел мало. Он брал вилкой кусочек, жевал медленно, больше говорил. Рассказывал, как в октябре 22-го спал в машине по дороге из Милана в Неаполь, как в Перудже красные пытались его зарезать, как в Риме 30 октября его несли на руках от пьяцца дель Пополо до Квиринала. Показывал шрам на шее: «Вот здесь, на Карсо, в семнадцатом году. Пуля прошла в двух миллиметрах от артерии». Смеялся, хлопал по плечу старого подполковника, который вспоминал, как они вместе лежали в окопе под дождём в 1916-м.

После кофе он встал говорить.

Говорил без бумаги, минут двадцать пять. О том, что Италия снова великая держава. Что империя – это не только земли за морем, но и воля народа. Что ветераны – это те, кто дал ему право называться Дуче. Что скоро придёт новая война, большая, и они, старики с седыми усами, снова покажут молодёжи, как сражаются за Италию. Закончил он коротко и ёмко:

– Мы победили тогда – победим и теперь. За Короля-Императора! За Италию!

Все встали, подняли бокалы с астей спуманте. Выпили стоя. Оркестр заиграл «Марш триумфа» из «Аиды». Многие запели снова.

Банкет закончился в 18:55. Люди расходились медленно. Обнимались, фотографировались группами у президиума, обещали писать друг другу. Муссолини ещё почти час стоял у главного выхода, жал руки, подписывал фотографии, принимал подарки: старую винтовку «каркано» 91-го года с вырезанной на прикладе датой «24.5.1915», альбом с фотографиями похода на Фиуме, бутылку граппы 1918 года, которую ветеран хранил все эти годы «для особого случая».

В 19:47 кортеж выехал из внутреннего двора Палаццо Венеция.

Три машины, шесть мотоциклов сопровождения. Впереди – открытый «Фиат 2800 торпедо» с восьмью агентами OVRA в чёрных мундирах. За ним – бронированная «лянча астилия» Дуче, чёрная, с флажками на крыльях и стёклами толщиной в три пальца. Замыкала колонну вторая машина охраны. Маршрут был обычный: по виа дель Имперо, мимо Колизея, поворот на виа деи Фори Империали и обратно к Палаццо.

На пересечении виа Кавур и виа деи Фори Империали движение перекрыли заранее. Постовые в белых перчатках махали жезлами. Кортеж шёл со скоростью тридцать пять – сорок километров в час.

Грузовик появился внезапно.

Старый «Фиат 525» серого цвета, без номеров, с брезентовым тентом, стоял у тротуара напротив Министерства корпораций. Когда головная машина охраны поравнялась с ним, он рванул с места, пересёк две полосы и врезался точно в левый борт «лянчи» Дуче на скорости около шестидесяти.

Взрыв был страшной силы.