Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 157 (всего у книги 174 страниц)

* * *

Пешавар, 24 августа 1937 года.

Утро началось с того, что старший сын Абдул Вахид, которому только исполнилось шестнадцать, принёс из кухни горячий нан и миску с кислым молоком. Дети спали ещё все в одной комнате на толстых курпачах: девочки у стены, мальчики у двери. Жена Фатима, в синей чадре, тихо перебирала чечевицу в большом глиняном блюде. Дом был тесный, из трёх комнат, с плоской крышей и маленьким двориком, где стоял старый гранатовый куст и висела верёвка для белья. Стены были сырцовые, полы земляные, застеленные самоткаными половиками. В углу стоял сундук с приданым дочерей, на стене висел выцветший календарь с фотографией короля Захир-шаха.

Саид Мохаммад Хан, хозяин дома, тридцати девяти лет, высокий, широкоплечий, с густой чёрной бородой до груди, надел чистую белую рубаху, серые шаровары и чёрный жилет с серебряными пуговицами. На голову он намотал белую чалму с длинным концом, спадающим на плечо. Он поцеловал детей в макушки, обнял жену за плечи и вышел во двор. Там уже стоял его ослик, серый, с чёрным пятном на спине, которого звали Барак. Саид Мохаммад Хан положил на него два пустых мешка из-под пшеницы и повёл по узкой улочке вниз, к реке Кабул.

Он жил в квартале Дакка Мохалла, где почти все дома принадлежали пуштунам-африди. Улицы были узкие, кривые, стены высокие, ворота тяжёлые, с железными засовами. На углу стояла мечеть с зелёным куполом, откуда уже доносился голос муэдзина, призывающего к утреннему намазу. Саид Мохаммад Хан остановился, совершил омовение из кувшина, стоявшего у входа, и вошёл внутрь. Внутри было прохладно, пахло ладаном и старыми коврами. Он встал в третий ряд, рядом с соседом Мирза Ханом, который торговал чаем на базаре Кисса-Хвани.

После намаза он вышел на улицу, где уже начиналось движение. Женщины несли кувшины с водой из колодца, дети гнали коз к реке, рикши на велосипедах звенели звонками, прося уступить дорогу. Саид Мохаммад Хан повёл ослика дальше, через мост Леди Гриффин, где под мостом текла мутная вода реки Кабул, а на берегу прачки били вальками по мокрому белью.

Он шёл привычным путём: мимо базара Кисса-Хвани, где уже открывались лавки с медной посудой, мимо рядов с тканями, где индусы раскладывали яркие ситцы из Лахора и шёлк из Амритсара, мимо чайных, где сидели старики и курили кальяны. Он свернул в переулок Чарсадда Базар, потом ещё раз направо, в узкий проулок, где стояли старые дома с резными деревянными балконами. Здесь жили в основном богатые купцы и чиновники, но был один дом, который выделялся: двухэтажный, с белыми стенами и зелёными ставнями, с английской табличкой у входа: «Mr. A. Rahim Co. Import-Export».

Саид Мохаммад Хан постучал в калитку. Открыл слуга-индус в белом дхоти и с красной повязкой на лбу. Он кивнул, пропустил во двор. Двор был вымощен плиткой, в центре стоял фонтанчик с золотыми рыбками, по бокам – горшки с базиликом и мятой. Саид Мохаммад Хан прошёл по галерее на второй этаж, где была приёмная. Там стоял большой стол с пишущей машинкой «Ундервуд», на стене висела карта Британской Индии и Афганистана, на полках стояли книги на английском, арабском и урду.

За столом сидел тот, кого Саид Мохаммад Хан знал уже семь лет. Звали его Абдур Рахим, хотя настоящее имя было другое. Ему было около сорока пяти, высокий, худощавый, с лицом, которое трудно было отнести к одной нации: кожа смуглая, но не совсем как у арабов, глаза серые, почти голубые, нос прямой, волосы тёмные, с проседью, которую он не скрывал. Он носил европейский костюм-тройку светло-серого цвета, белую рубашку с галстуком и лёгкие туфли из телячьей кожи. На столе перед ним лежала трубка из бриара, рядом – пачка сигарет «Крэйвен А» и серебряная зажигалка.

– Салам алейкум, Саид Мохаммад Хан, – сказал он по-пуштунски, вставая и протягивая руку. – Ва алейкум ассалам, сахиб, – ответил Саид Мохаммад Хан и сел на стул напротив.

Абдур Рахим налил чай из серебряного чайника в две фарфоровые чашки с золотой каёмкой. Чай был зелёный, с кардамоном. Рядом стояла тарелка с миндальным печеньем и финиками из Медины.

– Как дела дома? Дети здоровы? – Слава Аллаху, все здоровы. Старший, Абдул Вахид, уже помогает мне на базаре. Хочет жениться, говорит, нашёл девушку из рода Моманд. Младшему, Халилю, только пять, но уже читает Коран лучше меня. – А Фатима-ханум как? – Беременна опять. Девятый будет, иншааллах.

Абдур Рахим улыбнулся, достал из ящика стола толстый кожаный бумажник, отсчитал двадцать пять рупий и положил перед Саид Мохаммад Ханом.

– Это тебе на детей. Купи Фатиме что-нибудь хорошее. Шёлк из Кабула или серебряные серьги.

Саид Мохаммад Хан взял деньги, сложил аккуратно и спрятал за пазуху.

– Спасибо, сахиб. Да продлит Аллах твои дни.

Потом он достал из внутреннего кармана жилета маленький свёрток из газеты и положил на стол.

– Вот. Я был в Кохате три дня назад. На базаре у мечети Шахидан. Там один торговец из Шибергана привёз два ящика. Говорит, для охоты. Но я видел, что внутри. Винтовки новые, в масле, с клеймами 1936 года. Мосина. И ящики с патронами. Много. Он продал два ящика одному человеку из тирахского племени, а потом ещё три ящика ушли в сторону Парачинара. Люди говорят, что это для тех, кто готовится в горах. Говорят, что скоро будет большой шум от Хайбера до Ваны.

Абдур Рахим внимательно слушал, не перебивая. Потом взял свёрток, развернул. Там были два патрона 7,62×54 и клочок бумаги с надписью карандашом: «Тула 1936».

– А ещё, – продолжал Саид Мохаммад Хан, – я слышал от одного караванщика из Акчи, что через Шиберган прошёл большой караван верблюдов. Пятьдесят голов. Ночью. Под охраной. Говорят, везли не шерсть и не каракуль. Тяжёлое что-то. И охрана была не простая – люди с Дегтярёвыми. Новыми.

Абдур Рахим кивнул, достал из ящика стола блокнот в кожаной обложке, что-то записал серебряным карандашом.

– Хорошо. Очень хорошо. Это важно.

Он открыл сейф, стоявший в углу, достал пачку денег – сто пятьдесят рупий новенькими банкнотами по десять рупий каждая – и положил перед Саид Мохаммад Ханом.

– Это тебе за работу. Как договаривались.

Саид Мохаммад Хан взял деньги, пересчитал, положил в другой карман.

– Если нужно ещё что-то, сахиб, только скажи. Я поеду куда угодно. В Вану, в Банну, даже в Дера-Исмаил-Хан.

Абдур Рахим встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу, где внизу проходили люди, рикши, лошади.

– Пока хватит. Отдыхай. Присматривай за детьми. И за Фатимой. Если что-то услышишь – приходи сразу ко мне. Деньги получишь сразу же, как что-то узнаешь.

Саид Мохаммад Хан встал, поклонился и вышел.

На улице уже было жарко. Солнце стояло высоко, пыль поднималась от колёс арб и копыт лошадей. Он повёл ослика обратно через базар, купил на десять аннас леденцов для детей, на рупию – килограмм риса и полкило сахара. Потом зашёл в лавку к своему двоюродному брату Сулейману, который торговал чаем, посидел с ним час, попил чаю, поговорил о ценах на пшеницу и о том, что англичане опять повысили налог на землю.

Домой он вернулся к обеду. Дети встретили его криками, Фатима вышла во двор, взяла мешки, поцеловала мужа в щёку.

– Что передал сахиб? – спросила она тихо. – Ничего особенного. Спрашивал про здоровье. Дал денег на детей.

Она кивнула, не стала расспрашивать.

После обеда Саид Мохаммад Хан лёг отдохнуть на топчане. Во дворе дети играли, Фатима стирала бельё. Он смотрел на небо, где кружили коршуны, и думал о том, что скоро, может быть, придётся уезжать в горы, хотя это было очень рискованно. Если что-то случится, то дети вырастут без отца. Фатима останется одна с девятью детьми. Но деньги были нужны. Очень нужны. Лечение младшему, Халилю, который кашлял всю зиму. Приданое дочерям. Новый дом, побольше. Земля в деревне.

К вечеру он снова вышел. Нужно было встретиться с одним человеком из племени утманхель, который тоже знал про караваны. Встреча была назначена в чайной «Кабули» у ворот Кабули. Он пришёл туда к закату, когда муэдзин уже звал к вечернему намазу. Чайная была полна: сидели караванщики, торговцы, солдаты в форме пограничной стражи, несколько сикхов в тюрбанах.

Он сел за столик в углу, заказал чай с молоком и лепёшку. Через полчаса пришёл нужный человек – высокий, в чёрной чалме и с длинной бородой. Они поздоровались, обнялись.

– Слышал, брат, – сказал утманхель тихо, – в Ланди-Котале вчера ночью прошёл караван. Двадцать мулов. Везли ящики. Тяжёлые. Охрана из людей Мирзы Али Хана. Говорят, везут винтовки и гранаты. Много.

Саид Мохаммад Хан кивнул и запомнил. Завтра расскажет сахибу. Завтра будет ещё сто пятьдесят рупий.

Так и текла его жизнь между домом, базаром, мечетью и тем домом с зелёными ставнями, где платил человек с серыми глазами и европейским костюмом. Жизнь простого пуштуна-африди с восемью детьми и девятым на подходе. Жизнь, в которой он каждый день приносил немного денег на рис, на лекарства и на приданое дочерям. А впереди были события, которые станут судьбоносными для всего региона.

Глава 22

26 августа 1937 года, Нанкин.

Утро началось рано. В шесть тридцать адъютант принёс чай из свежей заварки, поставил на поднос рядом с кроватью и тихо вышел. Чан Кайши уже не спал. Он лежал на спине, держа руки вдоль тела, и смотрел в потолок, где по белой штукатурке ползала маленькая ящерица-геккон. Ящерица остановилась, прилипла к лепнине, потом быстро юркнула в угол и исчезла. Он проводил её взглядом, потом встал, надел тапочки и прошёл в ванную комнату. Вода из крана шла тёплая, почти горячая. Он умылся, почистил зубы, причесал редкие волосы на пробор и надел серый китель без знаков различия, который носил дома.

В семь пятнадцать он уже сидел за столом в кабинете. На нём лежали обычные утренние бумаги: сводка метеослужбы (днём ожидалось тридцать шесть градусов), отчёт о ночных перемещениях японских кораблей у устья Янцзы, список лиц, которым сегодня назначены аудиенции. Он пролистал всё быстро, поставил несколько подписей там, где они были нужны, и отложил в сторону. Потом взял чистый лист и написал коротко: «Генералу Сюэ Юэ – срочно подготовить план усиления обороны по линии Ухань – Хэнъян». Сложил лист пополам, положил в конверт, запечатал личной печатью.

В восемь ноль пять дверь открылась. Вошёл помощник по безопасности Лю Чунъи. Он был выбрит, но под глазами лежали тёмные круги – видно, спал он мало. В руках у него была жёлтая папка. Он подошёл к столу, положил её сверху на конверт к Сюэ Юэ и отступил на шаг.

Чан Кайши не спешил открывать. Он взял чашку, отпил глоток остывшего чая, поставил обратно. Только потом потянулся к ней, развязал узел одним движением и открыл папку.

Семь листов. Он читал их не торопясь, как читал всегда, когда дело касалось жизни и смерти. Первый лист – фотокопия телеграммы из Шанхая, отправлена 24 августа, получена в американском посольстве в Нанкине вчера в 19:40. Подпись – «D.». Он знал, кто такой «D.». Второй лист – расшифровка той же телеграммы, уже на китайском, сделанная в отделе дешифровки. Третий и четвёртый – донесения двух агентов, работавших под прикрытием в Хэнъяне: один работал в управлении железной дороги, второй – в местном отделении «Синего общества». Пятый лист – список одиннадцати человек, замешанных в покушении. Он знал всех лично. Некоторые обедали у него дома. Шестой лист – схема маршрута поезда № 701 «Нанкин – Куньмин», с точным временем: отправление 28 августа в 23:55, прибытие в Хэнъян 29 августа в 11:37, стоянка 28 минут, отправление в 12:05. На полях чьей-то рукой карандашом приписано: «окно 11:42–11:58 – выход на перрон подтверждён». Седьмой лист – всего одна строчка с конфиденциальной информацией.

Он закрыл папку, положил её ровно по центру стола и сказал: – Поездку отменяем.

Лю Чунъи кивнул. Он ждал именно этого и ничего больше.

Чан Кайши встал, подошёл к большому окну, выходящему во внутренний двор. Там уже начиналась обычная утренняя жизнь: солдаты охраны сменились, новые чистили винтовки, сидя на корточках под деревом гинкго; повар из кухни нёс корзины с только что купленными овощами; где-то лаяла собака, которую держали для охраны склада. Он смотрел на всё это несколько минут, потом вернулся к столу.

– Официальное сообщение готово?

– Да, генерал. Текст согласован с доктором Ваном и пресс-службой. «По причине внезапного недомогания…» и так далее. Можем выпустить в полдень.

– Выпускайте в шестнадцать ноль-ноль. Пусть сначала все газеты получат обычные материалы дня. А потом – это. Чтобы не выглядело поспешным.

– Слушаюсь.

Чан Кайши снова открыл папку, вынул лист со списком одиннадцати фамилий. Прочитал ещё раз, медленно. Потом взял красный карандаш и рядом с фамилией под номером три поставил маленький крестик. Рядом с номером семь – галочку.

– Завтра в девять утра начинаем вызовы. По одному. По пятнадцать минут на каждого. Никаких записей, никаких секретарей. Тет-а-тет.

– Понял.

– Поезд всё равно пойдёт по маршруту. По тому же расписанию. Вагоны те же, охрана та же. Только вместо меня поедет полковник Хуан. В Куньмине его встретит Чэнь Чэн. Всё остальное – как планировали: оркестр, флаги, фотографы. Нельзя отменять мероприятия, даже если лично я не еду.

Лю Чунъи чуть приподнял бровь – едва заметно.

– Хэнъян?

– В Хэнъяне – всё по плану усиления. Двойной наряд полиции. Всех подозрительных – задерживать. Стрелочника, который три года работает на той ветке, – снять с дежурства сегодня же. Отправить в отпуск за свой счёт. Старуху, что торгует семечками, – тоже убрать. Мальчишку-телеграфиста – перевести на другую линию. Тихо. Без шума.

Лю Чунъи быстро записывал в блокнот.

Чан Кайши продолжал: – Деньги, которые пришли из Гонконга на прошлой неделе, – надо проследить весь их путь. Каждую банкноту. Кто вносил, кто снимал, кто передавал. Через три дня доложите.

– Слушаюсь.

– И последнее. С этого момента никто из этих одиннадцати не покидает Нанкин без моего личного разрешения. Ни под каким предлогом. Даже если мать умрёт. Даже если жена родит. Понятно?

– Понятно.

Чан Кайши закрыл папку, положил сверху конверт к Сюэ Юэ и подвинул всё к краю стола – знак, что разговор окончен.

Лю Чунъи взял папку, поклонился и вышел.

Дверь закрылась. Чан Кайши остался один.

Он снова подошёл к окну. Во дворе теперь поливали газон – двое солдат тянули длинный шланг, вода била сильной струёй, поднимая мелкую пыль. Он смотрел на них долго. Потом вернулся к столу, взял чистый лист бумаги и начал писать от руки:

«Дорогой брат Чжоу, по состоянию здоровья вынужден отложить нашу встречу в Куньмине. Надеюсь на Ваше понимание. Всё, что мы обсуждали, остаётся в силе. Самолёты прибудут вовремя. Пилоты уже в пути. Мы не отступим ни на шаг. С братским приветом, Чан»

Он перечитал, подписал, сложил в конверт, написал адрес: «Господину Чжоу через надёжного человека». Позвонил в колокольчик. Вошёл адъютант.

– Это – доставить сегодня же. Лично в руки.

Адъютант взял конверт и вышел.

Чан Кайши сел, откинулся в кресле и впервые за утро позволил себе закрыть глаза на несколько секунд. Потом открыл их, взял телефонную трубку и набрал номер.

– Алло, майор Ван? Да, это я. Подготовьте машину через час. Поедем в госпиталь навестить раненых из 87-й дивизии. Да, без объявления. Только охрана. И никаких фотографов.

Он положил трубку.

В 10:40 он уже ехал по городу в закрытом «Бьюике». На заднем сиденье лежала простая коробка с фруктами – персики и груши, купленные утром на рынке. Он сам их выбрал. В госпитале он прошёл по палатам, пожимал руки, спрашивал имена, откуда родом, сколько лет служат. Один лейтенант из Хунани, без ноги, попросил автограф на гипсе. Чан Кайши подписал: «Выздоравливайте скорее. Родина гордится вами». Лейтенант заплакал. Чан Кайши положил ему руку на плечо и постоял так минуту.

В 12:30 он вернулся во дворец. Пообедал один – рисом, варёной рыбой и овощами на пару. После обеда лёг на диван в малом кабинете и поспал сорок минут. Проснулся он сам, без будильника.

В 14:00 принял министра финансов Кун Сянси. Говорили о новом займе у американцев. Кун был в отличном настроении – процентная ставка оказалась ниже ожидаемой. Чан Кайши поздравил, подписал бумаги и отпустил его.

В 15:30 провёл совещание с начальниками штабов.

В 17:00 по радио и в вечерних газетах вышло сообщение о его «внезапном недомогании». Всё было точно, как он просил: без лишних деталей, спокойно, буднично.

В 18:30 он ужинал с женой и детьми. Мадам Чан спрашивала, правда ли он болен. Он улыбнулся и сказал: – Просто устал. Ничего серьёзного.

Дети рассказывали, что видели сегодня в городе, как американские матросы покупали мороженое, как по Нанкин-роуд прошёл отряд с новыми пулемётами. Он слушал и кивал.

В 20:00 он поднялся к себе. В кабинете уже горел только настольный светильник. Он сел, открыл сейф, достал толстую чёрную тетрадь, в которой вёл личные записи. Открыл на чистой странице и написал аккуратным почерком:

«26 августа 1937 г. Получил предупреждение о покушении 29 августа в Хэнъяне. Поездка отменена. Начинаю чистку. Главное – сохранить спокойствие и не показать вида. Враг думает, что держит меня за горло. Пусть думает дальше. Я переживу их всех.»

Он закрыл тетрадь, положил обратно в сейф, запер на ключ.

Потом подошёл к окну. На улице уже совсем стемнело. Вдалеке светились огни казарм где-то у Пурпурной горы. Он стоял так долго, пока не услышал, как во дворе сменилась охрана.

Он выключил свет, прошёл в спальню, разделся и лёг. Впервые за много недель он спал без снотворного и проснулся на рассвете бодрым.

А в это время на западной окраине, в той же заброшенной рисовой сушилке, пятеро человек собрались снова – уже вчетвером. Молодой в студенческой куртке не пришёл. Его арестовали накануне вечером у Северного вокзала – проверяли документы, нашли фальшивый студенческий билет, обыскали, нашли письмо без адреса. Сейчас он сидел в подвале на улице Сюйфу-лу и молчал, сколько бы его ни били.

Оставшиеся четверо сидели в темноте и молчали тоже. Синяя рубаха развернул ту же «Чжунъян жибао» с сообщением о болезни.

– Он всё знает, – сказал он тихо.

Шляпа кивнул.

Седой спросил: – Что дальше?

Синяя рубаха сложил газету аккуратно и спрятал за пазуху.

– Дальше ждём. Он выйдет. Рано или поздно выйдет.

Они посидели ещё немного и потом разошлись по одному.

На улице уже светало. Где-то далеко пропел петух. Нанкин просыпался, не подозревая, что сегодня ночью в городе стало на одного предателя меньше, а генерал – на один шаг ближе к тому, чтобы пережить всех, кто хотел его смерти.

* * *

28 августа 1937 года.

Мумбаи проснулся без единого выстрела. Последний хлопок винтовочного затвора отзвучал ещё в ночь на 26-е где-то у Калбадеви, когда патруль гуркхов разогнал толпу подростков, пытавшихся поджечь склад хлопка. С тех пор стояла тишина. На Грант-роуд женщины выметали осколки стёкол, мужчины досками заколачивали витрины, а мальчишки собирали латунные гильзы и продавали их старьёвщикам по две пайсы за десяток. Над городом висела белёсая дымка: пожары потушили, но запах горелой древесины всё ещё стоял в воздухе.

На самой северной окраине, за последними домами Махима, где начинались пальмы, каналы и рисовые чеки, стоял небольшой дом из красного кирпича с плоской крышей и широкой верандой. Его построил ещё отец Мохаммеда Исмаила в 1908 году, когда здесь было чистое поле и до ближайшего трамвая надо было идти пешком два часа. Теперь трамвай № 8 останавливался в пяти минутах ходьбы, но дома всё равно стояли редко. Во дворе росли три старых манговых дерева, был колодец с деревянным воротом, несколько горшков с базиликом и кинзой. На верёвке сохли детские рубахи и длинные женские шаровары, выстиранные на рассвете. В углу двора стояла новая ручная помпа – муниципалитет провёл воду только в июне, и теперь колодец использовали только для полива.

Мохаммед Исмаил, мужчина сорока пяти лет с аккуратной седой бородой и миндального цвета глазами, проснулся с первыми лучами. Он совершил фаджр-намаз в маленькой комнатке, где у него хранился старый Коран в зелёном бархате и лежали два молельных коврика. Потом вышел во двор, поднял ведро ледяной воды, умылся, надел чистую белую курту и серые штаны. Фатима уже хлопотала на кухне: жарила мягкие ромали роти, варила густое манговое ласси, резала спелые альфонсо, которые сосед-фермер принёс вчера в обмен на отрез хлопка. Дети ещё спали: старшая Зейнаб – на крыше, средняя Амина и младший Хасан – в большой кровати под москитной сеткой.

К десяти утра всё было готово. Мохаммед Исмаил сам вынес во двор низкий деревянный столик, постелил два толстых хлопковых коврика, расставил посуду: два больших глиняных кувшина – один с ледяной водой, второй с манговым ласси, блюдо со свежими роти, мёд в маленькой медной мисочке, нарезанное манго, солёные кешью, финики, острый ачар из зелёного манго и ещё тарелку с домашним педие, которое Фатима сделала к празднику. Она вышла, поздоровалась с пришедшим гостем, прикрыв лицо концом сари, и снова исчезла в доме.

Гость появился ровно в одиннадцать тридцать. Он шёл пешком от конечной трамвая – высокий, прямой, в ослепительно белой курта-пайджаме и простой вязаной белой шапочке. На ногах у него были простые кожаные сандалии. Под мышкой он нёс свёрток, завязанный голубой тканью. Когда-то его звали Чарльз Генри Бриджес, капитан 1-го батальона Королевского суссекского полка, награждённый Военным крестом за Месопотамию и раненый под Амьеном в 1918-м. Десять лет назад, в июле 1927 года, в маленькой мечети близ Лахора он произнёс шахаду перед старым имамом и стал Абдул Хаким ибн Абдуллах. С тех пор он не возвращался в Англию ни разу.

Мохаммед Исмаил вышел встречать его к воротам.

– Ассаламу алейкум ва рахматуллахи ва баракатух, брат Хаким! Давно жду. Заходи скорее, а то солнце сегодня особенно злое.

– Ва алейкум ассалам, брат Исмаил. Спасибо, что позвал. После всего, что было в июле, я думал, люди вообще перестанут ходить друг к другу. На дороге люди устроили два пикета, но пропустили.

Они обнялись и прошли во двор. Сели на коврики лицом друг к другу. Дети выглянули из-за двери, поздоровались шёпотом и убежали кормить голубей.

Мохаммед Исмаил налил ласси в высокие медные стаканы.

– Пей первым. Манго альфонсо, самые сладкие в этом году. Твоя жена как? Седьмой месяц пошёл, тяжело, наверное?

– Седьмой, брат. Ноги отекают, но держится. Доктор из госпиталя Кама сказал: всё хорошо, иншааллах, сын будет. Мы уже имя выбрали – Юсуф. А старшие: одна читает суры, другая поёт нашиды, когда мать отдыхает.

Мохаммед Исмаил улыбнулся.

– Машаллах. Юсуф – хорошее имя. Пророк был терпеливым и красивым. Пусть твой сын будет таким же. А ты сам как? Вижу, глаза светятся. Что-то случилось хорошее?

Абдул Хаким положил свёрток на коврик, развязал ткань – внутри лежали свежие лепёшки из печи на Мухаммед Али-роуд.

– Случилось. Вчера подписал бумаги у нотариуса. Дом на Джуху-Бич теперь мой. Тот самый, с кокосовыми пальмами и верандой к морю. Продавец – парс Дара Мехта – уезжает в Карачи к сыну. Отдал за двенадцать тысяч. Я забрал все сбережения с двадцать девятого года, добавил приданое жены, занял немного у тестя. Теперь дом наш. Через месяц-два переезжаем.

Мохаммед Исмаил хлопнул в ладоши, рассмеялся.

– Мубарак! Мубарак, брат! Наконец-то! Десять лет ты скитался по съёмным комнатам. Помню, как ты пришёл ко мне в лавку в марте, выбирал ткань на занавески и говорил: «Хочу свой дом, чтобы дети бегали босиком по песку, чтобы жена дышала морским воздухом». Аллах услышал.

Абдул Хаким отломил роти, обмакнул в мёд.

– Услышал. Теперь у меня будет место, где я умру, иншааллах. В Англию я не вернусь. Там меня ничего не ждёт: мать умерла в восемнадцатом, отец – в двадцатом, брат погиб на Сомме. Пенсия тридцать фунтов – здесь богатство, а там на неделю хватит. Мой дом здесь.

Мохаммед Исмаил кивнул, глядя на манговые деревья.

– А помнишь, как ты пришёл к нам в мечеть в первый раз? В марте двадцать седьмого, сразу после демобилизации. В военной форме, с тростью, хромал ещё после ранения. Все думали: очередной англичанин пришёл нас проверять. А ты сел в последний ряд и до конца намаза не встал. Потом подошёл к имаму и попросил научить шахаде.

Абдул Хаким улыбнулся, вспоминая.

– Помню. Я тогда уже полгода читал перевод Корана, который купил в книжной лавке на Эльфинстон-стрит. Сначала просто из любопытства – хотел понять, почему мои солдаты-мусульмане так спокойно идут на смерть. Потом понял: я ищу то, чего в англиканской церкви никогда не было. В Лахоре я жил у одного афганского торговца, он дал мне почитать Коран на урду. И всё. В июле двадцать седьмого я пришёл в мечеть и сказал имаму: «Я хочу стать мусульманином». Он спросил: «Ты уверен? Это навсегда». Я ответил: «Я и так уже десять лет мёртв внутри. Дайте мне жить».

Мохаммед Исмаил налил ещё ласси.

– Многие не поверили. Думали, что ты шпион. Даже когда ты имя сменил и женился на местной девушке, всё равно шептались. А ты не оправдывался. Просто жил. Учил детей в медресе, читал хутбы по пятницам, когда имам болел. Теперь уже никто не вспоминает, что ты был сахибом.

Абдул Хаким пожал плечами.

– Пусть вспоминают. Мне не стыдно. Я был офицером Его Величества, я честно служил. Но когда я понял, что служу неправде, я ушёл. И нашёл правду здесь. Теперь я дома.

Они помолчали. Дети во дворе кормили голубей остатками хлеба. Ветер шевельнул листья манго.

Мохаммед Исмаил отставил стакан.

– Скажи мне, брат Хаким, ты ведь знаешь их изнутри. Ты носил их мундир, получал их приказы, пил с ними виски в клубах. Скажи честно: они здесь навсегда? Британцы уйдут когда-нибудь, или мы до конца времён будем жить под их сапогом?

Абдул Хаким медленно вытер пальцы о край коврика.

– Не навсегда. Очень скоро их здесь не будет. Я не надеюсь и не мечтаю. Я знаю. Через семь, максимум десять лет от Британской Индии останется только название в учебниках. Они уйдут сами. Тихо. Просто соберут чемоданы и уплывут на своих кораблях.

Мохаммед Исмаил прищурился.

– Откуда такая уверенность? Империя ведь огромная. Они правят от Канады до Австралии. Флот, самолёты, танки. Они победили кайзера, победят и Геринга, если война случится. Кто заставит их уйти из Индии? Ганди? Джинна? Мы сами?

Абдул Хаким покачал головой.

– Никто не заставит. Они уйдут, потому что больше не смогут платить. В июне я пил чай с одним человеком из секретариата вице-короля – мы вместе служили в Пешаваре. Он уже пьёт больше, чем раньше, и говорит, что в Лондоне считают Индию убыточной. Каждый год мы стоим им пятьдесят миллионов фунтов, а приносим тридцать. Две сотни тысяч солдат, тысяча чиновников, тысячи километров железных дорог, которые надо охранять. А в Европе война на пороге. Деньги нужны на танки и самолёты, а не на содержание сипаев и полицейских. Они уже готовят план ухода: сначала провинциальные правительства, потом ещё уступки, потом помашут рукой – прощайте.

Мохаммед Исмаил задумчиво пожевал финик.

– То есть всё, что было в июле – расстрелы, пожары, кровь на Грант-роуд – это их последние судороги?

– Именно. Они бьют, потому что боятся. А когда человек боится, он становится жестоким. Но страх не держит империи. Даже в «Яхт-клубе» молодые офицеры уже записывают детей в школы в Англии. Некоторые продают лошадей и мебель парсам за полцены. Другие просто пьют и молчат.

Мохаммед Исмаил посмотрел прямо.

– А что будет после? Мы готовы править самостоятельно? Конгресс и Лига уже дерутся за каждый голос. В Пенджабе сикхи требуют своё. В Бенгалии кричат о независимом государстве. Я боюсь, брат, что, когда они уйдут, мы начнём резать друг друга.

Абдул Хаким помолчал, глядя на детей.

– Будет тяжело. Кровь ещё прольётся. Но лучше кровь, чем чужой сапог на горле. Я видел Афганистан без англичан. Видел Египет после двадцать второго года. Они спорят, дерутся, но дышат свободно. И мы будем дышать. Главное – не дать разделить нас окончательно. Я верю, что Аллах не допустит полного раскола.

Мохаммед Исмаил поднял стакан.

– Да будет так. За твой новый дом на Джуху. За твоих детей. И за то, чтобы мы дожили до дня, когда в гавани Мумбаи не будет ни одного британского флага.

Абдул Хаким поднял свой.

– Аминь. И за то, чтобы мы сами не подняли вместо него флаг ненависти.

Они выпили. День тянулся долго, жарко и удивительно спокойно. Где-то далеко стучали молотки – чинили крыши. Дети смеялись. Голуби ворковали. В воздухе стоял запах манго, мёда и близкого моря.