Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 133 (всего у книги 174 страниц)

Он доел последний кусочек, поставил тарелку на поднос проходящего официанта, взял пальто и вышел. На улице было уже совсем темно. Морозный воздух ударил в лицо. Кэндзи поднял воротник, поправил шляпу и пошёл в сторону остановки.

* * *

Двадцать первого декабря 1936 года в редакции «Асахи Симбун» царила обычная суета. Младшие репортёры заканчивали последние материалы, наборщики в типографии внизу уже готовили формы к утреннему тиражу, а Кэндзи Ямада сидел в своём кабинете за массивным столом из тёмного дуба. На нём лежали стопки гранок, пачка сигарет «Хи-кари», чернильница с пером и свежий номер «Майнити Симбун», который он просматривал каждое утро. За окном падал снег – мелкий, как будто кто-то наверху аккуратно стряхивал пудру с огромного сита. Часы на стене показывали без десяти пять.

Телефон зазвонил. Кэндзи поднял трубку.

– «Асахи Симбун», Ямада.

– Добрый вечер, Ямада-сан. Я хочу с вами встретиться. Сегодня. Это очень важно.

Кэндзи не узнал голос. Мужской, средних лет, с лёгким акцентом – возможно, из Кансая.

– С кем я говорю?

– Имя узнаете потом. У меня есть материал. Политический. Интересный. Но по телефону… вы понимаете.

– Какой материал, можно поподробнее?

– О том, что происходит наверху. Об этом не напишут в газетах и не расскажут на пресс-конференциях.

Кэндзи помолчал.

– Где вы хотите встретиться и во сколько?

– Забегаловка «У Мураками». В переулке за Гиндзой, рядом с аптекой «Тайсё». В шесть тридцать.

– Как я вас узнаю?

– Вы меня узнаете.

Он услышал щелчок и гудки.

Кэндзи положил трубку, встал, подошёл к окну. Снег уже стал крупнее и падал густыми хлопьями. Он надел пальто, взял портфель, вышел из кабинета. В коридоре кивнул секретарю:

– Если что-то срочное – сообщишь завтра утром.

– Понял, Ямада-сан.

Рикша доставил его к Гиндзе за пятнадцать минут. Кэндзи расплатился и пошёл пешком по переулку. Забегаловка «У Мураками» была маленькой, с низким потолком, запахом жареного тофу и саке. Внутри было шесть столиков и стойка, за которой хозяин в белом фартуке резал кальмаров. В это время там было всего два посетителя: студент в форме и пожилой мужчина в сером пальто, без шляпы. Он сидел в углу, у окна. Перед ним стояла чашка чая и тарелка с жареной лапшой якисоба.

Кэндзи подошёл.

– Это вы мне звонили?

Мужчина поднял голову. Его лицо было обычное: морщины у глаз, седые виски, аккуратно подстриженные усы.

– Садитесь, Ямада-сан. Чай будете? Я уже заказал.

– Спасибо, не надо. Говорите.

Мужчина отодвинул тарелку и сложил руки на столе.

– Я работаю в аппарате правительства. В отделе протокола. Уже пятнадцать лет. Вчера вы были на приёме. Слышали, что говорил премьер-министр. Про мир. Про Америку. Про сотрудничество.

– Слышал.

– Это только часть. Есть другая часть. Та, о которой не говорят вслух.

Кэндзи молчал. Он ждал.

– Во власти две группы. Они не просто спорят – они ведут настоящую войну за будущее Японии. Одна группа, с премьер-министром во главе, видит страну как часть большого западного мира. Они хотят открыть двери для американского капитала, снять барьеры, превратить Японию в огромный рынок для товаров из-за океана. Для них Маньчжоу-Го – это обуза, лишний груз, который тянет нас вниз. Они готовы обменять его на нефть, на кредиты, на улыбки в Белом доме. Сократить армию, разоружить флот, чтобы показать «добрую волю». Это не просто дипломатия – это полная переориентация. Япония должна стать младшим партнёром, поставщиком риса и шелка в обмен на машины и фильмы из Голливуда. Они верят, что без Маньчжурии мы заживём лучше: фабрики заработают на американских заказах, безработица спадёт, а угроза войны уйдёт в прошлое.

Кэндзи кивнул.

– А вторая группа?

– Вторая – это те, кто помнит, что мы строили империю десятилетиями. Армия, флот, промышленники из Кансаи, ветераны Русско-японской войны. Для них Маньчжоу-Го – это не колония, а часть Империи. Там уголь, соя, железо – всё, чего не хватает на наших островах. Там японские поселенцы, которые пахали землю под пулями противника. Отдать это – значит предать их. А главное – предать идею Великой Японии. Они не хотят быть чьим-то вассалом. Они хотят расширяться дальше: на юг, к нефти Индонезии, к каучуку Малайи. Самостоятельно. Без разрешения из Вашингтона. Эти две группы тянут страну в разные стороны, как будто перетягивают канат. Пока Хирота держит верх – благодаря императору и бизнесу. Но армия не сдаётся. Они имеют своих людей в Генштабе, в Квантунской армии, даже в полиции. Если премьер-министр подпишет тайное соглашение – они ответят. Не словами. Танками на улицах Токио. Это будет не бунт, а спасение империи от тех, кто готов её продать за миску американской чечевицы.

– Это не новость. Все знают, что армия и гражданские не всегда сходятся во взглядах, тем более милитаристов недавно загнали в подполье.

– Да, но сейчас это не просто разногласия. Это план. Конкретный. Подписанный. Готовый к исполнению.

Кэндзи наклонился чуть ближе.

– Какой план?

– Сделать Японию проамериканской. Полностью. Отказаться от Маньчжоу-Го. Но не только. Ещё сократить армию. Открыть рынки. Убрать тарифы. Дать американцам доступ к нашим портам. К нашим ресурсам. Это не просто слова. Это документы. Я их видел.

– Когда?

– Вчера. После приёма. Премьер-министр оставил папку на столе. Я зашёл за другими бумагами. Увидел. Там письмо. От Рузвельта. Личное. И ответ. Согласие на встречу. В марте.

– Подробности письма?

– Рузвельт предлагает «новый порядок» в Тихом океане. Япония выводит войска из Маньчжурии в обмен на снятие санкций и кредиты на десять лет. Доступ к американским верфям для ремонта флота. Совместные учения. Премьер-министр соглашается. Пишет: «Готов обсудить все пункты лично. Это исторический шанс для мира». Подпись. Печать. И примечание: «Секретно. Только для круга доверенных».

– Почему вы мне это рассказываете?

– Потому что это неправильно. Япония не должна становиться младшим братом Америки. Мы – империя. У нас свой путь. Маньчжоу-Го – это не колония. Это тысячи японских семей, которые там живут. Если мы уйдём – там начнётся резня. Китайцы не простят. Американцы – тем более. Они хотят нас ослабить. Сделать зависимыми. А вторая группа – она не даст этому случиться. Но цена будет высокой. Кровь на улицах. Может, даже гражданская война.

– И что вы хотите от меня?

– Напишите. Не всё. Не сразу. Начните с намёков. С вопросов. Пусть люди думают. Пусть знают, что есть выбор. Что не всё так просто, как говорит премьер-министр. Покажите обе стороны.

– Если я напишу, меня закроют. Или ещё хуже.

– Вы – главный редактор. Вас не закроют. Вас попросят разъяснить ситуацию. А вы скажете: «Мы просто задаём вопросы. Как и просили на приёме – конструктивно». Я дам вам доказательства. Не все. Но достаточно. Фотографии. Копии. Через неделю. Встретимся здесь же.

Кэндзи посмотрел в окно. Снег падал густыми хлопьями.

– А если я откажусь?

– Тогда это сделает кто-то другой. Но не из «Асахи». Из «Майнити». Или из «Нити-Нити». И тогда вы останетесь в стороне. А ваша газета – на обочине. Тираж упадёт. Читатели уйдут. Вы же знаете, как это работает.

– Вы угрожаете?

– Нет. Я предлагаю. Вы – главный редактор. У вас тираж. У вас влияние. Вы можете направить мысль в нужную сторону. Не кричать. Не обвинять. Просто задавать вопросы. Почему мы так спешим с Америкой? Что мы теряем в Маньчжурии? Кто выигрывает от сокращения армии? Люди начнут думать. А думать – это уже полдела. Это может склонить чашу весов.

Кэндзи откинулся на спинку стула.

– Допустим, я соглашусь. Что дальше?

– Через неделю я принесу фотографию. Рукопожатие. Премьер-министр и американский посланник. Дата их встречи была 15 декабря. И записку. Краткую. Содержание письма. Вы опубликуете намёк. В редакционной колонке. Без имён. Просто вопрос: «Куда ведёт нас внешняя политика?» С ссылкой на «надёжные источники в правительстве». Ничего больше. Первый шаг. Это разожжёт дискуссию. Другие газеты подхватят. Армия увидит, что народ не спит. Премьер-министр задумается.

– А если меня вызовут в министерство?

– Скажите правду. Что получили информацию. Что проверили. Что это вопросы, а не обвинения. Они не тронут «Асахи». Пока. Вы – слишком большая газета. Слишком много читателей. Слишком много связей. А если тронут – это только подтвердит ваши вопросы.

– А вы? Почему рискуете?

Мужчина впервые улыбнулся. Но без радости.

– У меня сын в армии. В Маньчжурии. Он пошёл туда добровольцем – верит в империю, в великую Японию. Если мы уйдём по-тихому, сдав всё американцам, – это сломает его. Он увидит, как всё, за что дрался, отдадут без боя. Многие солдаты такие. Они не простят. Поднимут мятеж. И мой сын будет в первых рядах. Я не хочу, чтобы он умер за это. Или чтобы он стал предателем в своих глазах.

– Как я могу вам верить? Вы приходите, рассказываете сказки, просите публиковать. А доказательств нет.

– Доказательства будут. Через неделю. Но даже без них – подумайте сами. Зачем Америка вдруг стала такой доброй? Санкции душат нас уже год. Нефть, металл, машины – всё под запретом. А теперь – письма, улыбки, предложения. Это не дружба. Это капкан. Они хотят, чтобы мы открылись, а потом – ударят. Когда мы будем слабыми. А вторая группа – она видит это. Она готовит ответ. Не сейчас. Но скоро. И если пресса молчит – кровь прольётся зря.

– Допустим. А вторая группа? Что они планируют конкретно?

– Они ждут сигнала. Смотрят за каждым шагом премьер-министра. Если соглашение подпишут – они ударят. Не словами. Действиями. Армия не отдаст Маньчжурию. Не отдаст флот. Будет как в феврале. Только хуже. Потому что теперь они готовы. У них списки. Планы. Союзники в полиции. В бизнесе. Это не бунт – это контрреволюция. Чтобы спасти империю от тех, кто её продаёт.

– И вы хотите, чтобы пресса остановила это?

– Не остановила. Задержала. Дала время. Пусть люди увидят обе стороны. Пусть император увидит.

Кэндзи помолчал.

– Хорошо. Неделя. Если принесёте доказательства – подумаю, что делать с этим материалом. Если нет – забудем этот разговор.

– Договорились. Через неделю. Здесь. В то же время.

Кэндзи встал.

– Ещё одно. Если это ловушка – я узнаю. И тогда вам не поздоровится.

Мужчина кивнул.

– Я знаю. Поэтому и рискую, что дело важное.

Кэндзи вышел. На улице было темно. Снег падал на лицо. Он пошёл пешком до дома. В квартире сел за стол, достал блокнот. Написал:

«21 декабря. Встреча с человеком из аппарата правительства. Утверждает, что власть расколота на две группы: одна тянет к полному подчинению Америке с отказом от Маньчжоу-Го и сокращением армии; вторая готова на контрреволюцию ради сохранения империи. Тайная встреча в марте. Обещает доказательства через неделю.»

Он закрыл блокнот, положил в ящик стола, запер на ключ. Кэндзи думал, что мужчина был обычным милитаристом, которых Накамура, казалось, загнал в подполье. Но если то, что он говорит, правда, значит военные могут быть ещё сильны. А это означает, что Накамура может не удержаться у власти и тогда снова возникнет опасность большой войны, которую, как он думал, они уже смогли избежать. Он думал, что, может, надо связаться с людьми Накамуры и предупредить. Но кто знает, возможно, окружение Накамуры само готовит против него переворот и тогда Кэндзи подставит сам себя. И ведь на сегодняшней встрече его собеседник упоминал премьер-министра и военных, но ни разу не назвал Накамуру. Значит, он знал больше, чем говорил, а возможно, его кто-то подослал. А соглашение с Америкой – эта информация точно должна заинтересовать советскую сторону. И он должен был сообщить об этом. Снег за окном всё падал. Кэндзи долго смотрел в окно. Город спал под белым покрывалом. А он – нет.

Глава 5

На следующий вечер, после игры в карты, ровно в восемь часов, Рябинин подошёл к дому на Старом Мясте, где располагался подвал «У Шимона». Снег всё ещё падал, но уже не такими крупными хлопьями, как накануне, а мелкими, почти невесомыми, которые кружились в свете фонарей и оседали на мостовой тонким слоем. Улица была узкой, вымощенной булыжником, с домами, фасады которых сохранили следы веков: потемневший кирпич, деревянные ставни, кованые фонари над дверями. Вход в «У Шимона» был скромным – простая деревянная дверь с медной ручкой, потёртой от частого использования, и маленькой табличкой с выгравированным именем, едва заметной в полумраке. Рябинин толкнул дверь, и она открылась с лёгким скрипом, выпуская наружу тёплый воздух с ароматом жареного мяса, капусты и специй.

Он спустился по узкой лестнице из тёмного дерева, ступени которой были отполированы до блеска тысячами ног. Подвал был небольшим, но уютным: низкий потолок с балками, покрытыми копотью от свечей и ламп, стены из грубого камня, на которых висели старые гравюры с видами Варшавы – рыночная площадь, замок, Висла с лодками. В центре зала стоял длинный деревянный стол на десять человек, но сейчас он был пуст, а по углам располагались маленькие столики на двоих или четверых, с грубыми скамьями вместо стульев. Камин в углу горел ярко, поленья из сосны потрескивали, отбрасывая блики на пол, устланный соломой и опилками для тепла. Лампы были простыми – керосиновые, со стеклянными колпаками, дающими мягкий жёлтый свет. За стойкой, которая служила и баром, стоял хозяин – коренастый мужчина лет пятидесяти с густой бородой и фартуком, перевязанным поверх свитера. Несколько посетителей уже сидели: пара пожилых мужчин у окна пила пиво из глиняных кружек, обсуждая цены на уголь; молодой парень в рабочей куртке ел суп из большой миски; две женщины средних лет делили тарелку с пирогами, тихо переговариваясь.

Войцеховский уже ждал за столиком у камина – он был без очков, в простом шерстяном пиджаке и рубашке с расстёгнутым воротом, галстука не было, как и договаривались. Он встал, улыбнулся широко и протянул руку.

– Виктор! Ну наконец-то, я уж думал, снег вас задержал или трамвай подвёл. Садитесь ближе к камину, здесь тепло, как в печке, а то на улице морозец сегодня кусает. Я заказал бигос – Шимон хвастался, что сегодня с копчёностями из своей коптильни, пальцы оближешь, и пиво уже стоит, живое, местное – не то бутылочное из лавок, которое разбавляют водой.

Рябинин сел напротив, снял пальто и повесил на спинку скамьи. Столик был маленьким, деревянным, с потёртой поверхностью, на которой стояли две глиняные кружки с пивом, запотевшие от холода напитка.

– Казимеж, добрый вечер! Нет, снег не помеха, я прошёлся пешком от отеля, воздух свежий, бодрит. А здесь и правда по-домашнему – никаких смокингов, никаких официантов на цыпочках с подносами. В Манчестере такие места зовём пабами, там эль льётся рекой, а мы с друзьями спорим до хрипоты о футболе.

Шимон подошёл к ним сам – с большим глиняным горшком в руках, из которого валил густой пар, неся с собой сложный букет: квашеная капуста, копчёное мясо, грибы, чернослив, специи. Горшок был тяжёлым, чугунным, с толстыми стенками, покрытыми сажей от плиты, и двумя ручками по бокам. Шимон поставил его на стол с громким стуком, рядом положил две глубокие миски из грубой керамики, ложки с длинными деревянными ручками, потемневшими от времени, и большую тарелку с хлебом – ржаным, выпеченным в форме круглой буханки с надрезами сверху.

– Панове, добрый вечер! Бигос свежий, с утра томился на медленном огне: капуста своя, квашеная, два дня в бочке стояла, чтоб кислинка была что надо; мясо – свинина копчёная на берёзовых щепках, рёбра и лопатка, жирные, чтоб сок давали при тушении; колбаска охотничья, домашняя, с чесноком и майораном, фарш грубый; говядина тушёная, постная, но разваренная до волокон, чтоб долго не жевалась, а таяла во рту; грибы белые сушёные, замоченные ночью в воде, чтоб набухли; чернослив без косточек, мягкий, для сладости; ещё морковь тёртая мелко, лук репчатый жареный до золотой корочки, томатная паста домашняя из помидоров, можжевельник, ягоды штук десять для терпкости, лавровый лист, перец горошком чёрный и душистый, немного тмина для аромата, соль морская, и красное вино сухое – я добавил его, чтобы подчеркнуть запах. Не торопитесь, пусть раскроется слой за слоем, первый кусочек возьмите для пробы, второй – уже, чтобы ощутить вкус полностью. Пивка вам долить? Или сразу водочки принести, чтоб с бигосом подружиться?

– Доливай пиво, Шимон, кружки налей полные, и водки принеси – ту, бочковую, чтоб душу грела, не магазинную, – махнул рукой Войцеховский. – Виктор, беритесь за бигос, не стесняйтесь, берите ложкой смело, чтоб всего захватить. Это вам не ресторанная ерунда с крошечными порциями – это настоящая польская душа, зимой без него никуда, особенно после мороза. Горячий, сытный, с кислинкой и дымком. Я каждый раз его ем, как в первый.

Рябинин взял ложку, зачерпнул из горшка поглубже, стараясь захватить всего понемногу. Бигос был густым, почти как рагу, тёмно-коричневым от долгой варки, с блестящей поверхностью от жира и вина. На ложке оказались: соломка квашеной капусты; кусок копчёной с толстой шкуркой, потрескавшейся от копчения, и мраморными прожилками жира; ломтик охотничьей колбасы, плотный, тёмно-красный, с белыми вкраплениями жира и специями; волокна говядины, сероватые, распадающиеся; пара белых грибов, набухших, мясистых, с тёмными краями; черносливина, сморщенная, но сочная; морковные кубики, мягкие; луковые кольца. Он подул на ложку пару раз, чтоб не обжечься, и отправил в рот: сначала ударила кислинка капусты, свежая, винная, потом растёкся жир от свинины, шкурка хрустнула слегка, мясо было нежным и пропитанным; колбаса дала остроту чеснока и трав. Всё смешалось в сложный, многослойный вкус. Он оторвал кусок хлеба, и стало ещё вкуснее.

– Ого, Казимеж, это великолепно! Слушайте, в Англии мы стью варим по выходным – говядину режем кубиками, морковь кольцами, картошку покрупнее, лук, заливаем пивом или бульоном, тушим часа три в чугуне, добавляем ворчестерский соус, тимьян, но без вашей кислинки от квашеной капусты всё выходит не так вкусно. А здесь каждый кусок – как отдельная история. Согревает до костей, жир стекает приятно, и хочется ещё.

Он зачерпнул снова: на этот раз больше колбасы.

Войцеховский зачерпнул себе полную ложку, подул, попробовал и причмокнул одобрительно, вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Шимон мясо сам коптит, во дворе у него маленькая печка. Грибы свои сушит летом, он их в лесу под Варшавой собирает. Вы с водкой попробуйте обязательно, новый вкус открывается, как будто заново пробуете.

Шимон принёс рюмки – толстостенные, гранёные. Водка была прозрачная с лёгким золотистым оттенком от дубовой бочки, в которой настаивалась на хлебных корочках, изюме и травах. Войцеховский поднял рюмку.

– Ну, Виктор, за знакомство настоящее! И за вечера без этой чиновничьей суеты, когда можно просто посидеть, поесть и поговорить по-человечески.

Они чокнулись и выпили залпом. Водка пошла мягко, согрела горло и желудок. Рябинин закусил бигосом – ложка с капустой и черносливом: кислинка капусты с водкой заиграла ярче, сладость фрукта смягчила крепость, можжевельник добавил ягодной свежести.

– За здоровье, Казимеж! Водка – огонь, но не жжёт, хлебная, с изюминкой, лучше виски нашего. В Англии джин с тоником мы пьём летом, а зимой виски с содовой, но по-вашему душевнее, особенно с бигосом.

Расскажу вам про нашу еду – зимой в Манчестере любим готовить ланкаширское хотпот: баранину слоями с луком, картошкой, морковью, заливаем бульоном, сверху картофельные кружки, в духовке подержать часа два-три, чтоб корочка зарумянилась, а мясо разварилось. Добавляем розмарин, иногда устрицы копчёные для солёности. Или йоркширский пудинг к ростбифу – тесто жидкое, мы его в формочках горячих печём, и поливаем мясным соком. Но ваш бигос богаче, слоёв больше, это просто симфония. Расскажите о себе подробнее, Казимеж. Министерство иностранных дел – это ж не с университета сразу? Как вы туда попали, что вас зацепило в дипломатии?

Войцеховский взял себе ещё бигоса, выбирая говядину – постный кусок, но разваренный.

– О, длинная история, но расскажу. В Кракове я учился праву, на международном факультете. Слушал лекции по договорам, по истории дипломатии – от Вестфальского мира до Версаля. Профессора у нас были старые, многие были из Австро-Венгрии, рассказывали, как послы в Вене договаривались за кофе и штруделем. Мне понравилось всё это изучать. Не просто зубрить законы, а узнавать, как страны живут, торгуются, дружат или ссорятся. После университета у меня была стажировка в Вене, в консульстве – там я переводил бумаги, вёл протоколы, да стоял на приёмах с бокалом шампанского. Вернулся в Варшаву в двадцать пятом, начал работу младшим референтом по Восточной Европе – Чехия, Венгрия, Румыния. Занимался торговыми соглашениями: мы им уголь, они нам нефть или зерно. Потом повысили до советника по Западной Европе, туда уже входила Франция, Британия, Германия. Теперь сижу на переговорах, читаю телеграммы из Лондона, Парижа, Берлина. Интересно, Виктор, видишь большую картину, чем когда ты на низших должностях. Но устаёшь от бумаг и людей. Поэтому и бегу сюда, к Шимону, где нет протокола, только ложка и кружка. А вы, Виктор? У вас семейный бизнес или сами построили? Как вообще стали предпринимателем?

Рябинин кивнул, доставая грибы – крупные шляпки белых, с тёмными порами снизу, набухшие, сочные, с лесным ароматом, рядом лежал чернослив и свиное ребро.

– Мой путь проще, но тоже с детства. Отец имел маленькую фабрику в Манчестере – прядильную, станки были старые, паровые ещё. Я с десяти лет там крутился: носил мотки, считал нитки, машины чистил. Учился в техническом колледже – механика, химия красителей. После армии, в двадцать третьем, отец умер, и я взял дело в свои руки. Расширился: купил склады, начал ездить в Египет сам, покупать там длинноволокнистый хлопок, мако, для тонкой пряжи. Теперь пытаюсь увеличить экспорт. Бизнес – это моё призвание. А вот политика для меня – это, знаете ли, как иностранный язык: слова знаю, читаю газеты, но нюансы ускользают, не моё. Хотя вчера в клубе слышал разговоры – о новых кредитах, о фабриках. Вы в министерстве наверняка знаете, куда ветер дует. Но я не лезу в эти дела, Казимеж, я коммерсант, мне главное, чтоб хлопок продавался и был хорошего качества, и чтобы станки не стояли без дела.

Войцеховский отхлебнул пиво – светлое, с густой пеной и горчинкой хмеля, вытер рот салфеткой и взял колбасу с капустой.

– Понимаю вас отлично, Виктор. Бизнес должен быть вне политики, но в Европе сейчас всё переплетено. Возьмём Польшу – мы метаемся между Францией и Британией. Французы дают кредиты на армию, на пушки, на танки, но их интересы в колониях – Индокитай, Африка. Они помогают, но с оглядкой, не полностью. Британцы дают рынки сбыта для нашего угля, текстиля, сахара, флот у вас сильный, фунт стабильный. Я вот думаю на работе: лучше бы нам быть ближе к Британии. Ваш Болдуин обещает мир и стабильность в Европе, но мы-то видим, что Германия давит. Коридоры через Польшу хотят к Восточной Пруссии, земли старые вспоминают. Боюсь, Виктор, до открытой драки дойдёт, если мы с немцами не уладим все споры. А с другой стороны СССР – большевики, граница близко. Революцию свою экспортировать хотят, коминтерн работает, пропаганда в газетах, в профсоюзах. Два сильных соседа. Поэтому и думаю: Британия нам необходима как союзник. Французы хороши, но ненадёжны в кризисе.

Рябинин налил водки, выпил медленно, закусил хлебом с соусом и капустой.

– Слушайте, Казимеж, вы рисуете мрачную картину, но логичную. Я в Англии читал Times, там много пишут о европейской политике. Но я не эксперт, не слежу за нотами и договорами. Для меня главное – контракт подписан, хлопок пришёл, деньги поступили на счёт. Если будет война, то всё остановится – порты закроют, вагоны встанут. Надеюсь, дипломаты вроде вас всё уладят. А скажите честно: есть шанс, что Польша сблизится с Британией, как вы хотите? Или Франция держит вас крепко?

Войцеховский взял свиное ребро, откусил мясо от кости, кость положил на край миски.

– Шанс есть, но всё сложно. Французы наши давние союзники, дают кредиты на модернизацию армии. Бек, наш министр, с ними дружит, в Париж ездит довольно часто. Но если немцы полезут на нас, то кто поможет? Я бы не надеялся на французов в этом вопросе. Вообще, что-то мы о грустном начали говорить. Давайте бигос доедать, чтоб силы были. Ещё ложку, с морковкой и луком – сладость там отменная.

Рябинин улыбнулся.

– Вы правы, не будем о грустном на ночь. А на Рождество у вас что подают? Я вчера в клубе слышал о каких-то двенадцати блюдах, но не понял.

Войцеховский рассмеялся, отрезая хлеб – нож вошёл легко, корочка хрустнула, и налил себе пиво с избытком, и пена перелилась через край кружки.

– Двенадцать – это традиция, по апостолам. Начинаем с кутьи – это пшеница варёная с маком, мёдом, орехами, изюмом, в глиняной миске. Потом борщ свекольный, с ушками – это пельмешки мелкие. Тесто там тонкое, как бумага, начинка грибы белые жареные с луком, отварные и в борще плавают. Карп свежий, с рынка. Грибы маринованные отдельно, опята или подосиновики. Пироги с капустой и грибами, из слоёного теста. Компот из сухофруктов – груши, яблоки, чернослив, с корицей. Селёдка в сметане с луком. Бигос, конечно, на второй день, настоявшийся. И маковики – рулет с маком, орехами. Всё постное, без мяса, до полуночи. А у вас в Манчестере? Гусь, пудинг, что там ещё – расскажите, как готовите шаг за шагом.

Рябинин отхлебнул пиво.

– Гуся берём большого, килограммов на пять, потрошим, потом фаршируем: яблоки кислые режем дольками, чернослив без косточек, каштаны варёные очищенные, орехи грецкие рубленые, лук пассерованный, хлебные крошки, яйцо, соль, перец, мускат. Начиняем плотно, зашиваем, салом обмазываем снаружи, держим в духовке на противне, температура сначала высокая для корочки, потом убавляем, поливаем соком каждые полчаса, в идеале кожа хрустит, мясо сочное, а жир стекает. К нему йоркширский пудинг отдельно: мука, яйца, молоко, соль, печём в формочках, ждём, пока поднимется.

Шимон принёс пироги – большую тарелку, на ней было штук десять, дрожжевые, румяные, сверху надрезы, из которых поднимался пар, корочка золотистая, блестящая от яйца, внутри фарш: свинина рубленая с говядиной, лук пассерованный до прозрачности, перец чёрный, соль, немного бульона для сочности и майоран сушёный. Рябинин взял один горячий, разломил пополам – пар обдал лицо, сок брызнул на стол, фарш был серо-розовый, с луковыми нитями, ароматный, тесто было слоистое внутри.

– Ух, Казимеж, пирог – это как дополнение к бигосу! Корочка хрустит, как печенье, тесто воздушное.

Войцеховский оторвал кусок руками, засунул в рот целиком, жуя с удовольствием.

– Тесто ночь на опаре стояло, дрожжи живые, мука высший сорт с мельницы под Варшавой. Фарш Шимон сам крутит утром, мясо свежее берёт с рынка на Хале Мировской, добавляет смалец для нежности. О политике мы наговорились, хватит на сегодня! Расскажите лучше о Закопане – планируете ехать этой зимой? Лыжи, горы, что ещё?

– Собираюсь обязательно. Лыжи спусковые мне уже нахваливали, трассы на Каспровом Верхе, говорят, вид на долину там чудесный.

Они проговорили несколько часов. В полночь они встали из-за стола.

– Казимеж, спасибо вам огромное! Еда тут сказочная, а поговорили с вами, как будто всю жизнь друг друга знаем.

– И тебе, Виктор, спасибо! Ещё свидимся обязательно, не всю еду ещё попробовали и не обо всём поговорили. До следующего раза!

Рябинин вышел в ночь, сытый, тёплый от еды и водки. Варшава открывалась ему всё больше, а он обрастал знакомствами, которые намеревался удачно использовать.