Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 140 (всего у книги 174 страниц)

Моррисон поднял руку:

– И ещё один тактический момент. Черчилль. Он сейчас главный враг Болдуина, но может стать нашим главным врагом на выборах. Предлагаю сделать ему публичное предложение: пост министра обороны в правительстве национального спасения при условии полной поддержки нашей экономической и социальной программы. Он, конечно, откажется – но отказ будет зафиксирован в «Таймс» и «Геральд». Тогда мы скажем народу: «Даже мистер Черчилль понимает, что без социализма Британию не спасти – но он предпочитает остаться с лордами и банкирами». Это отобьёт у него часть рабочих сторонников в промышленных округах.

Бевин рассмеялся:

– Черчилль в лейбористском правительстве? Это будет зрелище покруче коронации! Но идея отличная. Пусть откажется публично – и мы повесим эту новость на каждом столбе от Джон-о’Гронтс до Лендс-Энда.

Эттли вернулся к столу и подвёл окончательный итог:

– Решено единогласно. Завтра в десять утра я созываю парламентскую фракцию и объявляю о создании Центрального избирательного комитета. Состав: Далтон – финансы и экономическая программа; Моррисон – организация кампании в Лондоне и на юго-востоке; Бевин – работа с профсоюзами и промышленным севером; Криппс – юридическая защита, манифест и национализация; Уилкинсон – женские организации, образование и здравоохранение; Гринвуд – Шотландия и внешняя политика. Я лично отвечаю за общую координацию и выступления. Манифест в нынешнем виде утверждаем. Основной лозунг кампании – три слова: «Работа. Мир. Социализм». С завтрашнего дня начинаем печатать плакаты, листовки, готовим радиовыступления. Через две недели собираем двадцатитысячный митинг в Альберт-холле. Через три недели манифест должен быть в каждом доме. Мы идём на выборы не как оппозиция. Мы идём как будущее правительство Великобритании на долгие годы.

Все встали. В 23:14 15 февраля 1937 года в Транспорт-хаусе было принято решение, которое через несколько месяцев должно было изменить ход британской истории.

* * *

Чартвелл, Кент, 15 февраля 1937 года, 23:11

Дождь со снегом хлестал по высоким окнам библиотеки, но внутри было тепло и тихо: два камина горели одновременно – большой в гостиной и маленький, но очень жаркий, в библиотеке. Дубовые панели стен отражали золотистые отблески пламени. На длинном столе у окна стояли серебряные канделябры с половинными свечами, но их не зажигали – достаточно было огня и двух настольных ламп с зелёными абажурами. Пахло старыми книгами, сигарным дымом и едва уловимо – лаком для мебели, которым накануне натирали лестницу.

Вдоль стен тянулись шкафы до потолка: внизу – толстые тома «Парламентских дебатов» Хэнсарда, выше – собрания сочинений Гиббона, Маколея, Карлейля в кожаных переплётах с золотым тиснением. На отдельной полке – все одиннадцать томов «Мальборо: его жизнь и время», написанные самим хозяином. На подставке – огромный глобус 1911 года: на нём ещё существовала Австро-Венгрия, Российская империя доходила до Тихого океана, а Африка была сплошь розовой. Рядом – бронзовая модель линкора «Dreadnought», подарок адмирала Фишера. На письменном столе были стопки писем, чернильница с серебряной крышкой в виде льва, две телефонные трубки (одна чёрная, одна кремовая), пачка «Players Navy Cut», коробка спичек с гербом палаты общин и пепельница из снаряда 18-дюймового орудия «Furious».

Черчилль сидел в глубоком кресле из красной кожи, ноги в тёплых шерстяных носках он держал ближе к камину. На нём был старый бордовый халат с шёлковым поясом, под которым виднелся воротник пижамы в синюю полоску. В правой руке у него была недокуренная сигара «Romeo y Julieta № 2», а в левой – бокал с остатками виски. Перед ним на низком столике лежала раскрытая папка, в которой были двадцать семь подписей под письмом с требованием отставки Болдуина.

Дверь библиотеки открылась без стука. Вошёл дворецкий Кроушоу в тёмном халате и мягких туфлях.

– Прошу прощения, сэр. Мистер Бернард Барух только что подъехал. Машина стоит у главного входа. Прикажете провести сюда или в гостиную?

Черчилль поднял голову, отложил сигару в пепельницу.

– Сюда, Кроушоу. И принеси чистый бокал, лёд и вторую бутылку «Black Label». Ту, что 12-летняя, из погреба № 3. И ещё одну коробку сигар. И скажи кухарке – если она не спит – пусть приготовит сэндвичи с ростбифом и горчицей. Мы можем проговорить до утра.

Кроушоу кивнул и исчез. Через три минуты дверь снова открылась, и вошёл Барух.

Он был в длинном тёмно-синем пальто с каракулевым воротником, мокром от осадков. Шляпу-котелок он держал в руке, с неё капало на ковёр. За ним шофёр внёс два чемодана: один большой, кожаный, другой маленький, металлический, с американскими таможенными пломбами. Барух махнул шофёру – тот поставил чемоданы у стены и вышел.

– Уинстон, старый разбойник! Ты всё ещё не спишь в полночь, как и тридцать лет назад, – громко сказал Барух, снимая пальто и бросая его на спинку кресла. – Я думал, англичане после десяти вечера уже пьют только молоко с печеньем.

Черчилль поднялся, подошёл, и они крепко обнялись. Потом отстранились и посмотрели друг на друга.

– Ты выглядишь так, будто только что сошёл с обложки «Fortune», а я – как старый медведь из своей берлоги, – проворчал Черчилль, указывая гостю на второе кресло у камина. – Садись. Кроушоу сейчас принесёт всё необходимое. Как дорога? Я слышал, на трассе под Тонбриджем завалы.

Барух сел, вытянул длинные ноги к огню и потёр ладони.

– Дорога отвратительная. Снег с дождём, видимость двадцать ярдов, мой шофёр два раза чуть не улетел в кювет. Но мы доехали. Потому что дело не ждёт ни дня. Я вылетел из Нью-Йорка позавчера, был в Париже вчера, сегодня утром – в посольстве на Гросвенор-сквер, а теперь вот здесь. И завтра в восемь утра я снова должен быть в Лондоне, а послезавтра – в Лиссабоне, потом домой. Так что слушай внимательно, потому что я скажу всё один раз и больше повторять не буду.

Кроушоу вошёл бесшумно, поставил на столик поднос: бутылку, два чистых бокала, ведёрко со льдом, серебряное блюдо с сэндвичами, горчицу в маленькой фарфоровой баночке, ещё одну коробку сигар. Поклонился и вышел.

Черчилль сам налил ему – щедро, почти до половины бокала.

– Пей. Это тебя согреет. А теперь говори. Что привело тебя через океан ко мне в такую погоду?

Барух взял бокал, отпил и одобрительно кивнул.

– Франклин Рузвельт передаёт тебе личный привет и говорит следующее, я цитирую дословно: «Передайте мистеру Черчиллю, что если бы я мог выбрать одного человека в Европе, которому я доверил бы судьбу западной цивилизации, это был бы он, и только он». Конец цитаты. Он читает все твои речи, Уинстон. Каждую. Он подчёркивает их красным карандашом. Он знает, что ты сказал 5 октября 1936 года в палате общин: «Если мы не начнём перевооружаться сейчас, мы будем вынуждены делать это позже под бомбами». Он знает, что ты был прав всегда – и в 1933-м, и в 1935-м, и когда предупреждал о Рейнской зоне.

Черчилль молча курил, глядя в огонь.

Барух продолжал:

– Мы знаем, что происходит в твоей партии. Двадцать семь подписей – это уже не бунт, это приговор Болдуину. Через две-три недели, максимум месяц, он уйдёт. Король позовёт сначала Чемберлена, но он не удержится – у него нет большинства. Потом позовёт тебя. И мы хотим, чтобы ты вошёл в Даунинг-стрит, 10 полностью готовым. Поэтому мы предлагаем тебе пакет поддержки, какого не было ни у одного британского премьера за всю историю.

Он открыл маленький металлический чемоданчик, достал толстую папку в тёмно-синей коже с золотым американским орлом.

– Слушай и запоминай. Первое. С момента твоего вступления в должность мы открываем тебе неофициальную кредитную линию на один миллиард долларов – да, ты не ослышался, миллиард – под полтора процента годовых на двадцать лет. Деньги пойдут через канадские банки и через мой личный фонд, чтобы Конгресс не мог их заблокировать. Эти деньги пойдут исключительно на перевооружение: авиация, радары, флот, танки.

Второе. Мы начинаем поставки уже с января 1938 года. Пятьсот тяжёлых бомбардировщиков «B-17» прямо с заводов «Boeing». Сто пятьдесят эсминцев нового типа мы построим для вас на американских верфях – под британским флагом, но с американскими экипажами до передачи. Станки – сколько попросишь. Мы уже договорились с «DuPont», «General Motors», «Westinghouse».

Третье. Пресса. С марта этого года вся крупная американская пресса будет писать о тебе как о единственном человеке, способном остановить Геринга. «New York Times», «Chicago Tribune», «Washington Post», сеть Херста – все. У нас уже готовы редакционные статьи на полгода вперёд. В Англии мы поможем Бивербруку, Ротермиру и Кэмроузу. Через три месяца ты не узнаешь себя в газетах – тебя будут называть «последним львом Британии».

Четвёртое. Когда придёт война – а она придёт, и ты это знаешь лучше меня, – мы будем рядом. Сначала – «наличные и перевозки», потом – всё остальное. Но только при одном условии: у власти должен быть ты, а не кто-то, кто снова начнёт торговаться с немцами за Чехословакию или Польшу.

Пятое. Личная гарантия президента: если Британия падёт – что маловероятно при тебе, – твоя семья, твои архивы, твои картины – всё будет вывезено в Канаду или в Штаты в течение сорока восьми часов. У нас уже есть план.

Барух закрыл папку и откинулся в кресле.

– Всё, что нужно от тебя – твоё слово. И подпись вот здесь, на этом листе. Это не договор, это письмо для меня лично. Оно останется у меня в сейфе в Нью-Йорке, и никто, кроме нас двоих и президента, его не увидит.

Черчилль долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, раздвинул тяжёлые шторы. За стеклом была сплошная белая мгла, дождь превратился в снег, и только верхушки деревьев были видны в свете фонаря.

– Бернард, ты знаешь, что я никогда не был американофилом в том смысле, в каком это слово понимают в моей партии. Я не люблю ваш «Новый курс», я не люблю ваши профсоюзы, я не люблю многие ваши методы. Но я люблю Британию. И я ненавижу Геринга больше, чем кто-либо. Поэтому я скажу тебе прямо: я согласен на всё, что ты предложил. Но при одном условии – и это условие жёсткое.

Барух поднял бровь.

– Говори.

– Никаких публичных обязательств до того, как я стану премьером. Никаких писем в газеты, никаких фотографий с американским послом, никаких намёков. Я войду в Даунинг-стрит как британский премьер, избранный британским парламентом, а не как человек Вашингтона. Когда я буду у власти – тогда мы будем говорить открыто. До того – всё остаётся между нами.

Барух улыбнулся.

– Уинстон, я знал, что ты это скажешь. Именно поэтому мы и выбрали тебя, а не кого-то другого. Согласны. Всё будет так, как ты хочешь.

Он достал из папки один лист – это была плотная кремовая бумага с водяными знаками Белого дома. На нём было всего четыре строки, напечатанные на машинке. Черчилль взял свою любимую авторучку «Onoto», подарок Клементины к пятидесятилетию, и подписал размашисто, с росчерком.

Потом протянул ручку Баруху. Тот подписал рядом.

Они чокнулись бокалами.

– За Британскую империю, – сказал Черчилль.

– За то, чтобы она пережила любую войну и осталась империей, – ответил Барух.

Они пили, ели сэндвичи, курили сигары и говорили до половины пятого утра. Обо всём: о том, как Барух в 1918-м уговаривал Вильсона не подписывать Версальский договор в таком виде; о том, как Черчилль в 1931-м предупреждал о золотом стандарте; о том, что будет, если к власти придут лейбористы.

– Они не придут, – твёрдо сказал Барух в начале пятого. – У нас есть способы. Если понадобится – мы устроим финансовый кризис в Сити за неделю до выборов. Если понадобится – купим половину палаты лордов. Но главное – ты будешь готов.

Черчилль только кивнул. Он уже знал, что всё решено.

В 4:47 утра Барух поднялся и надел пальто. У двери они обнялись в последний раз.

– До встречи на Даунинг-стрит, премьер-министр, – тихо сказал Барух.

– До встречи, старый друг, – ответил Черчилль.

Машина уехала в предрассветной мгле. Черчилль вернулся в библиотеку, налил себе последний бокал, сел у догорающего камина и смотрел на угли до тех пор, пока первые лучи солнца не пробились сквозь шторы.

Глава 15

20 февраля 1937 года, Кремль, 19:40

Лампа с зелёным абажуром освещала стол, на котором стояла нетронутая чашка остывшего чая, лежали три толстые папки, свежие шифровки из Берлина, Мадрида и Вашингтона и большая карта, на которой тонким красным карандашом были проведены новые линии: от Баку до Праги, от Гибралтара до Валенсии и от Нью-Йорка до Лондона.

Сергей закрыл последнюю страницу отчёта по польским каналам, аккуратно положил её сверху стопки и посмотрел на настенные часы. Стрелка только-только подошла к сорока минутам. Он нажал кнопку звонка под столом – лёгкий, почти неслышный сигнал в приёмной.

Через минуту в дверь постучали два раза.

– Войдите.

Молотов и Судоплатов вошли одновременно. Молотов сразу снял тёмно-серое пальто, повесил на вешалку у двери, достал из портфеля две толстые папки – одну синюю из НКИД, другую зелёную с грифом «Совершенно секретно». Судоплатов держал одну, но самую тяжёлую, с красной диагональной полосой и надписью «Иностранный отдел ОГПУ».

Оба поздоровались коротко и сели напротив.

Сергей не стал тратить время на церемонии. Он знал, что времени мало. Он обратился к Судоплатову:

– Павел Анатольевич, начинайте с Германии. Полный доклад. Хочу услышать всё, что у нас есть на сегодняшний вечер.

Судоплатов открыл папку, разложил листы перед собой, но говорил по памяти, лишь иногда бросая взгляд на даты и имена.

– Германия на 20 февраля 1937 года. Власть рейхсканцлера Германа Геринга остаётся абсолютно прочной. Никаких признаков серьёзного внутреннего кризиса нет. Промышленный подъём продолжается: безработица практически ликвидирована, заказы на вооружение распределены между всеми крупными концернами, валютные поступления от экспорта растут.

10 февраля Геринг лично подписал указ о возвращении Фрицу Тиссену всех акций концерна «Ферейнигте Штальверке», конфискованных ещё в тридцать четвёртом году. 12 февраля Густав Крупп фон Болен унд Гальбахтянул личное письмо от рейхсканцлера с подтверждением заказа на тысячу двести танков Pz.IV с оплатой золотом из резервов рейхсбанка и премией за каждый танк, сданный досрочно.

15 февраля аналогичные письма получили Флик, «Рейнметалл-Борзиг», «Маннесманн» и «ИГ Фарбен». Все контракты долгосрочные, цены фиксированные, но очень выгодные, с премиями за перевыполнение. Крупный капитал полностью доволен и не проявляет ни малейшего недовольства.

Однако в военной среде накопилось заметное, хотя пока скрытое, недовольство. Оно не перешло в открытую оппозицию, но уже оформилось в закрытых разговорах. Источники из Абвера, из штаба ОКВ и из ближайшего окружения начальника генштаба сухопутных войск генерал-полковника Людвига Бека передают одно и то же.

Генералы считают, что темп перевооружения слишком высок, сырьевые и валютные резервы не позволяют вести длительную войну или выдержать длительную блокаду больше шести-девяти месяцев. Они опасаются повторения ноября 1918 года, если рейхсканцлер полезет в большую внешнеполитическую авантюру раньше времени.

Самые часто упоминаемые имена: Людвиг Бек, начальник генштаба сухопутных войск, Эрвин фон Вицлебен, командующий 3-м военным округом (Берлин), Эрих Хёпнер, командующий 1-й лёгкой дивизией, Курт фон Хаммерштейн-Экворд, отставной, но сохраняющий огромное влияние в офицерской среде.

Адмирал Канарис ведёт с ними регулярные закрытые беседы. Последняя встреча, о которой мы знаем точно, состоялась 17 февраля в Потсдаме в частном доме на Ванзее. Присутствовали Канарис, Вицлебен, Хёпнер и ещё один офицер генштаба – полковник Ханс Остер. Обсуждался вопрос о «восстановлении конституционного порядка» в случае, если Геринг совершит явную внешнеполитическую ошибку.

Сергей прервал Судоплатова:

– Что именно они считают «явной ошибкой»?

– Любое резкое действие без подготовки. Попытка аншлюса Австрии раньше конца тридцать восьмого года, ультиматум Чехословакии по Судетам до осени тридцать седьмого или открытый конфликт с британским флотом из-за колоний или торговых путей.

– То есть армия и Абвер готовятся, но не торопятся?

– Именно. Они ждут, пока сам рейхсканцлер даст повод. Тогда можно будет действовать быстро и без большого кровопролития.

Сергей кивнул и показал на карту.

– Испания. Полная картина. Расскажите, что сейчас там происходит и какая обстановка.

Судоплатов перевернул пачку листов.

– Для нас крайне тяжёлая ситуация развернулась на море. С 3 января 1937 года британский Средиземноморский флот установил три сплошные линии контроля.

Первая линия – Гибралтарский пролив: тяжёлые крейсера «Девоншир» и «Лондон», шесть эсминцев типа «Трайбл».

Вторая линия – район Малаги и Альмерии: лёгкий крейсер «Эмеральд», французские эсминцы «Тигр» и «Леопард» по двусторонней договорённости.

Третья линия – Балеарские острова: крейсер «Галатея» и республиканские траулеры под британским командованием.

Все суда под советским флагом досматриваются обязательно. Полный список задержанных и конфискованных за январь-февраль: 11 января – теплоход «Комсомолец», порт приписки Одесса, отпущен пустым после досмотра; 19 января – сухогруз «Курск», груз конфискован; 2 февраля – теплоход «Тимирязев», груз конфискован; 8 февраля – сухогруз «Нева», отпущен пустым; 14 февраля – теплоход «Кубань», 4200 тонн – 120 танков Т-26, 8 тысяч 76-мм снарядов, 1,2 миллиона винтовочных патронов – конфискован, стоит в Гибралтаре под охраной крейсера «Девоншир».

Французская сухопутная граница закрыта наглухо с 10 февраля личным распоряжением Леона Блюма. Не дают провозить даже медикаменты и продовольствие.

Франко тоже ничего не получает. Немцы отозвали легион «Кондор» почти полностью к 27 января – осталось 42 инструктора и 18 самолётов. Итальянцы ушли 2 февраля, забрав 48 тысяч человек, 720 орудий, 160 танков CV-33. Салазар после беседы с британским послом сэром Уильямом Сиднеем 11 февраля закрыл все порты. Последнее итальянское судно «Калабрия» развернули в Лиссабоне.

Обе стороны дерутся остатками и трофеями. Республиканцы держат 62 % территории, Франко – 38 %. К 1 мая обе армии будут небоеспособны без внешней помощи.

Сергей покачал головой и спросил:

– Что планируют Лондон и Париж?

– План уже проработан. В апреле-мае они вводят совместный «миротворческий корпус» – около сорока тысяч человек под командованием французского генерала Жоржа. Навязывают компромиссное правительство – либо Хиль-Роблес, либо Индалесио Прието. Коммунистов выгоняют из кабинета в первую очередь. Испания становится нейтральной буферной зоной минимум до 1940 года.

– Что с нашими людьми?

– 214 военных советников остаются до 1 апреля. Потом выводим через Францию под видом корреспондентов «Правды», ТАСС и врачей Красного Креста. Интербригады в количестве одиннадцати тысяч человек – выводим в марте малыми группами через Пиренеи. Всё тяжёлое оружие оставляем республиканскому командованию.

Сергей кивнул.

– Вячеслав Михайлович, ваша очередь. США и Британия. Всё по порядку, с датами, именами и цифрами.

Молотов открыл свою папку, достал пачку листов, скреплённых скрепкой.

– Соединённые Штаты. С 10 февраля в Нью-Йорке работает неформальный комитет под председательством Нельсона Олдрича Рокфеллера-младшего. В него входят представители «Чейз Манхэттен бэнк», «Нэшнл Сити бэнк», «Дженерал электрик», «Дюпон де Немур», «Стандард ойл Нью-Джерси», «Юнайтед Стейтс стил». 17 февраля к ним официально присоединился Бернард Маннес Барух.

На закрытом ужине в отеле «Уолдорф-Астория» было принято единогласное решение начать открытую кампанию за изменение закона о нейтралитете по формуле «cash-and-carry» – оружие и стратегические материалы только за наличные доллары и только с доставкой на судах покупателя. Рузвельт дал негласное добро. На днях он принял Баруха в Белом доме. После этого Барух вылетел в Лондон через Нью-Йорк и аэропорт Шеннон.

Сергей поднял ладонь.

– Что именно он вёз Черчиллю?

– У него было замечено два чемодана. Сопровождал его сотрудник службы безопасности посольства США в Лондоне. Содержимое неизвестно, но по косвенным данным – это либо крупная сумма наличными, либо, что вероятнее, письменные финансовые гарантии и план кредитной линии на перевооружение.

– Встреча состоялась?

– Да. Барух прибыл в Чартвелл поздно вечером, а уехал рано утром. На следующий день появилось открытое письмо двадцати семи консервативных депутатов с требованием немедленной отставки Стэнли Болдуина. Подписанты – лорд Дерби, сэр Генри Кейзмент, Уильям Уир-младший, лорд Инверфорт и другие – все связаны с тяжёлой промышленностью и судостроением.

Сергей уточнил:

– То есть американский капитал ставит только на Черчилля?

– Исключительно. С недавних пор вся крупная американская пресса работает в унисон. «Нью-Йорк Таймс» вышла с передовицей «Один человек, который может спасти Европу» – и фото Черчилля на всю первую полосу. На следующий день то же самое в «Чикаго Трибьюн», дальше – в «Вашингтон Пост». Сеть Херста дала указание всем своим газетам писать про Черчилля. В Лондоне лорд Бивербрук, лорд Ротермир и лорд Кэмроуз получили прямые указания из Нью-Йорка – кампания против Болдуина и за Черчилля начинается с понедельника.

– А лейбористы?

– Лейбористы готовятся к досрочным выборам и рассчитывают на абсолютное большинство. Король через своих людей уже спрашивал Эттли, готово ли лейбористское правительство взять власть в мае-июне.

Сергей спросил прямо:

– Как думаешь, Вячеслав Михайлович, кто победит – Черчилль или Эттли?

Молотов ответил без колебаний:

– Черчилль. Тут я уверен. Американский и британский крупный капитал не допустят победы лейбористов. У них есть рычаги: Сити может устроить кризис фунта за неделю до выборов, Бивербрук и Ротермир контролируют шестьдесят процентов тиража, палата лордов заблокирует любой социалистический законопроект. К июлю-августу премьером будет Черчилль.

Сергей встал, подошёл к карте, долго смотрел на неё, потом вернулся и сел.

– Итог. Англосаксы объединяются, ставят на Черчилля, создают единый экономический и дипломатический блок. Геринг остаётся главным раздражителем на континенте, но и главным фактором нестабильности для Польши и Чехословакии. Наша задача на 1937 год – выиграть время, не дать им окончательно договориться и не дать Герингу повода для резких движений.

Он взял большой чистый лист и начал писать крупными буквами, одновременно диктуя:

– Директивы на 1937 год.

По Германии. С первого марта активировать все имеющиеся каналы в Абвере, ОКВ и генштабе сухопутных войск. Передать через проверенных людей одно и то же сообщение: Советский Союз заинтересован в сохранении европейского статус-кво в течение 1937–1938 годов и готов к неофициальным консультациям с любым германским правительством, которое разделяет эту позицию. Никаких конкретных обязательств, только намёк. Цель – дать генералам понять, что у них есть альтернатива Герингу, если тот полезет в авантюру.

По Испании. С первого марта прекратить все прямые морские поставки под советским флагом. Полностью перейти на мексиканский маршрут через президента Ласаро Карденаса. Первый транспорт «Сьюдад де Мехико» выходит двадцать восьмого марта под мексиканским флагом. Груз – сто двадцать танков, пятьдесят самолётов, восемьсот тонн боеприпасов. Одновременно подготовить полный вывод всех военных советников и основных сил интербригад к первому июня 1937 года. Оружие оставляем республиканцам.

По Соединённым Штатам. Максимально затянуть принятие закона «cash-and-carry». Через Амторг разместить срочные заказы на станки, оборудование и технологии на двести миллионов долларов с поставкой до конца года. Через наши каналы в профсоюзах и прессе развернуть кампанию «Америка прежде всего». Цель – отложить изменение закона хотя бы до января тридцать восьмого года.

По Великобритании. Подготовить план экономического давления на случай прихода Черчилля. С первого августа прекратить экспорт нефти, марганцевой руды, леса-кругляка, платины и апатитов. Все контракты перенести в другие страны.

По Польше и Чехословакии. С первого марта начать неофициальные поставки через Румынию, Югославию, Грецию и Турцию. Нефть по три доллара восемьдесят центов за баррель, чёрный прокат по внутренним ценам, станки со скидкой тридцать-тридцать пять процентов. Без единого официального документа, только через доверенных людей. Цель – привязать их экономику к нам до конца года.

Он отложил лист и посмотрел на обоих.

– Всё это превращаете в директивы к двадцать пятому февраля. Каждый отвечает за свой участок работы в разведке и дипломатии. Остальное я поручу Микояну и Шапошникову. Докладывать мне каждую субботу в десять утра. Никаких отсрочек.

Молотов и Судоплатов встали.

– Будет исполнено, Иосиф Виссарионович.

Они вышли. Дверь закрылась.

Сергей остался один. Подошёл к карте, взял красный карандаш и обвёл жирным кругом весь 1937 год на настольном календаре. Потом взял синий карандаш и написал крупно одно слово:

«ВРЕМЯ».

Потом вернулся к столу, открыл нижний ящик, достал толстую папку и написал на обложке:

«1937 год. Главная задача – не допустить большой войны в Европе в ближайшие годы и не дать усилиться англосаксам. Всё остальное подчинено этой задаче».

За окном падал густой мокрый снег. Совещание длилось несколько часов. Москва уже спала. А в кабинете вождя работа продолжалась.

* * *

Двадцать седьмого февраля 1937 года в Токио уже пахло весной. Снег на тротуарах превратился в серую кашу, с крыш капало, над Гиндзой плыл слабый запах первых жареных каштанов и цветочных лотков. В редакции «Асахи симбун» было шумно, как всегда перед сдачей номера: младшие репортёры бегали с гранками, линотипы внизу стучали без перерыва, корректоры вычитывали материалы о забастовке на заводах Мицубиси и о том, что императорский двор объявил дополнительные приёмы к Новому году по лунному календарю.

Кэндзи Ямада сидел в своём кабинете с открытым окном.

На столе лежали стопки писем читателей, отчёты из Осаки, пачка «Голден Бат» и толстый блокнот в кожаной обложке.

Телефон на столе резко зазвонил. На номер главного редактора звонки поступали не так часто. Кэндзи поднял трубку.

– Ямада слушает.

В трубке повисла короткая пауза, затем спокойный мужской голос сказал:

– Господин Ямада, добрый день. Мне нужно встретиться с вами сегодня же. У меня есть новость, о которой вы узнаете первым из всех журналистов Токио.

Кэндзи закурил сигарету и выпустил дым в открытое окно.

– С кем я говорю?

– Имя сейчас не важно. Важнее то, что я вам скажу.

– Я не встречаюсь с людьми, которых не знаю. Время сейчас непростое, знаете ли.

Он услышал короткий вздох на том конце провода.

– Если вы опасаетесь, выберите место сами. Но встретиться надо сегодня. До вечера всё изменится.

Кэндзи посмотрел на настенные часы. Было без двадцати три.

– Хорошо. Встречаемся через час. Забегаловка «Исея» на Гиндзе, второй этаж, столик у окна с видом на улицу.

– Хорошо. Буду там.

– Как я вас узнаю?

– Я сам подойду к вам. Вас в Токио все знают в лицо, Ямада-сан.

Трубка щёлкнула. Кэндзи положил её, докурил сигарету и бросил окурок в пепельницу. «Исея» было подходящим местом: многолюдно, второй этаж даёт обзор, официанты не прислушиваются. Он взял портфель, сунул туда блокнот и пару карандашей, надел тёмное пальто и вышел из кабинета.

– Такада-кун, – сказал он секретарю, – я ушёл по делу. Если будут звонить из министерства – меня нет до завтра. Хотя я могу вернуться в редакцию. Но всё равно говори, что все вопросы завтра.

– Понял вас, Ямада-сан.

На улице было сыро и по-весеннему тепло. Кэндзи пошёл пешком, не торопясь, поглядывая по сторонам. Трамваи звенели, школьницы в матросках бежали с уроков, в витринах уже висели бумажные сакуры. Он дошёл до «Исеи», поднялся на второй этаж, занял столик у окна, заказал зелёный чай и якисобу без мяса. Официант принёс еду быстро. Кэндзи ел медленно, наблюдая за улицей.

Ровно в назначенное время к столику подошёл мужчина лет сорока пяти. На нём был тёмно-серый костюм европейского покроя, хорошо сшитый, пальто было перекинуто через руку, а шляпу он держал в руке. Лицо мужчины было интеллигентное, он носил очки в тонкой оправе. Он поклонился коротко и сел напротив.

– Танака Хидэо, – представился он. – До тридцатого года я служил в армии, службу закончил майором. Потом ушёл в отставку по состоянию здоровья, теперь работаю в токийской мэрии, в отделе городской планировки. Но у меня остались связи с моими друзьями по армии. Многие из них работают в Генштабе, а некоторые – в правительстве.

Кэндзи кивнул и отложил палочки.

– Говорите, зачем вы меня позвали и что хотели сообщить.

Танака сложил руки на столе и заговорил тихо:

– Сегодня ночью в Токио прошла большая чистка. Арестованы десятки человек. Высокие чины армии, несколько гражданских чиновников… и премьер-министр Хирота Коки лично. Его взяли в резиденции в три часа ночи. Без шума.

Кэндзи медленно поставил чашку.

– Хирота арестован?

– Да. Официально объявят, что он «внезапно заболел» и находится под наблюдением врачей. Завтра-послезавтра.

– Но Хирота и генерал Накамура везде появлялись вместе.

Танака кивнул.

– Именно поэтому и взяли. Накамура убирает всех, кто мог стать ему конкурентом. Хирота в последнее время вёл свою игру: считал, что после того, как Накамура нейтрализовал самых ярых милитаристов, теперь можно отодвинуть и самого Накамуру. Хирота уже подбирал людей для нового кабинета, где главным был бы он, а армия осталась бы на втором плане. Вёл переговоры и с умеренными генералами, и с американским посольством. Накамура решил, что с него хватит.

– Но они оба хотели одного – союза с Америкой, верно?

– Совершенно верно. И Хирота, и Накамура готовы были открыть рынки, сократить флот, пойти на уступки. Разница только в том, кто будет сидеть в кресле премьера и держать власть. Хирота своей армии не имел, поэтому пытался лавировать. Накамура лавировать не стал – ударил первым.

Кэндзи откинулся на спинку стула.

– У вас есть доказательства?

Танака развёл руками.

– Документов об арестах у меня, конечно, нет и не будет. Поверьте мне на слово. Завтра к вечеру об этом и так напишут все газеты Токио. Вопрос только в том, кто напишет первым. Если вы промедлите – первыми будут «Майнити» или «Ёмиури». Кто-то из арестованных уже начал говорить, кто-то из военных проболтается. К утру половина чиновников будет знать. К обеду – весь город.

Он наклонился чуть ближе.

– Через три-четыре дня император поручит Накамуре сформировать правительство. Накамура станет премьер-министром. Говорят, он хочет занять должность на год, может чуть больше – пока не подготовит надёжного преемника. После сегодняшней ночи он – единственный человек, который решает всё в этой стране.