Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 142 (всего у книги 174 страниц)

Ровно через два часа и семь минут дежурный офицер доложил:

– К главному входу подъехал гражданский «Isotta-Fraschini» серого цвета. За рулём шофёр-абиссинец, пассажир один. Белый. Просит личной аудиенции у вашего сиятельства.

– Обыскали?

– Дважды. До нижнего белья. Ничего не нашли. Даже зажигалки.

– Пропустите. И чтобы ни одна душа не входила в кабинет, пока я не позвоню.

Человек вошёл в кабинет. Это был мужчина лет пятидесяти – пятидесяти двух, высокий, широкоплечий, с седеющими висками и лёгкой сединой в аккуратно подстриженной бороде. Костюм был тёмно-синий, явно сшитый в Нью-Йорке или Чикаго – ткань была мягкая, дорогая, галстук был с бриллиантовой булавкой в виде подковы, а на пальце тяжёлый золотой перстень с печаткой. Лицо открытое, сицилийское: высокий лоб, орлиный нос, глаза тёмно-карие, почти чёрные.

Он поклонился – не слишком низко, но с уважением.

– Ваше сиятельство, – сказал он по-сицилийски, с мягким палермитанским акцентом, который никуда не делся за десятилетия жизни в другой стране. – Дон Лоренцо Адриано ди Монтальто, князь ди Кальтаниссетта, маршал Италии, вице-король Абиссинии… Для меня огромная честь наконец увидеть вас лично. Меня зовут Сальваторе Лукано. Я из Бруклина. Тридцать два года, как я покинул наш остров, но кровь, как говорится, не вода. Я так и остался сицилийцем.

Лоренцо кивнул, указал на глубокое кожаное кресло напротив стола.

– Садитесь, дон Сальваторе. Я рад встретить земляка. Чем обязан такому визиту?

Лукано сел, не торопясь достал из внутреннего кармана золотой портсигар, открыл и предложил сигару. Лоренцо отказался – он курил только свои сигареты.

– Я представляю людей, – начал Лукано, закуривая сам, – которым вы очень интересны. Прямо и лично. Люди серьёзные. Из-за океана. Если точнее – из Соединённых Штатов.

Лоренцо поднял бровь.

– Я маршал Италии, вице-король колонии и подданный Его Величества короля Виктора Эммануила Третьего. Всё, что я делаю, проходит через Рим. Если ваши люди хотят что-то официальное – пусть идут в министерство колоний или в посольство в Вашингтоне.

Лукано улыбнулся шире и выпустил дым к потолку.

– Мы не предлагаем вам ничего официального, ваше сиятельство. И не просим предавать короля или дуче… пока. Мы предлагаем сотрудничество. Частное. Очень выгодное. И защиту. Такую защиту, какой в Риме у вас никогда не будет.

Он достал из портфеля фотографию и положил на стол. На снимке – Лоренцо в парадной форме на приёме в Палаццо Венеция, рядом Муссолини и король. Снимок был сделан во время короткой поездки Лоренцо в Рим.

– Мы следим за вами давно, – продолжал Лукано. – Вы умный человек. Вы понимаете, что эта авантюра в Абиссинии – большая ошибка. Лига Наций наложила санкции, Британия и Франция точат зубы, американцы официально вас не признают. Рано или поздно всё это рухнет. И когда рухнет – те, кто сегодня на вершине, окажутся под трибуналом. Или хуже.

Лоренцо молчал, глядя на фотографию.

– Мы предлагаем вам выход, – сказал Лукано. – И вход. В другой мир. Где вас будут уважать больше, чем здесь. И платить больше. Намного больше.

– Конкретно, – коротко сказал Лоренцо.

– Конкретно – нам нужна информация. Маршруты конвоев с золотом и платиной. Склады боеприпасов. Планы строительства новых дорог и аэродромов. Кто из расов лоялен, а кто уже договаривается с англичанами. Кто из ваших офицеров готов думать о завтрашнем дне. Всё это стоит денег. Очень больших денег. И когда придёт время – мы вытащим вас отсюда. Куда захотите. С семьёй.

Лоренцо взял фотографию, повертел в руках и положил обратно.

– Я не мальчик, дон Сальваторе. Я знаю цену таким предложениям. И знаю, что бывает с теми, кто их принимает.

– Бывает по-разному, – ответил Лукано спокойно. – С теми, кто работает на Лондон – да, некоторые плохо кончают. С теми, кто работает на нас – живут долго и богато. У нас другие методы. И другие возможности. Такие возможности, которых нет ни у кого в мире.

Он сделал паузу, глядя Лоренцо прямо в глаза.

– Вы не фашист, ваше сиятельство. Вы аристократ. Вы солдат старой школы. Вас заставили надеть эту чёрную рубашку, но она вам не по размеру. Вы здесь не ради «нового римского величия». Вы здесь потому, что так приказали. И потому, что здесь можно было стать почти королём. Мы предлагаем вам стать королём по-настоящему. Без Рима за спиной.

Лоренцо встал, подошёл к окну, посмотрел на двор. Там как раз проходила колонна грузовиков с новыми поселенцами из Калабрии – он часто наблюдал эти усталые лица, детей на руках у матерей, чемоданы, связанные верёвками.

– Допустим, я заинтересуюсь, – сказал он, не оборачиваясь. – Что дальше?

– Дальше будет первый шаг доверия. Скоро с вами свяжется человек, которого вы точно знаете. По газетам. Очень влиятельный человек. Он подтвердит, что мы не шутники. Но говорить с ним отсюда нельзя. Телефоны могут прослушиваться. Даже ваши.

Лукано достал из кармана небольшой сложенный листок и положил на стол.

– Вот номер. Позвоните лучше сами, когда будете в абсолютно безопасном месте. И тогда вы убедитесь, что всё серьёзно.

Лоренцо обернулся, подошёл к столу, взял листок, посмотрел на цифры и спрятал во внутренний карман кителя.

– Я подумаю, – сказал он.

Лукано поднялся и поклонился.

– Думайте, маршал. Но не слишком долго. В Африке время идёт быстрее, чем в Европе. И когда часы пробьют – выбирать сторону будет уже поздно.

Он вышел. Дверь закрылась почти без звука.

Лоренцо остался один. Он подошёл к сейфу, открыл его, достал бутылку старой граппы «Nonino» и налил себе почти полный стакан. Выпил медленно, глядя в окно. Потом достал из кармана листок, ещё раз посмотрел на номер и положил в потайной ящик стола – тот, ключ от которого был только у него.

Он знал, что это начало. Начало новой жизни. Или конец старой.

За окном караульные снова сменились. Новые аскари в зелёных фесках прошли по двору. Лоренцо смотрел на них и думал: сколько из этих людей доживёт до следующего года? И сколько из тех, кто сегодня отдаёт ему честь, будет стрелять ему в спину, когда прикажет Рим.

Он вернулся за стол, взял чистый лист бумаги и начал писать приказ о усилении патрулей на дорогах в провинцию Волло. Писал медленно и аккуратно. Как будто ничего не произошло.

Но в голове уже крутились цифры телефона, который он наберёт. Не сегодня. Не завтра. Но скоро.

Очень скоро.

Потому что дон Сальваторе Лукано был прав в одном: часы действительно тикали. И стрелка уже давно прошла полночь.

Глава 18

Бургос, 10 марта 1937 года.

Штаб-квартира Главного командования национальных сил занимала бывший епископский дворец на площади Санта-Мария. Утро выдалось холодным, но ясным; сквозь высокие окна кабинета Франко падали прямые полосы солнца, отражаясь от полированных досок паркета и от латунных приборов на столе.

Капитан Хуан Пако де Льяно-и-Кеведо, один из младших адъютантов, вошёл в приёмную ровно в восемь тридцать, как и каждый день. На нём была новенькая полевая форма цвета хаки, начищенные сапоги, на боку висела кожаная сумка для корреспонденции. В сумке лежало двенадцать писем и три пакета, доставленных ночным курьером из Саламанки и Севильи. Самое толстое из них, плотный конверт из грубой серой бумаги, было адресовано лично «Его Превосходительству генералу дону Франсиско Франко Баамонде». Обратный адрес – «Полковник Хосе Эухенио Гармендиа, штаб Северной армии, Витория».

Капитан Пако де Льяно знал порядок. Всё, что предназначалось лично генералу, проходило через его руки. Он положил остальные письма на поднос секретаря, а толстый конверт взял с собой в небольшую комнату рядом, где стоял простой деревянный стол и лампа с зелёным абажуром. Там же лежали ножницы, лупа и тонкий стилет для вскрытия подозрительных отправлений.

Он положил конверт на стол, осмотрел печати – три красные сургучные капли с оттиском герба корпуса войск басков. Печати были целы. Бумага плотная, но не слишком. Никаких утолщений, никаких подозрительных швов. Он всё-таки решил вскрыть письмо аккуратно, как его учили: надрезал по верхнему краю стилетом, медленно, миллиметр за миллиметром.

Когда лезвие дошло до середины, конверт взорвался.

Взрыв был коротким и резким, как хлопок пробки из бутылки шампанского, но в десять раз громче. Пламя вырвалось вверх и в стороны, обжигая лицо и грудь капитана. Внутри конверта оказалась плоская металлическая коробочка с начинкой из толчёного стекла, гвоздей и нескольких граммов пироксилина. Большая часть заряда ушла в правую руку Пако де Льяно, державшую стилет.

Рукав формы разорвало мгновенно. Кисть исчезла, оставив рваный обрубок предплечья, из которого хлестала кровь. Капитан упал на колени, потом завалился на бок. Кровь заливала паркет широкой тёмной лужей. Он закричал один раз – коротко, хрипло, больше от неожиданности, чем от боли, потому что боль пришла позже, через секунду, накатывая огромной волной.

Дверь распахнулась. Вбежали два офицера охраны, за ними – сержант и ординарец. Кто-то крикнул: «Врача! Скорее врача!» Кто-то бросился к телефону. Пако де Льяно лежал на боку, прижимая обрубок к груди, кровь текла между пальцев оставшейся руки, собираясь в лужу под ним. Он ещё был в сознании, глаза были широко открыты, губы шевелились.

Через три минуты его уже несли на носилках вниз, в подвал, где был оборудован лазарет. Кровь капала с носилок на ступени. Кто-то успел перевязать обрубок жгутом из ремня.

Франко узнал о случившемся через семь минут. Он как раз закончил утренний доклад с начальником штаба и пил кофе из маленькой чашки, когда в дверь постучали. Вошёл полковник Мартинес Ангуло, он был весь бледный.

– Монсеньор, покушение. Письмо с взрывчаткой. Капитан Пако де Льяно… рука…

Франко поставил чашку на блюдце. Он встал, подошёл к окну, посмотрел во двор, где уже суетились солдаты и санитары.

– Он жив?

– Пока да. Врач сказал, что он потерял много крови, но выживет. Если инфекции не будет.

– Кто прислал письмо?

– Гармендиа, Северная армия. Но он клянётся, что ничего не посылал. Конверт подбросили вместо настоящего.

Франко кивнул. Он ожидал чего-то подобного уже давно. После того как взорвали руководство компартии, он усилил охрану, понимая, что будет возмездие, но знал, что и до него доберутся, если сильно захотят, какие бы меры предосторожности он ни принимал. Это был просто вопрос времени.

Он вернулся к столу, сел, взял чистый лист бумаги и написал короткую записку начальнику контрразведки: «Усилить проверку всей корреспонденции. Двойной контроль. Немедленно». Потом позвонил в лазарет, справился о состоянии капитана. Ему сказали: «Операция ещё идёт. Ампутировали руку выше локтя. Температура поднимается».

Вторая половина дня прошла в обычных делах. Франко принял делегацию фалангистов из Вальядолида, подписал приказ о передислокации марокканских частей к Теруэлю, выслушал неутешительный доклад о запасах горючего (хватит на две недели интенсивных боёв, не больше). Блокада душила. Немцы ушли, итальянцы ушли, португальские порты были теперь закрыты. Последний конвой с боеприпасами пришёл ещё в декабре. Теперь воевали тем, что успели захватить у республиканцев, и тем, что осталось на складах.

В семнадцать двадцать пять зазвонил телефон. Трубку взял адъютант, послушал секунду и прикрыл ладонью микрофон.

– Монсеньор, Лиссабон. Лично сеньор Салазар.

Франко взял трубку.

– Алё? Да, Антониу, слушаю вас.

Голос в трубке был спокойный, чуть хрипловатый, как всегда.

– Франсиско, добрый вечер. Надеюсь, не слишком отвлекаю.

– Нет, всё в порядке. Что-то случилось?

– Я только что закончил беседу с американским послом. Это был долгий разговор. Они очень обеспокоены. Ситуация, как они говорят, выходит из-под контроля. Британцы и французы готовят интервенцию, но американцы не хотят, чтобы Испания стала местом постоянной войны. Они предлагают выход.

– Какой именно?

– Вы уезжаете. В Португалию. Я готов принять вас в любое время. С семьёй, со штабом, с кем сочтёте нужным. Официально вы выедете на лечение, на отдых. Фактически – чтобы сохранить вам жизнь и сохранить возможность вернуться позже, когда всё уляжется. Они гарантируют нейтралитет, если вы уедете добровольно.

Франко помолчал. Он думал о таком варианте в последние недели и понимал, что ему последуют подобные предложения.

– Антониу, я не могу бросить Испанию. Люди смотрят на меня. Солдаты, офицеры, вся страна. Если я уеду сейчас – это будет выглядеть как бегство.

– Франсиско, послушайте старого друга. Это не бегство. Это сохранение того, за что вы боретесь. Если вас убьют, то вам лучше не станет, всё рухнет. Хунта распадётся через неделю. Каждый из ваших командиров потянет в свою сторону. Республиканцы получат передышку, а потом британцы и французы всё равно введут войска и навяжут своё правительство. Вы потеряете всё. А если уедете – сохраните лицо, сохраните армию. Через год-два сможете вернуться. Но не как руководитель страны, а как гражданин. Они обещают амнистию.

Франко посмотрел на карту, висевшую на стене. Красные и синие линии фронта почти не двигались уже два месяца. Теруэль, Мадрид, Бильбао – всё застыло.

– Я подумаю, Антониу. Спасибо за заботу. Но пока я остаюсь. Испания нуждается во мне.

– Я так и думал, что вы это скажете. Дверь в Лиссабон для вас открыта всегда. Один звонок – и машина будет на границе через два часа. Не забывайте об этом.

– Не забуду. Спасибо.

Он положил трубку. В кабинете повисла тишина. Адъютант стоял у двери, ожидая распоряжений. Франко махнул рукой – можете идти. Он остался один.

Он подошёл к карте, провёл пальцем по линии фронта у Теруэля. Там стояли марокканцы, там же – остатки авиации, те восемнадцать самолётов, что ещё летали. Горючего хватало на неделю. Снарядов – на три дня. Люди голодали. В тылу были карточки, очереди, чёрный рынок.

Он знал, что Салазар прав. Знал уже давно. Но уехать сейчас значило признать поражение. А он не умел проигрывать.

Вечером он поехал в лазарет. Капитан Пако де Льяно лежал в отдельной палате, бледный, с огромным бинтом на правом плече. Глаза ввалились, губы были сухие. Увидев генерала, он попытался приподняться.

– Лежите, капитан, – сказал Франко. – Вы сделали свою работу. Спасибо вам.

– Монсеньор… письмо… я не успел…

– Вы ни в чём не виноваты. Отдыхайте и выздоравливайте. Самое главное, что вы живы.

Он вышел в коридор. Там его ждал врач.

– Выживет, – сказал тот. – Но рука… потеряна навсегда.

Франко кивнул. Он вышел на улицу. Ночь была холодная, звёздная. Где-то далеко, за горами, горели огни Бургоса. Город жил своей жизнью, уже привыкший к войне.

Он сел в машину и закрыл дверь. Шофёр спросил:

– Домой, монсеньор?

– Да. Домой.

Машина тронулась. По дороге он смотрел в окно. Они проезжали мимо собора, мимо казарм, мимо госпиталя, где лежали раненые. Всё это была его Испания. И он не мог её бросить. Но он понимал, что в следующий раз они не промахнутся.

* * *

Рим, утро 12 марта 1937 года.

В Палаццо Венеция окна кабинета Дуче были распахнуты настежь: он не выносил духоты даже в марте. В комнату врывался прохладный воздух, который шевелил бумаги на огромном столе из орехового дерева и трепал края больших карт. Стол, как всегда, был завален: на нём лежали свежие карты Абиссинии с новыми красными границами провинций, отчёты о арестах вождей оромо, фотографии новых дорог и казарм, пачки телеграмм из Аддис-Абебы, Массауа и Могадишо, номера «Popolo d’Italia» и «Corriere della Sera». На первой полосе газеты красовалась большая фотография Геринга рядом с лордом Галифаксом на охоте в Шоринге.

На подносе стоял остывший кофе и нетронутая бриошь. В углу находился бар с граппой и коньяком. На стене висел Цезарь в лавровом венке, рядом – собственный профиль Муссолини, а ниже – фотография Итало Бальбо в лётной куртке, снятая в Ордосе в 1933-м. Под портретами виднелся аккуратный красный крестик на карте Африки: место, где в декабре прошлого года погиб друг.

Муссолини сидел в рубашке с закатанными рукавами, галстук висел на спинке кресла. Он только что дочитал последнюю телеграмму от маршала ди Монтальто: «Недовольство вождей подавлено. Полный порядок восстановлен». Дуче отложил лист, потёр ладонью лоб, потянулся к пачке «Macedonia» – и в этот момент дверь открылась без стука.

Галеаццо Чиано вошёл быстрым шагом. Его плащ был в мелких каплях дождя. В руке он держал толстую кожаную папку с гербом Министерства иностранных дел.

Муссолини поднял глаза.

– Двадцать семь минут опоздания. Я уже думал, тебя задержал лично Иден и держит в заложниках.

– Иден бы не посмел, – Чиано бросил плащ на стул и подошёл к столу. – Я провёл огромное число встреч: был у швейцарцев, потом у бельгийцев, потом у югославов, потом ещё раз у наших людей в «Эксельсиоре». Все говорят одно и то же, только по-разному и отводят взгляд.

– Садись и говори по порядку. Ты знаешь, я этого не люблю, когда начинают с конца и используют загадки.

Чиано сел, положил папку на колени и открыл её.

– Геринг. За последние три недели он несколько раз встречался с британцами. Четыре раза официально – Берлин, Карлсруэ, Мюнхен, Гамбург. И ещё неофициально – в Шоринге, на охоте. С ним были Галифакс, Ванситарт, сэр Роберт Хадсон, лорд Лотиан, ещё несколько человек из Форин-офиса и Адмиралтейства. На прошлой неделе к нему прилетал американский военный атташе Трумэн Смит – тот самый, который в тридцать пятом писал о нём в комплиментарных тонах.

Муссолини закурил и выпустил дым в сторону окна.

– Я знаю, что толстяк любит поесть, поохотиться и покрасоваться в новом мундире. Это известно с тех пор, как он стал рейхсканцлером. Что конкретно они обсуждали?

– Конкретно никто не знает. Протоколы переговоров мне, само собой, не покажут. Но направление ясно. Британцы хотят оторвать Германию от нас. Им не нравится, что мы хозяйничаем в Абиссинии и хорошо там закрепились. Им не нравится, что мы строим линкоры. Им не нравится, что мы держим в Ливии восемь дивизий и готовим ещё четыре. Они готовы закрыть глаза на Австрию, на Судеты, на Данциг – лишь бы Геринг отвернулся от Италии и поддержал их позицию по Абиссинии в Лиге Наций.

Муссолини встал, подошёл к большой карте Европы. Красные линии обозначали итальянские интересы: Корсика, Ницца, Савойя, Тунис, Далмация, Албания. Синие – немецкие: Судеты, Данциг, Мемель, Австрия.

– Геринг уже давно нам не союзник, – сказал он, не оборачиваясь. – Он конкурент. С того дня, как он занял место Гитлера, он ведёт свою игру. Я вижу это каждый день в телеграммах. Но чтобы он пошёл на открытый сговор с Лондоном против нас…

– Он может и не понимать, что делает, – Чиано перелистнул страницу. – После смерти фюрера он изменился до неузнаваемости. Морфий, шампанское, новые замки каждую неделю, коллекция картин, которую он собирает по всей Европе. Говорят, он уже почти не читает документов – только подписывает. Решения за него принимает тот, кто первый добежит до кабинета. А британцы умеют разговаривать с людьми, которым нужны лесть и обещания, что их не тронут и дадут много денег.

Муссолини повернулся.

– То есть этот павлин готов продать итальянскую дружбу за обещание не трогать его охотничьи угодья и не мешать грабить Польшу и Чехословакию?

– Именно так. Он может поверить, что его не тронут первым. Он может поверить, что англичане дадут ему всю Восточную Европу до Урала, если он только отвернётся от нас. А потом окажется, что первым будет именно он. Но к тому времени мы уже будем стоять одни против всей Европы.

Муссолини вернулся к столу, сел, взял фотографию – он и Бальбо в Ордосе, оба в лётных куртках, с бокалами в руках. Посмотрел на неё долго, потом поставил обратно.

– Если Геринг пошёл на сговор по Абиссинии – это уже объявление войны. Но после нас будет его очередь. Англичане не держат слово, когда дело касается их империи. Они обманут его и сожрут. Он сам часто говорил мне, что британцам нельзя верить. Он что, забыл?

– Он забывает всё, что не касается его личного величия. Когда человек каждое утро просыпается в новом дворце, окружённый новыми орденами и новыми льстецами, память становится очень короткой.

Муссолини закурил вторую сигарету от окурка первой.

– Хорошо. Допустим, ты прав на все сто процентов. Что мы можем сделать прямо сейчас?

– Первое – срочно выяснить, насколько глубоко он зашёл. У нас есть люди в Берлине, которые ещё могут говорить с людьми Геринга напрямую. Не дипломаты. Лётчики. Полковник Бернардис, майор Лонго, капитан Валле. Все трое сейчас в Риме. Все трое летали с Бальбо. Они помнят трансатлантические перелёты тридцать первого и тридцать третьего. Они пили с Герингом шампанское и смеялись над английскими газетами. Можно использовать их возможности и их знакомство с ним.

– Пусть летят к нему. Сегодня же вечером. Пусть поговорят с ним о лётном братстве.

Чиано кивнул и продолжил:

– Второе – показать, что мы не боимся и не отступим ни на шаг. Ускорить строительство линкоров в Таранто и Специи. Объявить о новых дивизиях в Ливии – пусть будет не восемь, а двенадцать. Поднять в воздух все эскадрильи над Красным морем. Пусть британцы видят, что мы не сдадим Абиссинию, даже если весь мир встанет против.

– Это уже делается. Я подписал приказ вчера.

– Третье – самое сложное. Нам нужно подготовиться к худшему. Если Геринг действительно отвернётся, мы останемся одни против Лондона и Парижа. У нас нет рычага давления на него лично. У нас нет ничего, чем можно его прижать. Мы можем только показать, что не боимся одиночества.

Муссолини долго молчал, глядя на карту.

– Мы не будем одни. У нас есть Италия. У нас есть колонии. У нас есть флот, который строится. У нас есть армия, которую мы перевооружаем. У нас есть народ, который пойдёт за мной, даже если весь мир объявит нам бойкот. Мы уже проходили это в тридцать пятом – тридцать шестом. И вышли сильнее.

– В тридцать пятом – тридцать шестом у нас был хотя бы номинальный союзник в Берлине. Сейчас его может не стать.

– Тогда мы обойдёмся без союзников. Мы уже обходимся. Абиссиния наша. Ливия наша. Мы строим дороги, школы, больницы, аэродромы. Мы не просим разрешения у Лондона, чтобы быть империей. И не будем просить.

Чиано закрыл папку.

– Французы тоже начали шевелиться. Даладье вчера в палате сказал, что «средиземноморское равновесие нарушено окончательно». Это уже не намёк.

– Даладье – трус. Он боится даже собственной тени. Пока наш флот в Таранто, Специи и Неаполе, пока у нас есть подводные лодки в Мессинском проливе, он будет молчать. А если заговорит – напомним ему пятнадцатый год, когда они умоляли нас вступить в войну и обещали всё: Ниццу, Савойю, Корсику, Тунис, Джибути. Мы вступили. А они дали только крохи. Теперь они хотят отнять даже то, что мы взяли сами.

– А если Лондон и Париж договорятся между собой и объявят нам новую блокаду?

– Тогда мы выйдем из Лиги Наций сами. Немедленно. И объявим, что любая попытка экономической блокады будет рассматриваться как акт войны. И начнём строить флот ещё быстрее. И армию ещё сильнее. Мы уже проходили санкции. Мы знаем, как их пережить.

Чиано встал.

– Я подготовлю шифровки в Берлин. И поговорю с Бернардисом, Лонго и Валле. Они вылетят сегодня вечером.

– Хорошо.

Чиано подошёл к двери, остановился.

– Бенито…

– Говори.

– Если Геринг действительно пошёл на это… Ось, которую мы строили с Гитлером, всё это кончится. Совсем.

Муссолини подошёл к портрету Бальбо и посмотрел на улыбающееся лицо друга.

– Я знаю это, Галеаццо. Но мы не должны искать себе хозяина, как бездомная собака. Италия была великой до союза с Германией и будет великой после Геринга. Главное – не дать им диктовать нам условия. Никому. Никогда.

Чиано кивнул и вышел.

Муссолини остался один. Он подошёл к карте Европы, взял красный карандаш и провёл толстую линию от Рима до Берлина. Потом перечеркнул её дважды. Поставил дату – 12 марта 1937 – и написал крупно одним словом: «ПРЕДАТЕЛЬСТВО».

Потом сел и долго смотрел на портрет Бальбо.

«Ты бы понял, Итало, – подумал он. – Ты всегда понимал, когда нужно стоять до конца».