Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 154 (всего у книги 174 страниц)

Сначала ослепительная белая вспышка, потом ударная волна, от которой вылетели стёкла в домах на противоположной стороне улицы. Кузов грузовика разорвало на части, куски металла разлетелись на семьдесят метров. «Лянчу» отбросило на три метра в сторону, она ударилась о гранитный фонарный столб и остановилась. Броня выдержала: двери покорёжило, стёкла покрылись густой паутиной трещин, но не высыпались.

Из дыма выскочили пятеро. Пятеро в длинных летних плащах, несмотря на жару. Лица были закрыты платками до глаз, в руках – пистолеты-пулемёты «Беретта 38А» и ручные гранаты «Бреда» и «SRCM».

Они открыли огонь сразу, не выбирая цели.

Первая длинная очередь прошила головную машину охраны. Водитель и два агента на переднем сиденье погибли мгновенно. Двое сзади успели выскочить и открыть ответный огонь из пистолетов. Мотоциклисты спрыгнули с седел, залегли за колёсами и начали стрелять из карабинов. Задняя машина охраны открылась, оттуда вылезли сотрудники и заняли позиции за перевёрнутым грузовиком, открыв кинжальный огонь.

Один из нападавших метнул гранату – она упала под головную машину и взорвалась, перевернув «фиат» на крышу. Второй побежал прямо к «лянче» Дуче, стреляя на ходу короткими очередями. Пули барабанили по броне, оставляя глубокие вмятины. Капитан Борзаччини, личный телохранитель, высунулся в окно и двумя выстрелами из «беретты 34» уложил бегущего. Тот упал, но успел бросить вторую гранату – она откатилась под днище «лянчи» и рванула. Машину подбросило на метр, оторвало переднее левое колесо, но броня снова выдержала.

Внутри Муссолини сидел на полу, между сиденьями, прикрытый телами Борзаччини и второго телохранителя. Борзаччини был ранен в плечо и бедро, но кричал водителю: «Назад! Гони назад к Палаццо!»

Водитель включил заднюю передачу, врезался задом в витрину магазина мужской одежды, потом вывернул руль и погнал обратно к пьяцца Венеция. Два уцелевших мотоциклиста прикрывали с флангов, стреляя на ходу из пистолетов.

Перестрелка продолжалась пятьдесят восемь секунд.

Трое нападавших были убиты на месте. Четвёртый, раненый в обе ноги, пытался отползти к переулку, но карабинер добил его длинной очередью. Пятый скрылся в толпе зевак и исчез в лабиринте переулков за театром «Арджентина».

Кортеж вернулся во внутренний двор Палаццо Венеция через семь минут сорок секунд после взрыва.

Муссолини вышел из машины сам. Мундир был цел, только пыль на плечах. Лицо было бледное, но спокойное. Он поднялся по лестнице в свой кабинет, сел за стол, налил себе стакан воды из графина и позвонил начальнику полиции Артуро Боккини.

– Артуро, – сказал он спокойно, – найди мне тех, кто это сделал. Всех. До единого. И быстро.

На следующий день все газеты вышли с одинаковыми заголовками на первых полосах:

«Трусливое покушение сицилийской мафии на Дуче! Героическая охрана спасла Вождя нации!»

Через восемь дней Боккини доложил лично: исполнители – боевики из кланов Греко (Кальтаниссетта) и Лучано (Палермо). Это была месть за репрессии префекта Мори в 1926–1929 годах. Тридцать один арест по всей Сицилии. Четырнадцать человек расстреляны во дворе тюрьмы Уччардоне без суда.

Но Муссолини понимал, что это может быть не мафия, а люди намного страшнее. И возможно, его намеренно оставили в живых. Если это было предупреждение, то скоро должен был появиться намёк, какой-то знак. И он ждал.

Глава 17

1 августа 1937 года, Нанкин. Западная окраина города.

Жара дня ещё не выветрилась из узких проходов. Глинобитные стены держали тепло, как печи. По канавам стояла вода цветов ржавчины, над ней вились тучи мелких мушек. Детей давно загнали в дома, собаки забились под телеги. Только старый нищий у ворот храма предков всё ещё тряс пустой чашкой, но и тот уже клевал носом. К восьми вечера улица умерла. Были слышны лишь редкие шаги рикш, возвращающихся с ночных заказов, да скрип колёс тележек мусорщиков.

Заброшенная рисовая сушилка стояла в самом конце тупика, за грудой треснувших корзин и свалкой бамбуковых жердей. Когда-то здесь сушили урожай с полей у Сюаньу, теперь внутри росла только трава арундо – высокая, с человеческий рост.

Первым пришёл человек в выцветшей синей рубахе с заплатой на левом локте. У него висело полотенце через плечо, на ногах были соломенные сандалии, будто он пришёл только что с поля у озера. Он проскользнул через боковую щель, присел у стены на корточки и стал ждать, глядя в темноту.

Через семь минут появился второй. На голове у него была соломенная шляпа, низко надвинутая, даже сейчас, когда солнце уже давно село. Под мышкой был свёрток из старой «Да гун бао», сложенный так, чтобы не бросался в глаза. Он не поздоровался, просто положил свёрток на плоский кирпич посреди пола и сел напротив первого, скрестив ноги.

Третий пробирался с тыла, через огороды. Перепрыгивал канавы, цеплялся за изгороди из колючего бамбука. Молодой, худой, в тёмной студенческой куртке с потёртым воротником. Волосы длинные, спадающие на глаза. Он вошёл внутрь, кивнул обоим и занял место у выхода, спиной к щели, через которую виднелась улица и кусок неба.

Четвёртый шёл открыто, по главной тропе. Широкоплечий, в короткой рубашке, руки в карманах. На поясе висел нож в деревянных ножнах. Он прошёл внутрь, оглядел всех, выбрал место у противоположной стены и сел, вытянув ноги.

Последним явился седой. Ему не было и сорока, но виски были уже совсем белые, будто припорошённые инеем. На нём была простая серая рубаха, заправленная в штаны, и лёгкие матерчатые туфли без задников. Он притворил за собой доску, служившую дверью, и только тогда пятеро оказались вместе впервые за последние два месяца.

Человек в шляпе развернул газету. Внутри лежали пять варёных яиц, ещё тёплых, кусок солёной редьки, завёрнутый в банановый лист, и глиняная фляга с байцзю объёмом в пол-литра. Он разломил редьку широким ножом, раздал каждому по ломтю. Потом очистил одно яйцо, разрезал его на пять ровных частей и положил каждому на колено.

Тот, что в синей рубахе, откусил редьку и сказал тихо:

– Всё. Картина собрана до последней нитки. Больше не нужно бегать за крохами.

Тот в шляпе кивнул:

– Месяц потеряли даром. Ещё неделя – и будет поздно.

Молодой, не поднимая глаз от своего куска яйца:

– Он всё ещё думает, что его тропы чистые? Что никто не видит?

Широкоплечий фыркнул:

– Он осторожен. Не ходит по светлым улицам. Не говорит с теми, кто болтает на углах. Даже письма пишет сам, не доверяет секретарям.

Синяя рубаха:

– Осторожен, да. Но всё равно ходит. И всё равно говорит. Просто не с нами. С теми, кто приносит толстые жёлтые конверты. Я видел один такой. Бумага плотная, на ней печать американского банка в Гонконге. Ещё хрустит, будто вчера из типографии.

Шляпа тихо рассмеялся:

– Значит, корову перевели на новое пастбище.

Синяя рубаха:

– Перевели. И доят теперь только с одной стороны. Старая доярка осталась без ведра, без миски, даже без ложки. И очень сердится.

Седой, который до этого молчал, сказал:

– Старая доярка уже прислала гонца. Через Синьцзян, через пустыню. Письмо короткое. Три строки. «Если он собрался продать нас – мы продадим его первыми. И как можно быстрее».

Молодой вытер пальцы о штаны:

– Мы первыми не успеем. Приказ уже пошёл по проводам. Первый эшелон уходит через двенадцать дней. Сто двадцать три человека. Все фамилии я видел. Некоторые со мной в одном полку стояли в двадцать девятом под Цзинанем. Теперь их отправляют домой, как ненужный хлам.

Широкоплечий кивнул:

– Я был на Северном вокзале позавчера ночью. Смотрел списки на доске объявлений для служебного пользования. Там даже дети некоторых указаны – чтобы билеты на всех выписали. Поезд идёт через Ланьчжоу, потом на Урумчи, потом дальше.

Шляпа стукнул кулаком по колену:

– Значит, часы уже пробили.

Синяя рубаха поднял ладонь – тише. – Часы не пробили. Часы остановились. Он думает, что всё уже решил навсегда. Подписал бумаги, взял первые деньги, даже подарки выбрал – чай и шёлк для чужой тёти. Он расслабился. А когда человек расслабляется – он совершает ошибки.

Молодой спросил:

– Какая ошибка станет последней?

Синяя рубаха улыбнулся – впервые за весь вечер:

– Он поедет встречать железных птиц лично. В конце августа. Будет большая церемония: оркестр, флаги трёх цветов, иностранные фотографы с большими камерами. Он выйдет в белом кителе, улыбнётся широко, пожмёт руки, поднимет бокал. В этот день он будет дальше всего от своих псов.

Седой покачал головой:

– Там будет охрана в три кольца. Уже строят новый периметр вокруг аэродрома. Бетонные столбы, колючая проволока, даже прожектора привезли.

Синяя рубаха:

– Не там. Не на аэродроме. По дороге туда. Специальный поезд. Маршрут известен до минуты. Остановка в Хэнъяне на два часа. Там будет встреча с местным хозяином провинции. Он выйдет на перрон. Поговорит. Покурит свою американскую сигарету. Пожмёт руки офицерам. Вернётся в вагон. Двадцать минут. Максимум двадцать пять. Этого хватит.

Широкоплечий наклонился вперёд:

– Кто будет на перроне?

Синяя рубаха перечислил по пальцам:

– Я. Ты. Ещё двое, которых он в жизни не видел. Один уже три года работает стрелочником на той ветке. Второй продаёт чай и жареные семечки у входа на вокзал десять лет подряд – старуха его знает даже по походке. Плюс один запасной – мальчишка, который носит телеграммы. Все свои. Все проверенные.

Шляпа спросил:

– А если охрана не отпустит его дальше красной ковровой дорожки?

Синяя рубаха:

– Отпустит. Он любит показывать, что он «свой человек». Всегда выходит к солдатам, к крестьянам, к женщинам с детьми. Особенно когда рядом иностранные корреспонденты. Ему нужно, чтобы потом в газетах напечатали: «что он близок к народу». Он сам попросится выйти. Сам отмахнётся от охраны: «Не мешайте, я на две минуты».

Молодой:

– А если в этот раз не попросится?

Синяя рубаха пожал плечами:

– Тогда будет другой случай. Но он попросится. Я его знаю пятнадцать лет. Он не упустит случая покрасоваться в белом кителе перед объективами «Life» и «New York Times».

Седой спросил тихо:

– Что потом?

Синяя рубаха посмотрел на каждого по очереди:

– Потом поезд поедет дальше. А в Куньмине будет пустой вагон, много крика и много крови на перроне Хэнъяна. Мы исчезнем сразу. Каждый своей дорогой, заранее обговоренной. Один – на север, через Шэньси, к старой доярке. Второй – на юг, в Гуанси, там горы и леса. Третий – в Шанхай, откуда сядет на французский пароход до Марселя. Четвёртый останется здесь, растворится среди рикш и носильщиков. Пятый – через Хайфон в Аннам, а оттуда куда глаза глядят. Через месяц нас не найдут даже с собаками.

Широкоплечий:

– Кто скажет старой доярке, что работа сделана?

Синяя рубаха улыбнулся шире:

– Никто не скажет. Она сама услышит. По радио. Когда диктор задохнётся от волнения и скажет: «На жизнь такого-то совершено покушение…» Она поймёт. Нальёт себе чаю из термоса. Улыбнётся там, в своей пещере в горах. И скажет своим: «Теперь наша очередь».

Шляпа спросил последнее:

– А если не получится? Если он выживет?

Синяя рубаха смотрел на него долго, спокойно, без тени сомнения:

– Тогда получится в следующий раз. Или через раз. Или через десять. Пока не получится. Потому что другого пути уже нет. Он перешёл черту, которую не переходят живыми. Он продал то, что не продаётся ни за какие деньги мира. Теперь либо он уходит, либо мы все уходим вслед за ним – в лагеря, на виселицы, в безымянные ямы. Выбор сделан. Осталось только довести дело до конца.

Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко лает собака и скрипит телега мусорщиков.

Они доели яйца, собрали скорлупу и огрызки редьки обратно в газету. Синяя рубаха завязал узелок крепким узлом и спрятал под рубаху за пазуху. Седой встал первым, отряхнул штаны.

Один за другим они вышли через разные щели. Молодой вышел последним – оглянулся, убедился, что никого, и тоже растаял в темноте.

На улице уже совсем стемнело. Из соседней лачуги доносилась тихая мелодия – старый патефон крутил «Мо Ли Хуа». Голос певицы дрожал, пластинка была поцарапана, но песня всё равно лилась, грустная и красивая. Синяя рубаха остановился на секунду, послушал. Потом пошёл дальше.

До конца августа оставалось меньше месяца. Дел было ещё очень много: проверить оружие, договориться с стрелочником, купить билеты запасным людям, подготовить пути отхода, распределить деньги, которые остались от последнего перевода из Яньаня.

А в это самое время, в большом доме на другом конце города, человек в белом летнем кителе подписывал приказ о создании новой авиагруппы под китайским флагом, но с американскими пилотами и американскими самолётами. Он поставил подпись аккуратным почерком, отложил перо, потёр виски и подошёл к открытому окну. Янцзы текла мутно-жёлтая, пароходы гудели, уходя вниз по течению к Шанхаю.

Он смотрел на реку и думал, что история наконец-то повернулась в правильную сторону. Что Маньчжурия скоро вернётся без единого выстрела. Что американские кредиты и американские самолёты спасут страну. Что он сделал единственно верный выбор.

Он не знал, что в этот самый момент пятеро человек в заброшенной рисовой сушилке на окраине только что вынесли ему приговор. И что в Хэнъяне уже ждёт человек в синей железнодорожной форме с винтовкой «Арисака», завёрнутой в мешковину. И что маршрут уже расписан по минутам, а перрон уже измерен шагами.

Он просто смотрел на реку и улыбался.

А в темноте на окраине города пятеро человек расходились по своим норам, и каждый нёс в голове одну и ту же картину: дым паровоза, белый китель на солнце, двадцать минут на перроне и короткий звук выстрела, после которого всё изменится навсегда.

* * *

Начало августа 1937 года, Шанхай. Улица Бубблинг-Уэлл-роуд, участок между Авеню Жоффр и Юй Юн-роуд.

День выдался очень жаркий. Солнце висело над крышами, будто кто-то прибил его гвоздём к небу и забыл снять. Трамваи шли переполненные: на подножках висели мальчишки-газетчики, внутри – клерки с веерами, дамы в полотняных платьях, прижимавшие к груди сумки с рисом и консервами. Каждый вагон был как консервная банка, набитая людьми.

На перекрёстке у католического собора Сюй стоял регулировщик. Он поднимал и опускал руки, но движение транспорта всё равно не слушалось и было хаотичным. Рикши протискивались между автомобилями, кричали что-то по-китайски, по-английски, по-русски. «Форд-V8» с дипломатическими номерами сигналил длинно и нахально, пока регулировщик не ткнул в него белой перчаткой. Тогда водитель высунулся и показал кулак, но поехал дальше.

По тротуарам текли потоки людей. Китайцы в длинных халатах из тонкого шёлка, европейцы в белых костюмах, офицеры в форме цвета хаки с красными нашивками, еврейские беженцы из Германии с чемоданами, обмотанными верёвками, русские эмигранты в потрёпанных френчах, филиппинские музыканты с гитарами за спиной. Все куда-то спешили, и движение в этом большом городе никогда не останавливалось.

На углу Юй Юн-роуд и Авеню дю Руа Альбер продавали мороженое из тележки с надписью «American Ice Cream». Очередь стояла длинная: дети в матросках, монахини из французского приюта, два матроса в бескозырках. Продавец-кантонец орудовал лопаткой быстро, как фокусник, накладывал шарики в вафельные рожки и тут же получал медные монеты, которые звенели в жестяной банке.

На фасаде универмага «Wing On» висел огромный плакат: китаянка в чеонсаме держала в руках радиоприёмник «Philips» и улыбалась. Под плакатом торговец продавал веера из сандалового дерева и дешёвые солнцезащитные очки. Покупали и то, и другое.

В переулке за кинотеатром «Nanking» стояла телега с арбузами. Продавец-крестьянин из Цзянсу разрезал один арбуз ножом и показывал красную мякоть покупателям. Рядом старушка торговала варёными кукурузными початками, завёрнутыми в листья. Парень в студенческой форме покупал два, платил медяками, отходил в тень и ел, обжигаясь.

По Нанкин-роуд шли колонны китайских солдат 87-й дивизии. У них были новенькие каски, винтовки «Гоминдан-28», на рукавах – повязки с иероглифом «решительность». Люди расступались, кто-то аплодировал, кто-то просто смотрел.

В маленьком переулке Сычуань-бэй-лу, в двух шагах от Бубблинг-Уэлл, стояла забегаловка «Старая Сычуань». Фасад у неё давно облупился, вывеска висела криво на одном гвозде, дверь была открыта настежь. Внутри стояли пять столиков, покрытых клеёнкой в красный цветочек, на каждом – солонка, бутылочка с соевым соусом и зубочистки в стакане. На стене висел календарь с фотографией Чан Кайши в полный рост. Под потолком вертелся вентилятор, но толку от него в такой жаркий день было мало.

За стойкой стояла хозяйка – толстая женщина из Чунцина, в фартуке. Она то и дело отходила на кухню и орудовала половником в огромном котле, где варились лапша даньданьмянь. Пар поднимался к потолку и оседал каплями на балках. В углу сидел старик с кальяном, пускал дым кольцами и смотрел в окно. За одним из столиков сидели два студента. За другим пожилая пара молча ела рис с маринованными овощами.

В половине пятого дня, когда солнце начало клониться к западу, но жара не спадала, в забегаловку вошёл первый человек. Он был в лёгкой полотняной рубашке бежевого цвета, в брюках с защипами, а на ногах – коричневые туфли. В руке он держал сложенную «Shanghai Evening Post». Он сел за крайний столик у окна, положил газету рядом, заказал холодный чай с лимоном и миску лапши с говядиной.

Через восемь минут вошёл второй. На нём была белая рубашка с коротким рукавом, тёмные брюки, а на голове – слегка помятая панама. В руках был только платок, которым он вытер шею, прежде чем сесть напротив первого. Он заказал то же самое – холодный чай и лапшу, но без говядины, только с зелёным луком и кунжутной пастой.

Хозяйка принесла заказ почти сразу. Поставила чашки, миски, ложки. Вентилятор над ними скрипел, лениво гоняя горячий воздух.

Первый человек взял палочки, отломил кусочек лапши и стал есть. Пожевав, он сказал тихо, не поднимая глаз:

– Задаток пришёл. Сегодня утром привёз человек с севера. Всё как договаривались.

Он подвинул ногу под столом. Второй человек почувствовал, как что-то твёрдое упёрлось ему в голень. Это был толстый конверт из жёлтой бумаги, завёрнутый в газету «Синь вэнь бао». Он не стал смотреть вниз, просто подвинул свою ногу, прижал конверт к ботинку, потом медленно нагнулся, будто завязывал шнурок, и переложил конверт в боковой карман брюк.

– Сколько? – спросил он, тоже беря палочки.

– Ровно половина. Остальное – после того, как всё закончится. Наши друзья торопят. Говорят, этот год может стать решающим. Если сейчас не нажать, потом будет поздно.

Второй кивнул, отхлебнул чай. Лёд уже почти растаял, но холодок всё же чувствовался.

– Они правы. Всё висит на волоске. Ещё немного – и поезд уйдёт. Мы останемся на перроне с пустыми руками.

Первый положил палочки, достал из кармана пачку «Three Castles» и предложил закурить. Второй взял сигарету, прикурил от спички, которую первый чиркнул о коробок.

– Я вчера был на Северном вокзале, – сказал первый, выдыхая дым в сторону. – Смотрел, как грузят ящики. Американские. Новые. С надписями «Curtiss-Wright». Сто двадцать штук только в одном эшелоне. И это только то, что идёт открыто. А сколько ещё пойдёт закрыто – никто не знает.

Второй кивнул:

– Я видел список пилотов. Там половина – янки, четверть – итальянцы, остальные наши, но обученные там. Все молодые. Все думают, что приехали спасать Китай. А на самом деле приехали спасать чей-то карман.

Первый усмехнулся:

– Карман большой. И глубокий. Туда уже столько насыпали, что звенит на всю Азию.

Они помолчали. Хозяйка прошла мимо, подлила чай. Вентилятор скрипел. На улице проехал грузовик с солдатами.

– Как дела на юге? – спросил второй.

– Там тоже готовятся. Люди собраны. Оружие есть. Осталось только дождаться сигнала. Один точный удар – и всё посыплется, как карточный домик.

– А если не посыплется?

Первый посмотрел в окно. По тротуару шла девушка в голубом чеонсаме, несла корзинку с личи. За ней бежал мальчишка-газетчик, который кричал и предлагал свежий номер.

– Посыплется, – сказал первый. – Другого выхода нет. Он уже слишком далеко зашёл. Подписал то, что не имел права подписывать.

Второй докурил сигарету и раздавил окурок в пепельнице.

– Деньги я передам сегодня вечером. Люди ждут. Им нужно купить билеты, снять квартиры, приготовить документы. Всё должно быть чисто.

– Чисто не будет, – сказал первый. – Будет грязно. Будет много крови. Но потом станет чище. Намного чище.

Они доели лапшу. Первый положил на стол два серебряных доллара и две медные монеты. Встал. Второй остался сидеть ещё минуту, допил чай, потом тоже поднялся.

На улице уже начинало темнеть. Фонари зажглись жёлтым светом. По Нанкин-роуд шли толпы людей – кто в кино, кто в дансинг, кто просто гулял, пока ещё можно. Из открытых окон «Cathay Hotel» доносилась музыка – джаз-банд играл иностранную мелодию.

Два человека разошлись в разные стороны. Один пошёл к набережной, где стояли иностранные канонерки. Другой свернул в переулок, где уже пахло жареными каштанами.

Конверт в кармане второго был тяжёлый. В нём лежали новые банкноты Центрального банка Китая, аккуратно перевязанные бечёвкой. Их хватит на билеты до Гонконга, на форму железнодорожника, на два пистолета «Браунинг» и на молчание нескольких нужных людей.

Шанхай жил своей жизнью. Казалось, что город ничего не боится. Но в этот вечер в маленькой забегаловке на Сычуань-бэй-лу двое людей только что поставили ещё одну фигуру на доску. И ход был сделан.

До большого взрыва оставалось совсем немного.