Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 149 (всего у книги 174 страниц)

– У нас старые мартини и берданки. С ними мы бились тридцать лет. С этими будем биться по-другому. Но скажи прямо, брат Дауд, – он посмотрел прямо в глаза полковнику, – когда мы начнём? Когда скажем англичанам: довольно? Когда поднимем всю линию Дюранда от Чамана до Хайбера? Когда мои вазиры пойдут на Вану, а махсуды – на Танн? Когда мы вернём Пешавар, Кохат, Кветту?

Дауд-хан помолчал, потом ответил твёрдо и медленно:

– Когда скажем. Когда будет готово всё. Когда будет достаточно оружия, людей, инструкторов, когда дороги будут готовы, когда наши друзья на севере дадут сигнал. Пока готовьтесь. Прячьте оружие в надёжных местах – в пещерах, в старых крепостях, под полами, в тайниках. Учитесь. Создавайте отряды. Собирайте молодёжь. Но без нашего слова не должно быть ни одного выстрела. Это приказ короля. И мой приказ. Если начнём слишком рано – англичане задавят нас по частям, как в 1919 году. Если слишком поздно – упустим момент. Нам нужно терпение и точность.

Сардар Мохаммад-хан спросил:

– Как повезём? Через Хайбер? Там теперь посты каждые пять фарсахов, и каждый пост с пулемётом. Через Хост? Через Чаман? Или через Парвана и Гардез?

– По-разному, – ответил Дауд-хан. – Часть – через Хайбер под видом каравана чая из Джелалабада. Часть – через Гардез и Хост в Вану. Часть – через Кандагар и Чаман в Кветту. Часть – через Джелалабад и Лалпуру в Пешавар. Караваны уже готовы. Погонщики – это наши люди, проверенные годами. Пограничники предупреждены. У нас теперь есть договорённость на самом верху. Деньги дошли до нужных людей. Имена я вам дам потом.

Джалалуддин-хан, самый молодой, спросил:

– А кто научит наших парней? Мы умеем стрелять из старых винтовок, но эти пулемёты, гранаты, мины – всё новое. Как ставить мину на дороге, чтобы она взорвалась под грузовиком? Как стрелять очередями, чтобы диск не заклинило? Как читать карту? Как пользоваться рацией?

Петров ответил:

– Десять инструкторов уже здесь. Они будут жить в ваших кишлаках. Научат стрелять очередями, бросать гранаты правильно, ставить мины на дорогах, делать засады, отступать, если нужно, читать карты, пользоваться рацией. Всему научат.

Ахмад Шах-хан кивнул.

– Хорошо. У нас в горах тысячи парней. Готовы идти учиться хоть сегодня. Только скажите когда.

Файз Мохаммад-хан заговорил следующим:

– У меня в кишлаке уже три сотни человек. Все молодые. Все хотят сражаться. Дайте слово – и через неделю Вана будет гореть. Через месяц будет полыхать вся линия до Дера-Исмаил-Хана.

– Подождите, – тихо ответил Дауд-хан. – Ещё не время. Но уже скоро. Очень скоро. Когда я скажу – вы узнаете первыми.

Мирза Али-хан усмехнулся, показал белые зубы.

– Мы умеем ждать. Мы ждали сто лет. Подождём ещё немного. Но когда начнём – то остановить нас будет трудно. Вся линия Дюранда от Чамана до Хайбера станет одной большой могилой для англичан. И ни один самолёт, ни один танк им не поможет.

С девяти утра началась погрузка. Ящики обвязывали толстыми верёвками, клали на деревянные сёдла мулов, прикрывали старыми коврами и мешковиной. Работали быстро, умело, без лишних слов. К одиннадцати первый караван – сорок мулов и десять верблюдов – уже был готов. Погонщики в чалмах и шерстяных жилетах проверяли узлы, подтягивали подпруги. К полудню солнце поднялось высоко. Жара стала такой, что асфальт на дороге к Джелалабаду начал плавиться, и подошвы оставляли следы. Но работа не прекращалась. Второй караван, третий, четвёртый, пятый, шестой. К трём часам дня из Кабула вышли шесть караванов в разные стороны: один на Джелалабад, один на Гардез, один на Кандагар, один на Мазари-Шариф, один на Хост, один на Джелалабад через другой путь.

К пяти вечера двор опустел. Остались только пустые ящики да запах масла и пороха. Полковник Дауд-хан и капитан Петров стояли у ворот, смотрели на пустое пространство.

– Сегодня начали, – сказал Дауд-хан. – Теперь нас уже не остановить.

– Не остановить, – согласился Петров и закурил папиросу.

К семи вечера последние мулы ушли за городские стены. Солнце садилось за Пагман, окрашивая небо в красный и золотой. На базаре зажглись фонари, запахло жареным мясом, пловом, шашлыком из баранины, свежим хлебом. В чайханах заиграли рубаб и доул, рассказывали старые истории о третьей англо-афганской войне, о том, как Аманулла-хан хотел сделать Афганистан современным, и делились новыми надеждами.

А в горах, за перевалами, уже шли первые люди с новыми винтовками за плечами. Они шли ночью, по козьим тропам, мимо пограничных постов. Они знали каждый камень, каждую расщелину, каждый родник. И они чувствовали: сегодня всё изменилось. Навсегда.

Глава 9

Начало июня 1937 года в Берлине было жарким: воздух прогрелся до двадцати восьми градусов, асфальт на Унтер-ден-Линден отдавал накопленное за день тепло, а солнце всё ещё висело высоко, хотя часы показывали без малого шесть вечера. Свет был густой, золотисто-розовый, какой бывает только в июне, когда световой день тянется почти до десяти. На бульваре пахло цветущими липами, бензином от проезжающих «Мерседесов» и типографской краской от свежих газет, которые мальчишки-продавцы предлагали прямо на тротуаре.

Мария Лебедева вышла из такси у парадного подъезда ресторана «Борхардт» на Францёзише Штрассе. Лёгкое платье из белого льна с мелким синим рисунком едва касалось колен, короткие рукава открывали загорелые руки, а широкий вырез подчёркивал ключицы. На плечах лежала тонкая шаль цвета слоновой кости, волосы были собраны в хвостик, из которого выбивались мягкие пряди. В ушах блестели маленькие бриллиантовые гвоздики, а на запястье – тонкие золотые часы. Образ был безупречно летний, лёгкий, но достаточно дорогой, чтобы не выглядеть случайным гостем в одном из самых фешенебельных заведений столицы.

«Борхардт» встретил её прохладой мраморного вестибюля и приглушённым гулом голосов. Зал был огромный, с высокими потолками, тяжёлыми хрустальными люстрами и стенами, обшитыми тёмным деревом до середины высоты, а выше – светлой штукатуркой с лепниной. На полу была чёрно-белая мозаика в виде больших ромбов. Столы стояли далеко друг от друга, застеленные ослепительно белыми скатертями, на каждом стояли серебряные вазы с белыми розами и лилиями. Официанты в длинных белых фартуках двигались бесшумно, как тени. В дальнем конце зала за роялем кто-то тихо играл «Лунную сонату», но так приглушённо, что музыка не мешала разговорам.

Эрих фон Манштейн уже был здесь. Он поднялся из-за столика у окна, выходящего на внутренний двор с фонтаном, и пошёл ей навстречу. На нём был лёгкий светло-серый костюм, белая рубашка с открытым воротом, без галстука – в такую жару даже генералы позволяли себе послабления. На лацкане был виден крошечный значок с прусским орлом. Он улыбался широко, по-мальчишески.

– Хельга, радость моя, – сказал он, целуя ей руку. – Ты как прохладный ветер в этом пекле, ты прекрасна!

– Эрих, ты преувеличиваешь, – ответила она, позволяя проводить себя к столу. – Но я действительно рада тебя видеть. Давно не были вдвоём.

Они сели. Официант мгновенно появился с охлаждённым рейнским рислингом в серебряном ведёрке. Манштейн кивнул – это был знак, что можно разливать. Вино было ледяным, с ароматом персика.

– За лето, – сказал он, поднимая бокал, – и за то, чтобы оно было долгим.

Мария чуть пригубила. Она всегда ела и пила мало за такими встречами – это была привычка, выработанная годами. Манштейн же, наоборот, заказал сразу много: сначала холодный суп из огурцов с укропом для неё, для себя – большое устричное плато на льду, дюжину «Белон» и дюжину «Жилардо». Потом – для неё лёгкий салат с копчёным угрём, ломтиками авокадо и грейпфрутом, для себя – огромный шницель по-венски с картофельным салатом и анчоусным маслом. На столе уже стояли корзинка с горячим хлебом, масло с морской солью и маленькие мисочки с оливками и маринованными артишоками.

Пока официанты расставляли блюда, они говорили о пустяках: о том, как Манштейн на прошлой неделе был на манёврах под Франкфуртом-на-Одере, как солдаты мучились в жаре, как новые танки Pz.III наконец-то начали поступать в войска в приличных количествах. Мария рассказала, как в секретариате теперь вентиляторы работают круглые сутки, но всё равно душно, и как она купила себе новый вентилятор для квартиры на Курфюрстендамм.

Потом, когда устрицы были съедены (Манштейн управился с ними быстро и с явным удовольствием), а её салат был почти не тронут, она отставила вилку и посмотрела на него прямо.

– Эрих, – сказала она тихо, – в городе говорят о Судетах. И о Данциге. Говорят, будто всё уже решено, будто дивизии только ждут приказа.

Манштейн вытер губы салфеткой, отложил её аккуратно рядом с тарелкой. Посмотрел в окно – во дворе фонтан тихо журчал, отражая свет из ресторана.

– Было решено, – ответил он так же тихо. – Ещё в мае. Мы готовились. Планы были готовы, войска подтянуты, даже транспортные маршруты расписаны до дня. А потом пришёл приказ – всё притормозить. Полностью.

Мария подняла бровь.

– Притормозить? Совсем?

– Совсем. Отменить пока все приготовления. Никто не знает, когда возобновят. Генералы ходят как в воду опущенные. Особенно те, кто уже начал переброску частей.

Она медленно повернула бокал в пальцах, глядя, как свет играет в вине.

– Почему? – спросила она. – Что случилось?

Манштейн пожал плечами – движение было почти беспомощным.

– Официально – ничего. Приказ пришёл сверху, с подписью рейхсканцлера. Но в кулуарах говорят по-разному. Кто-то уверяет, что британцы дали понять: если мы тронем Чехословакию сейчас – будет война. И будто Геринг решил не рисковать. Другие говорят, что это вообще не он – что были какие-то закрытые переговоры, и кто-то из наших дал задний ход. Третьи – что просто не готовы, что промышленность не тянет, что танков мало, снарядов не хватает. Но это всё слухи. Точно никто не знает.

Мария чуть наклонилась вперёд.

– То есть рейхсканцлер… испугался британцев?

Манштейн усмехнулся, но без радости.

– Не похоже. Геринг никогда не боялся громких слов. Он же ещё год назад кричал на весь мир, что вернёт Судеты любой ценой. А теперь вдруг тишина. И самое странное – никто не понимает, временно это или навсегда. Генштаб в подвешенном состоянии. Планы есть, войска есть, а приказа нет. И никто не знает, когда он будет.

Официант унёс пустые тарелки, принёс основное. Для неё – лёгкое филе дорады на пару с лимоном и молодым горошком, для него – огромную порцию венского шницеля, золотистого, хрустящего, с половинкой лимона и горкой картофельного салата с уксусом и горчицей. Манштейн принялся за еду с аппетитом, отрезая большие куски. Мария лишь попробовала рыбу – она была нежная, почти прозрачная.

– А что думают в армии? – спросила она. – Офицеры, генералы?

– Разное, – ответил он с набитым ртом, потом проглотил и запил вином. – Молодёжь рвётся вперёд – считают, что пора действовать, что чехи не посмеют сопротивляться, что британцы побоятся вмешиваться. Старшие – осторожнее. Бек, например, вообще против поспешных шагов. Говорит: сначала нужно экономику подтянуть, флот, авиацию. Что война с Британией – это не прогулка. А Гудериан, наоборот, злится – говорит, что если сейчас не взять Судеты, потом будет сложнее, что время работает против нас.

Он отложил нож и вилку на минуту, вытер руки.

– И самое неприятное – никто не понимает, кто принимает решение. Раньше было ясно: начальство сказало – все делают. А сейчас… Геринг – он другой. Любит красиво говорить, любит парады, но когда доходит до дела – то одно, то другое. То кричит, что через год будем в Праге, то вдруг всё отменяет. И никто не знает, почему.

Мария медленно кивнула.

– А если… если он вообще передумал? Если решил, что без войны можно обойтись?

Манштейн посмотрел на неё долго.

– Тогда это будет совсем другая Германия, Хельга. Совсем другая.

Он снова принялся за шницель. Она лишь поковыряла горошек вилкой.

Потом принесли десерт: для неё – сорбет из манго с мятой и ломтиками свежей клубники, для него – большой кусок венского яблочного штруделя с взбитыми сливками и шариком ванильного мороженого.

– А ты сам что думаешь? – спросила она наконец. – Как генерал. Что будет дальше?

Манштейн откинулся на спинку стула, вытер рот салфеткой.

– Думаю, это затишье перед бурей. Или перед миром. Пока неясно, перед каким. Но долго так продолжаться не может. Либо мы идём вперёд – и тогда всё обретёт хоть какой-то смысл во всех этих манёврах и учениях. Либо останемся на месте – и тогда… тогда я не знаю, Хельга. Армия не любит ждать. Солдаты не любят ждать. А ждать можно только до определённого предела.

Он помолчал, глядя на фонтан во дворе.

– Иногда мне кажется, что мы стоим на пороге чего-то большого. И никто не знает, откроется дверь – или захлопнется навсегда.

Мария посмотрела на него внимательно. За окном солнце медленно клонилось к западу, но было ещё совсем светло. В зале стало тише – многие гости уже ушли, остались только несколько компаний у барной стойки и пара за соседним столиком, тихо говорившая по-французски.

– А если дверь захлопнется, – сказала она тихо, – что тогда?

Манштейн улыбнулся – впервые за вечер по-настоящему тепло.

– Тогда будем жить, Хельга. Просто жить. Летом ездить на Ванзее, зимой – в горы. Растить детей. Пить хорошее вино. Как все нормальные люди.

Она улыбнулась в ответ, но в глазах её было что-то другое.

– Ты веришь, что это возможно?

Он пожал плечами.

– Пока – да. Пока приказов нет – можно верить во что угодно.

Официант принёс счёт. Манштейн расплатился, оставил щедрые чаевые. Они вышли на улицу – жара немного спала, но воздух всё ещё был тёплым. На Францёзише Штрассе гуляли пары, слышался смех, где-то играла музыка из открытого окна.

– Проводишь меня? – спросила она.

– Конечно.

Они пошли медленно по тротуару, мимо витрин с летними платьями и шляпами. Мимо кафе, где за столиками пили холодное пиво. Мимо цветочных лотков, где продавали огромные букеты роз.

– Знаешь, – сказал он вдруг, – иногда я скучаю по тем временам, когда всё было проще. Когда приказ есть приказ, и не надо гадать, что за ним стоит.

Мария взяла его под руку.

– Простые времена кончились, Эрих. Давно.

Он кивнул.

– Да. Но иногда хочется, чтобы они вернулись. Хотя бы на один вечер.

Они дошли до её дома на Курфюрстендамм. У подъезда остановились.

– Спасибо за ужин, – сказала она. – И за откровенность.

– Спасибо тебе, – ответил он. – Ты всегда умеешь поддержать интересный разговор.

Он поцеловал ей руку, потом щёку – по-дружески.

– До следующей встречи, Хельга.

– До следующей, Эрих.

Она вошла в подъезд, поднялась на лифте. В квартире было тихо и прохладно – вентилятор работал. Мария сняла туфли, подошла к окну. На улице ещё было совсем светло. Она достала маленький блокнот, села за стол и начала писать. Судеты. Данциг. Отмена. Британцы. Переговоры. Геринг. Неизвестность.

Потом закрыла блокнот, спрятала его в потайной ящик стола. За окном Берлин жил своей летней жизнью – шумел, смеялся, дышал жаром и цветами. А она знала: где-то там, в глубине генеральских кабинетов и на закрытых совещаниях политиков, уже решается, каким будет этот город через год.

Но сегодня был просто тёплый июньский вечер.

* * *

Июньский вечер 1937 года в рейхсканцелярии был тихим. Большинство кабинетов уже опустело, коридоры казались непривычно пустыми без спешащих фигур, а свет в окнах горел только там, где оставались дежурные. В кабинете рейхсканцлера Германа Геринга горела лишь одна настольная лампа с зелёным абажуром. Остальные люстры были выключены, и комната в полумраке казалась почти пустой. На столе стояли три пустые бутылки из-под берлинского пива и одна наполовину полная. Четвёртая, только что открытая, шипела пеной в тяжёлой стеклянной кружке.

Геринг сидел в рубашке с расстёгнутым воротом, подтяжки были спущены, пиджак брошен на спинку соседнего кресла. Лицо его раскраснелось, глаза блестели, но разум всё ещё оставался ясным. Он не был из тех, кто теряет контроль даже после литров пива; просто становился медленнее, тяжелее, будто внутри него наливали свинец.

Он поднял кружку, сделал несколько больших глотков, поставил её на подставку и откинулся в кресле. С улицы доносились редкие звуки: проехала машина, кто-то засмеялся вдалеке, потом всё стихло. Геринг смотрел на потолок, где в полумраке едва различалась лепнина. Он пил уже третий час подряд, с тех пор как вернулся с приёма в посольстве Бразилии. Там было много речей, много рукопожатий, много улыбок, от которых к концу вечера начинала болеть челюсть.

Он снова потянулся к бутылке, но в этот момент в дверь постучали. Три коротких удара, как было приказано стучать адъютантам.

– Войдите, – сказал он.

Дверь открылась. Вошёл лейтенант фон Белов – молодой, подтянутый, с папкой под мышкой. Он остановился у порога и вытянулся.

– Господин рейхсканцлер, конверт, о котором вы спрашивали утром. Только что доставили.

Геринг поднял голову, посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

– Давайте его сюда.

Белов подошёл, положил на стол толстый кремовый конверт без надписей и сразу отступил назад.

– Больше ничего не было?

– Никак нет.

– Хорошо. Вы свободны. И чтобы меня никто не беспокоил. Никто. До утра.

– Слушаюсь.

Дверь закрылась. Геринг подождал, пока шаги затихнут в коридоре, потом встал, подошёл к двери и повернул ключ в замке. Вернувшись к столу, он взял конверт, повертел в руках. Бумага была плотная, дорогая, без водяных знаков. Он провёл пальцем по краю, потом взял нож для бумаг и аккуратно, не торопясь, вскрыл его.

Внутри лежал один сложенный лист. Обычная белая бумага, но с тиснением в углу: маленький герб, который знали очень немногие. Геринг развернул лист, положил перед собой и начал читать.

Он читал медленно, водя глазами по строчкам, иногда возвращаясь назад, будто проверял, правильно ли понял. Лицо его не менялось. Только один раз он чуть нахмурился. Дочитав, он положил записку на стол рядом с кружкой, подвинул к себе бутылку и налил ещё пива. Пена поднялась высоко, перелилась через край и потекла по стеклу.

Потом он взял кружку, сделал несколько глотков, поставил её и снова взял записку. Перечитал ещё раз, теперь уже быстрее. Закончив, поднёс лист к пламени зажигалки. Бумага загорелась сразу, ярко, с треском. Он держал её за уголок, пока огонь не подобрался к пальцам, потом бросил в большую хрустальную пепельницу. Смотрел, как она сворачивается, чернеет, превращается в пепел. Затем взял серебряную ложечку для сахара и раздавил остатки.

Только после этого он открыл нижний ящик стола, достал толстый блокнот в кожаной обложке, открыл его на нужной странице. Там уже было несколько записей, сделанных его крупным почерком. Он взял ручку, подумал секунду и написал несколько строк. Потом закрыл блокнот, положил обратно и запер ящик. Ключ сунул в карман брюк.

Он встал, подошёл к бару, взял ещё одну бутылку и открыл её о край стола. Пена снова вырвалась наружу. Геринг сделал глоток прямо из горлышка, потом вернулся к столу, взял трубку телефона и набрал номер. Длинный, из многих цифр. Он слушал гудки. Долго. Потом положил трубку обратно.

Снова налил пиво в кружку, до краёв. Подошёл к окну. Стоял там, глядя вниз, на Вильгельмштрассе. Улица была почти пуста. Где-то вдалеке проехал трамвай.

Геринг пил медленно, маленькими глотками. Он думал о многом. О том, что написал в блокноте. О том, что сжёг. О том, что будет завтра, через неделю, через месяц. О том, что сказал бы он сам себе двухлетней давности, если бы мог вернуться назад и шепнуть пару слов. Наверное, ничего бы не сказал. Потому что тогда всё казалось проще.

Он вспомнил, как в марте тридцать пятого стоял на балконе и объявлял о возрождении люфтваффе. Толпа ревела, оркестр играл, флаги трепетали на ветру. Тогда всё было ясно: вперёд, вверх, быстрее, выше. А теперь… теперь каждый день приносил новые бумаги, новые непонятные разговоры, мелькали новые лица, которые улыбались и говорили одно, а думали совсем другое.

Он допил пиво, поставил пустую кружку на подоконник. Внизу прошёл патруль – двое солдат в серо-зелёных мундирах, с винтовками за плечами. Они шли не спеша, переговаривались о чём-то своём. Геринг смотрел на них сверху и думал: знают ли они, что происходит? Понимают ли, что каждое утро может стать последним спокойным утром?

Он отвернулся от окна, вернулся к столу, сел. Посидел ещё немного, глядя на пепельницу. Пепла почти не осталось, только серый след на дне. Он взял новую бутылку, открыл, но пить не стал. Поставил перед собой и просто смотрел на неё.

Потом встал, подошёл к большому шкафу в углу, открыл дверцу. Там висело несколько мундиров, лежали фуражки, коробки с орденами. Он достал один мундир – парадный, светло-голубой, с золотыми галунами, снял с вешалки, поднёс к свету. Посмотрел на себя в зеркало на внутренней стороне дверцы. Примерил мундир поверх рубашки, застегнул пуговицы. Подошёл к зеркалу на стене и поправил воротник.

Он стоял так долго. Смотрел на своё отражение. Лицо полное, глаза красные от пива, но осанка прямая, плечи широкие. Он усмехнулся сам себе.

Снял мундир, повесил его обратно и закрыл шкаф. Вернулся к столу, сел, взял бутылку и наконец выпил её. До дна. И поставил рядом с другими пустыми.

Время шло. Часы на стене показывали уже почти одиннадцать. Геринг сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом встал, подошёл к дивану в углу кабинета, лёг, не раздеваясь, положил руки под голову. Потолок был высокий, тёмный. Он смотрел туда и думал о том, что завтра будет новый день. И в этот новый день нужно будет улыбаться, говорить правильные слова, подписывать бумаги, принимать решения.

Он закрыл глаза. Пиво сделало своё дело – сон пришёл быстро, тяжёлый, без сновидений.

А в пепельнице лежал серый пепел – всё, что осталось от записки, и никто никогда не узнает, что там было написано.