Текст книги "СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 146 (всего у книги 174 страниц)

Иден ответил сразу же, без малейшей запинки.

– Господин президент, я глубоко благодарю вас за то, что вы лично и так быстро сообщили мне эту крайне тревожную информацию. Сегодня же, во второй половине дня, я позвоню рейхсмаршалу Герингу и чётко изложу ему позицию Его Величества и правительства: статус Данцига урегулирован Версальским договором и последующими соглашениями, и любое его изменение без полного и добровольного согласия Польши будет рассматриваться Великобританией как нарушение европейского мира. Завтра утром выйдет официальная нота в Берлин, и я тут же дам указание нашему послу в Париже просить французское правительство сделать аналогичный шаг одновременно с нами.

Мосцицкий, обдумывая услышанное, сказал:

– Господин премьер-министр, я высоко ценю вашу готовность действовать немедленно, однако позвольте говорить с вами совершенно откровенно: немцы не впечатляются нотами и заявлениями. Они понимают только силу. Геринг дал нам меньше шести недель. Этого времени достаточно, чтобы подготовить всё необходимое, но недостаточно, чтобы мы могли чувствовать себя спокойно.

– Я полностью понимаю вашу озабоченность, господин президент. Именно поэтому я не ограничусь дипломатическими нотами. Завтра в девять утра я собираю узкий военный кабинет: мы обсудим ускорение предоставления вам кредита в двадцать миллионов фунтов, о котором мы договаривались в марте, а также возможность немедленных штабных консультаций между нашими генеральными штабами. Кроме того, я дам указание адмиралтейству и министерству авиации подготовить конкретные планы совместных действий на случай необходимости. Вы получите от меня личный звонок завтра до конца дня – сразу после того, как я поговорю с Герингом.

Мосцицкий коротко взглянул на Рыдз-Смиглы. Маршал едва заметно кивнул.

– Господин Иден, Республика Польша доверяет Великобритании и лично вам. Мы надеемся, что ваше решительное и быстрое вмешательство заставит Берлин пересмотреть и сроки, и методы. Мы не хотим войны, но мы не отдадим ни пяди своей земли без борьбы.

– Я это прекрасно понимаю, господин президент, и заверяю вас от имени всего британского правительства: мы не допустим односторонних действий против Польши. Вы не останетесь одни. До завтра, господин президент.

– До завтра, господин премьер-министр. Благодарю вас.

Мосцицкий аккуратно положил трубку и повернулся к Рыдз-Смиглы.

– Он позвонит Герингу сегодня же. Завтра утром будет нота и, возможно, что-то большее. Обещал перезвонить мне лично до конца дня завтра, сразу после разговора с рейхсмаршалом. Говорит, что созывает узкий военный кабинет и ускорит выдачу обещанного кредита.

Рыдз-Смиглы встал и взял фуражку.

– Это уже больше, чем мы имели вчера, господин президент.

Мосцицкий кивнул, подошёл к окну и посмотрел вниз, где по площади проезжал открытый «фиат» с офицерами.

– Больше, пан маршал. Но хватит ли этого – покажет только время.

Рыдз-Смиглы кивнул и вышел, а Мосцицкий, оставшись один, думал, что если Британия не поможет, то у него остаётся совсем мало времени.

Глава 4

Самый ранний час в Мумбае всегда принадлежал женщинам и птицам. В три тридцать, когда даже самые запоздалые пьяницы уже спали в канавах у вокзала Виктория, в квартале Донгри женщины в выцветших сари спускались по узким лестницам, неся на головах медные кувшины и глиняные горшки. Вода из общего крана текла тонкой струёй, и очередь тянулась до самого угла. Они переговаривались шёпотом, чтобы не разбудить спящих детей: о ценах, о том, что старший сын соседки наконец нашёл место в типографии, о том, что в мечети опять собирают на Хилал-и-Ахмар.

В четыре пятнадцать над крышами пролетела первая стая ворон. Они каркали хрипло, перелетали с карниза на карниз, стучали когтями по ржавому железу. За ними потянулись голуби, потом майны с жёлтыми клювами, потом маленькие зелёные попугайчики, которые гнездились на пальмах у Грант-роуд.

В четыре сорок пять молочники из Матхурского квартала уже шли по переулкам с бидонами на головах. Их босые ноги шлёпали по лужам, оставшихся после ночного полива улиц. «Ду-удх! Свежий ду-удх!» – тянули они протяжно, и эхо отражалось от стен домов, построенных ещё при португальцах.

В пять часов муэдзин с минарета мечети Джама Масджид поднялся по узкой винтовой лестнице и начал утренний азан. Голос был слегка хрипловат, но очень сильный и мелодичный. Он плыл над крышами, проникал в открытые окна и будил спящих. В ответ из мечети Мохаммеди, из мечети Минера, из мечети Заккария подхватили другие голоса, и на несколько минут весь мусульманский Мумбай превратился в огромный хор. Люди вставали, умывались ледяной водой из кувшинов, стелили коврики и поворачивались лицом к Мекке.

В индуистских домах женщины зажигали лампадки перед маленькими алтарями из дерева и латуни. Запах сандаловых палочек и ладана поднимался вверх и смешивался с ароматом свежеиспечённых чапати и пури. В парсийских домах старики в белых дхоти читали утренние молитвы перед огнём, который никогда не гас в домашних храмах огня.

К пяти тридцати улицы уже наполнились движением. По Грант-роуд потянулись первые трамваи, ещё почти пустые; красные вагоны с жёлтой полосой скрипели на поворотах. Кондукторы в хаки зевали, проверяли билеты у редких пассажиров – ночных рабочих с фабрик, пекарей, уборщиков. Велосипедисты в белых рубашках и узких брюках звенели звонками, рикши бежали босиком. Коровы, как всегда, шли посреди дороги, и движение замирало, пока священные животные не соизволяли свернуть в сторону.

На Кроуфорд-маркете уже кипела жизнь. Торговцы расстилали на тротуарах циновки и раскладывали товар. Горы манго разных сортов: зелёные, ещё твёрдые альфонсо, жёлтые, как масло, пайри, красноватые тотапури, мелкие дашери, огромные лангры. Связки бананов, только что привезённых из деревень за Тхане. Корзины с кокосами, аккуратно сложенными пирамидами. Мешки с красным чили, куркумой, зирой, корицей, кардамоном, гвоздикой, чёрным перцем. Мальчишки-подмастерья носили вёдра с водой и поливали мостовую, чтобы пыль не поднималась.

Женщины в ярких хлопковых сари, с корзинами на головах, уже выбирали овощи. Они щупали помидоры, нюхали кинзу, торговались из-за каждой анны. «Восемь анна кило!» – кричал торговец. «Шесть!» – отвечала женщина. «Семь с половиной, и то только потому, что ты моя постоянная покупательница!» – уступал он. Старик-парс в белоснежном дхоти и чёрной бархатной шапочке продавал гранаты и финики из Персидского залива. Он аккуратно разрезал один гранат ножом, показывал рубиновые зёрна; сок капал на белую ткань, оставляя тёмные пятна. «Только что с дерева, бибихан! Сладкие, как мёд из Кашмира!»

По Фаунтен-роуд шли служащие в европейских костюмах, с зонтами от солнца и свёртками с завтраком – лепёшки с картофелем и горохом, завёрнутые в банановый лист. У ворот рынка мальчишки лет десяти предлагали прохожим леденцы на палочках, пачки сигарет «Scissors» и «Passing Show», свежие газеты «Times of India», «Bombay Chronicle», «Bombay Samachar» и «Kaisar-i-Hind» на урду. Женщина в синем сари жарила на огромной сковороде пав-бхаджи, и запах жареного масла, лука, чеснока и специй разносился на всю улицу, заставляя прохожих останавливаться и покупать порцию в бумажном кулечке за две анны.

К семи часам солнце поднялось высоко и стало немилосердно палить. Асфальт начал размягчаться, и подошвы оставляли на нём чёткие следы. Люди прятались в тень, под навесы из пальмовых листьев и мешковины. Даже собаки забрались под телеги и лежали, высунув языки. Только в порту работа не прекращалась: краны поднимали ящики с чаем из Ассама, хлопком из Беррара, джутом из Бенгалии, марганцевой рудой из Центральных провинций. Матросы в тельняшках таскали канаты; оттуда тянуло запахом смолы, рыбы и пота тысяч людей.

К двенадцати часам движение почти замерло. Улицы опустели, ставни закрылись, только редкие рикши ещё катались в поисках пассажиров. В домах женщины готовили обед: запахи жареного лука, чеснока, зиры, кориандра, тамаринда, имбиря, шафрана поднимались вверх и висели в воздухе. Дети спали на циновках в комнатах. Мужчины дремали в гамаках, подвешенных между стенами узких двориков. Даже мухи летали лениво, будто утопая в раскалённом воздухе.

Но к шести часам город снова оживал. Солнце клонилось к западу, тени удлинялись, и с моря потянул лёгкий бриз. Люди выходили из домов, открывали лавки, поливали цветы в горшках на балконах – красные гибискусы, жёлтые канны, белые жасмины. На Чоупатти уже собирались первые семьи: расстилали на песке коврики и старые одеяла, покупали у разносчиков пани-пури, бхел-пури, сев-пури, жареные початки кукурузы, посыпанные красным перцем и лимонным соком, сахарный тростник, который продавцы давили прямо на месте в маленьких прессах. Дети бегали босиком по мокрому песку, кричали, смеялись, плескались в воде, оставляя на песке тысячи маленьких следов.

Именно в этот час, когда дневная жара наконец отступила, а вечерняя прохлада только начинала проникать в переулки, в кафе «Нур» было особенно людно.

Кафе пряталось в узком переулке между Грант-роуд и Ламмингтон-роуд, в старом трёхэтажном доме с облупившейся охристой штукатуркой, деревянными ставнями и балконами, заставленными горшками с базиликом, мятой, перцем чили и цветущими бугенвиллеями. Над входом висела вывеска арабской вязью, уже потемневшая от времени и муссонных дождей. Внутри было прохладно: толстые стены и высокий потолок спасали от дневного зноя. Пол был цементный, вытертый до блеска десятками тысяч ног. По стенам висели выцветшие фотографии: Кааба в Мекке, портрет Мухаммеда Али Джинны в очках, старый календарь за 1935 год с видом на мечеть в Дели, большая карта Индии. Под картой – полка с сборниками стихов Мухаммада Икбала, несколькими номерами журнала «Аль-Хилал» и пачкой листовок, спрятанных под старой газетой.

Во внутреннем дворике, под огромным манговым деревом, чьи ветви закрывали небо густым зелёным шатром, стояли длинные деревянные столы и скамьи, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет. Здесь было ещё прохладнее: листья шелестели от ветра, и время от времени с веток падали спелые манго, которые Рафик, хозяин и единственный официант, тут же подбирал и уносил на кухню – либо для гостей, либо на продажу по две анны за штуку.

В этот вечер дворик был почти полон.

За первым столом сидели четверо студентов из колледжа Святого Ксаверия – худые, в белых рубашках и брюках цвета хаки, с книгами под мышкой. Они пили холодную лимонную воду со льдом и громко спорили: один доказывал, что Ганди слишком мягок, другой – что без ненасилия ничего не выйдет, третий – что надо брать пример с ирландцев, четвёртый просто молчал и пил.

За вторым столом пожилой парс в белоснежном дхоти и чёрной бархатной шапочке читал газету «Jam-e-Jamshed» и пил чай маленькими глотками.

За третьим сидели трое рабочих из текстильной фабрики в Пареле; они ели рис с куриным карри, далем, чапати и огурцами, запивая всё это сладким чаем с кардамоном. Они говорили о том, что в этом месяце опять задержали зарплату на неделю, что мастер-англичанин опять орал на всех, что надо бы устроить забастовку, но страшно.

В углу сидели торговцы тканями из Кроуфорд-маркета, курили кальян и обсуждали, как упали цены на манчестерский хлопок после новых пошлин и как выгодно теперь покупать японский ширтинг, который идёт через Шанхай.

В самом дальнем углу, под самой густой тенью мангового дерева, сидели двое.

Первый – высокий, худощавый мужчина лет тридцати восьми, с аккуратно подстриженной бородой и в белой хлопковой шапочке. На нём была лёгкая бежевая курта с короткими рукавами и серые брюки, а на ногах – сандалии. Это был Абдул Карим, бухгалтер экспортной фирмы «Шах и сыновья» на Баллард-Эстейт. Он жил в двух комнатах прямо над кафе уже девятый год, знал каждого постоянного посетителя по имени и считался здесь своим человеком.

Рядом с ним сидел человек лет тридцати – тридцати двух, плотного телосложения, с широкими плечами и густой чёрной бородой, аккуратно подстриженной. На нём была длинная белая курта до колен и чёрные брюки. Это был Мохаммед Али, по прозвищу Молла-джи, хотя никакого духовного сана он не имел. Он держал маленькую лавку книг и газет на углу Грант-роуд и Ламмингтон-роуд и был известен тем, что мог достать любой запрещённый номер «Инкилаб», «Коммунист», «Аль-Хилал» или свежие листовки Абдул Карим Халикуззамана и Чаудхури Рахмат Али.

Они пришли почти одновременно, около шести вечера. Сели за свой привычный столик в углу, заказали чай с кардамоном, большую порцию самсы с картофелем и горохом, кебабов из баранины, бирьяни с курицей, овощное раита и миску солёных огурцов. Рафик принёс всё быстро: глиняные стаканы с дымящимся чаем, тарелки с горячими треугольными пирожками, миску с рисом, окрашенным шафраном, большую тарелку с бараниной в густом соусе с луком, помидорами и мятой. Они ели не спеша, разговаривая о мелочах: о том, что в этом году манго особенно сладкие, что цены на рис опять подорожали на две анны за килограмм, что мать Карима опять жалуется на ноги и просит привезти мазь из аптеки на Дхоби-Талао, что в мечети Мохаммеди опять собирали на Хилал-и-Ахмар и люди давали, кто сколько может.

Когда тарелки опустели, а чай остыл, разговор стал серьёзнее.

Карим отодвинул пустой стакан и тихо спросил:

– Ну что, брат, есть новости с севера?

Молла-джи кивнул, глядя на падающее с ветки манго.

– Есть. И очень хорошие. Груз вышел из Ташкента двенадцатого апреля. Ящики длинные, тяжёлые, обшитые мешковиной, на каждом трафарет «Сельскохозяйственные машины и запчасти. Ташкент – Кабул». Погонщики наши, из Андижана, Оша, Ферганы и Самарканда – проверенные люди, с ними уже двенадцать лет работаем. Сейчас они уже прошли перевал Саланг, идут через Бамиан и Газни. К двадцатому мая будут в Пешаваре, если погода не подведёт и снег в горах окончательно растает.

Карим медленно кивнул.

– Сколько всего в этой партии?

– Пять тысяч триста винтовок Мосина-Нагана, все новые, тридцать шестого года выпуска, прямо с завода. Двенадцать миллионов патронов в цинках по тысяче двести штук. Сто двадцать ручных пулемётов Дегтярёва с запасными дисками. Двести ящиков с ручными гранатами РГД-33 и ещё пятьдесят ящиков с взрывателями и запалами отдельно. Потом, говорят, осенью пойдут пушки – семидесятишестимиллиметровые полковые, пятнадцать штук уже стоят в Термезе на платформах, и лёгкие танки, пятнадцать машин, быстрые, с пушками и пулемётами, уже покрашенные в песочный цвет.

– А как сюда довезут?

– По частям, как всегда. Сначала до Лахора. Там перегрузят в вагоны почтово-багажного поезда, пойдут как хлопок из Мултана, шерсть из Кветты или чай из Ассама. Потом часть в Дели, часть в Агру, часть в Канпур, Лакхнау, Аллахабад и Джабалпур. А оттуда уже мелкими партиями – сюда, в Калькутту, в Мадрас, в Хайдарабад, в Лахор и Карачи. Главное, чтобы до Мумбая дошло чисто. Британцы сейчас всех ищеек на северо-запад спустили. После того как Факир из Ипи опять поднял Моманд, Вазиристан и Мехсуд, они там каждого мула обыскивают, каждого погонщика допрашивают.

Карим задумчиво погладил бороду.

– У нас в доках люди есть?

– Есть. Сайед Хусейн на складе номер девять, Ахмед-бхай на десятом, молодой Риаз на кране, старик Муса – сторожем работает уже двадцать пять лет, и ещё племянник Сайеда – Исмаил, который на таможне. Они всё организуют. Но нужно, чтобы кто-то встретил последний вагон на вокзале Виктория ночью, когда смена меняется в два часа. И проводил до Мазгаона. У тебя фургон есть?

– Есть. Старый «Моррис», но ходит исправно. Скажем, что везём ткани из Ахмедабада или хлопок из Бхаруча. Документы у меня на фирму, никто не придерётся.

Молла-джи кивнул.

– Хорошо. Людей задействовано минимум. Ты, я, Сайед, Ахмед, Риаз, Аббас и Касим из Донгри. Они с детства вместе росли, молчат, как рыбы. Никаких лишних. И никаких записей. Всё надо держать в голове.

Они помолчали. Ветер прошелестел листьями, с ветки упало спелое манго и покатилось по земле. Рафик подбежал, подобрал его и улыбнулся.

Карим продолжил:

– А что из Кабула известно?

– Король Захир Шах молодой, но дядя его, Хашим-хан, дело знает твёрдо. Уже подписали все бумаги с Советами. Дороги будут строить советские инженеры – через Саланг и через Шибар. Летом начнут, к зиме первая уже будет готова для десятитонных грузовиков. Училище открывают – сначала обучать будут в Ташкенте, потом попозже начнут учить прямо в Кабуле. Через два года у афганцев будет настоящая армия, не те восемьдесят тысяч с берданками и ли-энфилдами девяностых годов.

– А племена?

– Племена уже готовы. Как только увидят, что у афганцев появились танки и пушки, сразу поднимутся. Двадцать тысяч винтовок мы им отдельно передадим. Вазиристан, Белуджистан, Моманд, Мехсуд, Махсуд, вся линия Дюранда загорится одним факелом. Британцам придётся держать там не двадцать тысяч штыков, а все сто пятьдесят – сто восемьдесят тысяч. И в Пешаваре, и в Кветте, и в Кохате, и в Банну, и в Танке, и в Дера-Исмаил-Хане. А это значит, что здесь, в Мумбае, в Калькутте, в Лахоре, в Дели солдат станет меньше.

Карим тихо усмехнулся:

– Давно пора. Столько лет они сидят у нас на шее. Пора и нам зубы показать.

Молла-джи кивнул.

– Пора. И не только нам. В Лахоре уже собирают добровольцев. Говорят, если Джинна-сахиб даст слово, то за неделю сорок тысяч пойдут через перевалы. В Калькутте товарищи из Коммунистической партии уже связь наладили с профсоюзами на джутовых, чайных и угольных фабриках. Как только винтовки придут – сразу начнётся большая забастовка. На месяц-два они парализуют порт и железную дорогу. В Мадрасе тоже люди есть – в Мадуре, в Тричинополи, в Коимбаторе. В Хайдарабаде Низам уже тайно встречается с нашими. А в Пенджабе сикхи из Акали Дал говорят открыто: «Если мусульмане встанут – мы будем рядом, плечом к плечу».

Они пили чай с миндалём и фисташками, который Рафик принёс без их просьбы, от себя. За соседними столами разговоры стихли – люди уже расходились. Остались только они да пожилой парс, который всё ещё читал газету при свете лампочки.

Карим спросил:

– А когда точно ждать первую партию здесь, в Мумбае?

– Первая партия – тысяча двести стволов – должна прийти в Мумбай в начале июня. Остальное – до конца июля. Потом начнём раздавать по мечетям, по рабочим кварталам, по деревням в Конкане и Декане. По пять – десять винтовок на район, не больше. Чтобы не вспугнуть. А инструкторы будут. Пятеро уже находятся в Пешаваре и ждут. Афганцы их примут как своих, потом переправят сюда под видом торговцев коврами или сухофруктами.

Они посидели ещё почти час. Уже совсем стемнело. Зажглись жёлтые лампочки под навесом. Рафик начал убирать столы, складывая стаканы в большой таз.

Карим встал, положил на стол десять анн.

– Пора. Завтра с утра надо быть в конторе, потом к матери в Донгри.

Молла-джи тоже поднялся.

– И мне пора. В лавке заказ из Лахора пришёл – четыреста экземпляров «Пакистан-нама» Джинны и двести «Теперь или никогда» Чаудхури Рахмат Али. Надо спрятать получше.

Они пожали друг другу руки и вышли на улицу.

Ночь окончательно вступила в свои права. Над Мумбаем висела огромная луна, отражаясь в водах Аравийского моря. На Чоупатти ещё горели костры, и доносились звуки тамтамов, смеха и песен. В порту разгружали очередной пароход из Карачи. А в узких переулках только редкие фонари освещали путь ночным прохожим.

А далеко на севере, за перевалами Гиндукуша, под холодными звёздами медленно двигался караван. Сто тридцать мулов и двадцать верблюдов. Погонщики в чалмах и шерстяных жилетах шли рядом, изредка покрикивая на животных. Дорога была трудной, но они знали: то, что они везут, изменит историю.

Глава 5

Подполковник Фабрицио Сальвиати просыпался всегда в 5:15, даже если очень поздно лёг, что бывало довольно часто. Будильник «Junghans» щёлкал ровно один раз – и этого хватало, чтобы он проснулся. Фабрицио Сальвиати открывал глаза в полной темноте спальни на холме Сидамо Кутур и минуту лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине, которая никогда не была полной. Где-то внизу, за эвкалиптовой рощей, лаяли собаки итальянских поселенцев, ещё дальше, в абиссинском квартале, блеяли козы, над всем этим висел низкий гул генератора электростанции на реке Аваш, а иногда доносился отдалённый крик гиены. Но в самом доме по утрам было тихо: прислуга-абиссинка Фанта уходила в шесть вечера, закрывала ставни и оставляла ужин под салфеткой. Он ел один, потом мыл тарелку, ставил её на сушилку и шёл в кабинет, где до ночи перечитывал донесения.

Жена и дочери остались в Генуе. Последнее письмо пришло три недели назад; жена писала: «Девочки спрашивают, когда папа приедет. Я уже не знаю, что им отвечать». Он ответил открыткой из нескольких слов: «Скоро. Целую всех». И поставил точку. С тех пор – ни строчки.

В 5:20 он вставал, босые ступни ощущали холод глиняного пола, и шёл в ванную. Включал тусклую лампочку над зеркалом и долго смотрел на своё отражение. Ему был только сорок один год, а выглядел он уже на все пятьдесят пять. Глаза ввалились, щёки впали, виски стали совсем седыми. Он брал опасную бритву «Dovo Solingen», точил её на старом ремне, намыливал щёки жёсткой щёткой и брился. Вода в баке на крыше ещё не нагрелась, поэтому щёки жгло холодом, и маленькие порезы кровоточили дольше обычного. Он вытирал кровь и думал одно и то же: «Сегодня я напишу шифровку в Рим». Потом: «Нет, не сегодня». Потом: «Тогда завтра». И так по кругу.

Он надевал белоснежную тропическую рубашку, брюки цвета хаки, ремень с пряжкой в виде орла, кобуру с «Beretta М1934». Пистолет проверял каждое утро.

В 5:50 у ворот уже стоял «Fiat 508 Balilla» с табличкой SIM-17. Водитель-эритреец Асфау открывал дверцу молча, как всегда. Они спускались по серпантину мимо новых итальянских ферм: это были белые домики с красными крышами, где росли виноградники и оливковые рощи, дети в чёрных фартуках бежали в школу, жёны поселенцев из Калабрии и Венето выгоняли коров, а мужчины заводили тракторы «Landini» и «Fiat 700». Дальше начинались абиссинские тукули: круглые хижины с коническими крышами, женщины в белых платьях-небаб несли на головах кувшины с водой, старики в белых габби сидели у порогов и курили длинные трубки, дети гоняли консервные банки вместо мяча. Когда проезжала машина с итальянскими номерами, все замирали и провожали её взглядом. Асфау никогда не смотрел по сторонам. Сальвиати смотрел всегда и каждый раз чувствовал одно и то же – ненависть, которую невозможно скрыть.

В 6:10 он входил в свой кабинет на втором этаже бывшего дворца Гибби. Открывал сейф кодом 17−34–22, доставал серую папку без надписи и раскладывал новые листы на столе, как пасьянс, который никогда не сходился. Последние шесть недель папка стала толще втрое. Он знал каждую строчку наизусть, но всё равно перечитывал снова и снова.

3 апреля, 23:17. Генерал-майор Витторио ди Санголетто покинул резиденцию губернатора Харэра на серой «Lancia Ardita» без номеров и флажка. Водитель не сопровождал. Возвратился в 02:44. 9 апреля, 19:30. К ди Санголетто в Аддис-Абебе подъехала чёрная «Lancia Aurelia» без номеров. Пассажир – высокий мужчина негроидной расы, европейский костюм светло-серого цвета, шляпа-панама, трость с серебряным набалдашником. Время пребывания – 47 минут. 11 апреля, 21:55. К вице-королю маршалу Лоренцо Адриано ди Монтальто прибыл европеец 50–55 лет, седые виски, костюм американского покроя, галстук с бриллиантовой булавкой в форме подковы. Машина «Isotta Fraschini» тёмно-синяя, без номеров. Время пребывания – 1 час 12 минут. 17 апреля. Повторный визит того же мужчины негроидной расы к ди Санголетто. 23 апреля, 22:10. К маршалу – мужчина лет 55, ярко выраженная сицилийская внешность, тяжёлый золотой перстень-печатка с гербом, костюм тёмно-синий. Машина «Chrysler Airflow» бежевого цвета, без номеров. 1 мая, 20:45. Ди Санголетто снова выехал один на «Ardita», направление – юго-восток, предположительно Дебре-Зейт.

Фотографии были размытые, снятые издалека телескопическим «Zeiss». Лица расплывчатые.

Каждый вечер он возвращался домой в 20:30–20:40. Снимал мундир, аккуратно вешал на плечики, чтобы не мялся, садился за стол красного дерева, доставал чистый бланк шифровки и писал одно и то же письмо в Рим, меняя только слова. «Имеются основания полагать…» «По агентурным данным…» «Прошу санкции на разработку…» Он переписывал по двадцать, по тридцать раз. Менял «поддерживают» на «возможно поддерживают», «предположительно» на «по непроверенным данным». Убирал имена. Возвращал имена. Потом рвал лист и бросал в корзину. Корзина была уже полна обрывков.

4 мая 1937 года он вернулся домой в 20:14. Снял мундир, повесил, подошёл к зеркалу и сказал вслух, чётко и громко: «Сегодня или никогда, Фабрицио. Или ты человек, или ты слабак». Он надел старый штатский костюм цвета хаки, сунул в карман пачку «Milit», зажигалку «Ronson», бумажник с фотографией дочерей в белых платьицах первого причастия и вышел из дома в 20:47.

Улицы Аддис-Абебы после заката становились другим городом. Сначала широкая виа Витторио Эмануэле, где ещё горели жёлтые фонари и редкие грузовики везли пьяных солдат из ресторана «Империале». Потом он свернул влево, в лабиринт переулков, где асфальт кончался и начиналась пыльная тропа между тукулями. Здесь уже пахло дымом костров, жареным кофе, козьим навозом, сладкой тэллой и чем-то пряным – может, бербере, может, ладаном из церкви. Женщины в белых небаб сидели у порогов и мололи кофе в деревянных ступах – стук-стук-стук разносился по всей улице, будто метроном. Старики в белых габби смотрели на звёзды, будто те могли что-то им подсказать. Дети бегали босиком и кричали на амхарском. Когда он проходил мимо, все замолкали и провожали его взглядами – молча, но так, что спина покрывалась мурашками. Итальянец без формы всё равно оставался итальянцем.

Он спускался всё ниже и ниже. Мимо католической миссии лазаристов, где звонили к вечерне и пахло ладаном. Мимо греческой церкви Святого Георгия, где горела одинокая лампада перед иконой Богородицы. Мимо борделя мадам Розы – двухэтажного дома с красными ставнями и балконом, где в халатах курили три девушки: гречанка с чёрными волосами до пояса, сомалийка с золотыми серьгами и одна итальянка из Калабрии, которая когда-то была учительницей. Гречанка крикнула ему: «Эй, красавчик, заходи, у нас сегодня скидка для красивых офицеров!» Он не обернулся, но почувствовал, как его щёки горят.

Потом переулок стал совсем узким – машины здесь не проезжали, здесь могли ходить только ослы да люди. Забегаловка «Кроче дель Суд» стояла в самом конце, почти у рынка Меркато. Дверь была тяжёлая, деревянная, и скрипела так, что казалось, сейчас отвалится. Внутри был полумрак, табачный дым висел плотными слоями, вентилятор под потолком крутился так медленно, что казалось, он скоро заглохнет. За стойкой был Яннис, грек из Смирны, с лицом будто вырубленным топором, глаза были красные от бессонницы и араки. Он кивнул Сальвиати и без слов поставил бутылку «Stock 84» и графин воды без газа.

Сальвиати прошёл на своё привычное место – последний столик у стены, откуда видно вход, выход и весь зал. В зале было человек восемнадцать-двадцать.

У стойки два майора-интенданта из Дыре-Дауа громко считали, сколько можно заработать на продаже бензина абиссинцам – «по двадцать лир за канистру, и никто не пикнет». За столиком слева трое лейтенантов-берсальеров в расстёгнутых рубашках спорили, сколько стоит ночь у мадам Фатмы – один говорил тридцать лир, другой – пятьдесят и бутылка шампанского, третий просто пил и молчал. Справа капитан-артиллерист из Дессе молча резал ножом кусок сырого мяса и запивал красным «Кьянти» прямо из бутылки без этикетки. В дальнем углу два гражданских итальянца из Массауа шептались о золоте, конвоях и «двадцать пятом числе». У окна сидел старый фельдфебель-карабинер, который каждый вечер напивался до слёз и плакал о жене в Тренто.

Сальвиати налил первый стакан до краёв и выпил залпом. Граппа обожгла горло, как раскалённое железо. Второй стакан он пил медленно, глядя на выцветший плакат с лозунгом. Третий он выпил и не заметил.

Мысли текли медленно, вязко, как патока. «Если я напишу завтра – меня вызовут в Рим и либо расстреляют за клевету, либо отправят в Понцу за предательство. Если не напишу – через год меня всё равно расстреляют здесь, когда англичане войдут в город и найдут мои подписи под приказами об иприте. Если напишу послезавтра – ничего не изменится. Если вообще не напишу – я просто трус. А я не трус. Я просто устал. Устал смотреть, как всё рушится и молчать. Устал притворяться, что верю в „новую римскую империю“. Устал подписывать бумаги, после которых деревни превращаются в пепел. Я просто хочу домой. К дочерям. К жене. Но домой меня уже не пустят. Никогда».

Он достал бумажник, открыл, долго смотрел на фотографию дочерей. Старшей, Марии-Луизе, – двенадцать, младшей, Антонии, – девять. Он не видел их уже давно. Он не знал, помнят ли они, как звучит его голос.

Он налил ещё. И ещё. И ещё. Он пил быстро. Не разбавляя. Стакан за стаканом. Мир сузился до бутылки, стола и собственных рук, которые уже не слушались его.

Потом он вдруг почувствовал неладное. Сначала лёгкое головокружение, будто пол качнулся под ногами. Потом тошнота, но не обычная, когда выпьешь лишнего, а глубокая, из самого нутра, будто кто-то сжал желудок рукой. Сердце стало биться медленно и тяжело, каждый удар отдавался в висках. В глазах потемнело по краям, как будто кто-то медленно закрывал шторы. Руки онемели, стали чужими. Он попытался встать – ноги не держали его вообще. Он схватился за край стола, но пальцы разжались сами собой, как у мёртвого. Стакан упал и разбился. Он увидел, как Яннис быстро идёт к нему, как чьи-то руки подхватывают его под мышки, как пол уходит из-под ног, как чья-то тень закрывает свет лампы. Последняя мысль была короткой и ясной: «Вот и всё».

Потом тьма.

Он пришёл в себя от боли. Голова раскалывалась, будто по ней ударили доской. Во рту стоял вкус крови и металла. Руки были заведены за спину и связаны верёвкой так туго, что запястья онемели до костей. Ноги были связаны в лодыжках. Во рту был кляп из грубой ткани, пропитанной тем же горьким вкусом. Глаза завязаны плотной чёрной повязкой. Он лежал на холодном земляном полу. Вокруг была абсолютная тишина и полная темнота. Пахло сырой глиной, старым кофе, ладаном и чем-то лекарственным.

Он не знал, где находится. Не знал, сколько прошло времени. Не знал, жив ли он ещё. Он просто лежал в темноте и не понимал ничего.