Текст книги "Предвестник (ЛП)"

Автор книги: Женева Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 37 страниц)

Освободить его из этого чистилища, которое я для нас построила. Возможно, это стало бы самым милосердным поступком с моей стороны.

Камень подо мной внезапно кажется ненадежным, словно он может качнуться в любую сторону, если я скоро не сделаю выбор.

Колокола звонят снова.

Одиннадцать минут.

Я не оборачиваюсь.

Я делаю шаг вниз, сердце колотится, когда я прохожу мимо него и шагаю на дорожку, огибающую боковую часть дома. Но я замираю, и он бесшумно шагает рядом со мной.

Десять.

Поместье простирается в ночи, его окна светятся, как полные надежды глаза, пока мы обхолим дом вокруг. Дорожка теперь кажется длиннее, чем днем, давая холоду шанс проскользнуть под мои рукава и уколоть кожу.

Девять.

Я ежусь от подбирающегося холода, нащупывающего дыры в моей решимости. Я скрещиваю руки на груди, боясь посмотреть на него, боясь, что замру на месте и так и не решу: вернуться назад или двигаться дальше.

Он набрасывает мне на плечи свой мундир.

Ничего не говорит. Не дает повода отказаться, потому что мы оба знаем: да, я, блядь, замерзну насмерть, прежде чем попрошу о помощи.

Его тепло окружает меня, возвращая в бани. Я не могу побороть желание прижаться к нему ближе. Его запах повсюду. Во рту. В моих легких. Я вдыхаю следы древесного дыма, кожи и чего-то более темного, что скрывается под всем этим. Чего-то, что принадлежит только ему.

Восемь.

Совершить обряд переступания Рубежа означает отпустить. Оставить позади старый год и сделать шаг в новый.

Я ничего не отпустила, когда сбежала от него. Я говорила себе, что вырезать гниль – это вырезать саму себя. Защищая его.

Что побег – это сила. Что пытка расстоянием может быть милосердием.

Что желать его было опасностью, а не выбором.

Но гниль не ноет, когда ее вырезаешь. После того, как ты ее вырезал и убедил себя, что она исчезла, она не остается в груди долго.

Семь.

Наши руки соприкасаются, и я слегка отодвигаюсь, тело реагирует на легкое прикосновение раньше, чем успевает осознать разум.

Потому что, чем ближе мы друг к другу, тем труднее не протянуть к нему руку.

А в этом случае это будет уже не решение. Это просто гребаный инстинкт.

И я боюсь, что не выдержу и сорвусь.

Инквизитор делает шаг в сторону без единого слова, движение настолько плавное, что от этого больно.

Шесть.

Время отсчитывается звонками. Каждый удар сдирает ложь, которую я больше не хочу себе рассказывать.

Пять.

Близок ли он к тому, чтобы сорваться? Думает ли о моих губах на своей коже? Или о том, как меня трясло после этого?

Потому что мои мысли постоянно возвращаются к тому, как его руки удерживали меня, когда я разваливалась на куски.

Четыре.

Из двери перед нами льется свет. Дверь открыта, изнутри доносится запах вина и еды, словно друг, зовущий вперед.

Было бы так прекрасно легко переступить порог вместе.

Дверь всегда помнит.

Три.

Традиция гласит: на последний удар колокола надо загадать желание и дотронуться до того, что хочешь пронести в новый год.

Но мои руки пусты, и я опустила их.

Два.

Я пытаюсь придумать желание. Но в голове кружатся только мысли о нем, и от этого загадывать желания становится слишком опасно.

Один.

Колокол звенит последний раз, и мое дыхание замирает, когда все рушится одновременно. Тишина ночи растворяется в ликовании. Пробки вылетают, праздник продолжается.

Приближаясь к порогу, я замедляю шаг, тянусь к двери… и его пальцы смыкаются на моих. Моя рука идеально ложится в его ладонь, как будто она помнит то, чего не помню я.

Он без перчаток, его секреты в безопасности в темноте, и его теплая кожа ощущается, как молчаливая клятва. Он держит мою руку мягко, но вместе с тем и твердо, напоминая, что он здесь.

Здесь, без каких-либо ожиданий.

Все, что тебе нужно.

Думаю, это он и есть.

Я буду ждать тебя.

Он останавливается, оставляя мне пространство.

Он не преследует. Ему и не нужно.

Я могла бы отстраниться.

Надо бы.

Но я этого не делаю.

Его пальцы переплетаются с моими, и он тянет меня прочь от двери. Прочь от незнакомцев с их назойливыми вопросами и оценивающими взглядами. Прочь от решения, принимать которое я до усрачки боюсь. Прочь от страницы, которую я не могу перевернуть.

Но моя рука в его, его мундир на моих плечах, и, даже спустя дни, на моих губах его вкус.

И я понимаю, что все, что я, как мне казалось, оставила позади в ту ночь, находится прямо здесь.

Что я не могу убежать от этого так же, как не могу убежать от собственного сердца.

Инквизитор ведет меня в сад, где сегодня сильно слышно дикий шум моря, волны разбиваются о скалы внизу. Порывы океанского ветра треплют ветки деревьев. Все они голые, за исключением одного, того, которое Эдриан исцелил своей магией.

Он останавливается под этим деревом и поворачивается ко мне. Лунный свет проливается на него, освещая резкие черты его лица и углубляя тени вокруг глаз.

– Кажется, это отличное место для нового начала.

– А как же Рубеж? – я бросаю взгляд на дом.

– Рубеж подождет. – Его рука крепче сжимает мою и сквозь меня проносится желание, этого легкого прикосновения достаточно, чтобы вспомнить все те места, где его кожа соприкасалась с моей в ту ночь. Под звездами я не могу вспомнить, почему оттолкнула его. Не тогда, когда он смотрит на меня так, будто готов ждать вечно.

И он мог бы. Потому что он никогда не постареет. Никогда не станет хрупким или неузнаваемым.

Никогда не умрет.

Эта мысль пронзает меня, словно искра, как будто я стою на краю чего-то необъятного и бездонного, и все равно решаю сделать шаг вперед.

Может быть, это все, что мне было нужно: притянуть его ближе вместо того, чтобы отталкивать. Поэтому я делаю один нерешительный шаг.

Позади меня прибой бьется о скалистый утес, и что-то в нем словно отвечает этому грохоту, его грудь вздымается, будто это его затягивает под воду.

Я открываю рот, не до конца уверенная, что собираюсь сказать, но он опережает меня.

– У меня есть для тебя подарок.

– Еще один?

Мой пульс подскакивает при воспоминании о последнем подарке, который он мне преподнес, и о том, чем это закончилось.

– Весь день я хотел отдать его тебе. – Он поднимает глаза, улыбка на его лице настолько мягкая, мальчишеская и полная надежды, что у меня перехватывает дыхание. – Но никак не получалось остаться с тобой наедине. Я уж думал, что придется подкинуть его в твой сапог.

В его словах нет обвинения, лишь мягкое признание того, что я от него бегала. Я не знаю, как объяснить, почему я пряталась, почему сбежала, почему часть меня до сих пор истошно вопит о бегстве, в то время как сердце остается целым.

Инквизитор неверно истолковывает мое молчание, и улыбка сползает с его лица.

– Если ты хочешь вернуться на праздник…

Смех вырывается из меня наружу. Осцен срывается с гнезда, крылья шуршат, когда он взмывает в ночное небо, словно зная, что этот момент требует уединения.

Он склоняет голову, уголки его губ снова изгибаются.

– Полагаю, ты не в восторге.

– Твоя семья… интересная. – Это самое милое, что я могу сказать о большинстве из них, но я тут же беру слова назад. – Не то чтобы я успела пообщаться со всеми.

Его большой палец выписывает круги на тыльной стороне моей ладони, и становится просто невозможно думать практически ни о чем другом, кроме этого прикосновения.

– Давай избавим тебя от лишних хлопот. Они все одинаковые. Волки, кружащие в ожидании падали.

– В таком случае им придется долго ждать, – говорю я, стараясь говорить легко, даже когда мое тело тяжелеет. С каждой секундой все труднее стоять неподвижно, когда хочется лишь рухнуть в его объятия.

– Пожалуй, ты права. – Он убирает руку, и я тут же начинаю скучать по его теплу.

Но ведь это я сбежала. Я оставила его там.

Этот момент заслуживает того, чтобы пройти на его условиях.

Его пальцы нащупывают край кителя, все еще согревающего меня, и на мгновение мне кажется, что он притянет меня для поцелуя. Но он достает из кармана маленькую коробочку и вкладывает ее мне в руку. Она завернута в белую бумагу и перевязана золотой лентой.

Я смотрю на нее, чувствуя легкий укол вины.

– Я ведь так ничего тебе и не подарила.

Инквизитор прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь сдержаться. И проигрывает бой.

– Думаю, бани было более, чем достаточно.

Я краснею, глядя в землю. Между нами осталось так мало пространства, но мы оба все острожно приближаемся к этой черте.

– Прости, – добавляет он. – Мне не стоило…

– Стоп! – обрываю я его и откашливаюсь, пытаясь найти правильные слова для признания. В конце концов я выпаливаю: – Я бы ничего не изменила. Я рада, что это случилось.

Вот она, правда.

Прямо перед нами, как будто подарок в моей руке.

– Открой подарок, – говорит он, и в его словах ощущается скрытая тревога. – Не уверен, что могу еще ждать.

Хрипота в его голосе говорит о том, что речь идет совсем не о подарке в моих руках или наших отношениях, а о жажде, которая куда острее. Это отчаянная, острая связь между нами, которая умоляет возгореться с новой силой. Держать ее в узде становится все труднее, даже в морозном саду, а внутри дома сотня людей ждет нашего внимания.

Мои пальцы дрожат, когда я развязываю ленту, не совсем понимая, чего ожидать. Под бумагой оказывается простая коробочка, и, когда я поднимаю крышку, я ахаю.

Я смотрю на частичку себя, которую, как мне казалось, я потеряла навсегда, и на глаза наворачиваются слезы.

Медальон моей матери.

Кто-то с умелыми руками его восстановил. Я вижу тонкую работу. Часы. Терпение. И все ради того, что не имело никакой ценности ни для кого, кроме меня.

Мои глаза взлетают вверх и находят его наблюдающего за мной.

– Как? Я ведь его выбросила.

Еще до всего этого. До того, как Звезды меня пометили. До того, как он решил меня спасти.

– Похоже, он был для тебя важен, – мягко произносит он.

Моя тоска переплавляется в голод, но не тот, который грозит поглотить, а в тот, который несет вперед.

Потому что он – мое безопасное убежище.

Он всегда им был и, кажется, всегда будет.

– Позволь мне.

Он достает его из коробки, и я поворачиваюсь, прерывисто втягивая воздух. Инквизитор заправляет выбившийся локон мне за ухо, его палец на мгновение замирает на затылке, прежде чем он надевает медальон мне на шею. Застежка мягко щелкает, но его рука задерживается чуть дольше, чем необходимо.

– Это платье…

Два слова. Этого достаточно, чтобы представить это платье, валяющимся на полу возле его постели.

Я сглатываю и поворачиваюсь обратно, касаясь металла на горле.

Инквизитор забирает пустую коробку, пряча ее в карман так, будто она что-то значит, и кивает.

– Загляни внутрь.

Мои пальцы дрожат, когда я открываю защелку. Она тоже исправлена, а внутри притаилось… маленькое изображение Кирена.

– О. – Только и вырывается из меня с прерывистым вздохом.

– Чтобы он всегда был с тобой, – бормочет он.

Инквизитор не пытается заменить то, что я потеряла. Он защищает то, что осталось.

А я все это время сохраняла черту между нами, пытаясь притвориться, что могу контролировать происходящее.

Только я не могу.

– Прости. – Шепот почти тонет в ночном воздухе, но он напрягается. Мое горло сжимается, пока слова ищут выход. – Я испугалась. Испугалась, что Звезды пометили меня, что я стану тем, что тебя уничтожит.

Я хочу, чтобы это звучало глупо. Хочу, чтобы он рассмеялся, но он этого не делает.

– Никогда не объясняй мне поступков, идущих из твоего сердца. – Он берет меня за подбородок, впившись в меня взглядом, словно ему было так же необходимо заставить меня это услышать, как и высказаться самому. – Я вижу тебя. Я всегда видел тебя, Арден. Думаю, я знаю твою душу лучше, чем свою собственную.

Эти слова раздевают меня, и правда становится такой явной и обнаженной, что ее больше невозможно отрицать. Слезинка скатывается из уголка моего глаза.

Он стирает ее большим пальцем.

– Это от счастья или от грусти?

– И то, и другое, – признаюсь я.

Потому что на пороге этого Рубежа я больше не хочу воздвигать между нами стены. Я хочу их разрушить. Я накрываю его руку своей, сжимая ее и притягивая его ближе.

Я делаю шаг, потом еще один, увлекая его за собой к дому.

– Я думал, ты не хочешь возвращаться на праздник, – говорит он, но не пытается меня остановить.

– Не хочу.

– Тогда у меня для тебя плохие новости, потому что ты направляешься именно туда. – В его голосе слышится смех, и от этого уголки моих собственных губ тоже приподнимаются.

Как бы мне хотелось, чтобы все всегда было вот так. Легко, непринужденно и… просто.

Но то, за что стоит бороться, никогда не бывает простым.

Инквизитор стоит того, чтобы за него бороться.

Когда мы доходим до кухонной двери, внутри горит тусклый свет. Празднование продолжается уже в другой части дома. Гости переступили Рубеж без нас.

– Я рада, что мы дождались, пока пройдут все остальные, – бормочу я. Инквизитор настороженно смотрит на меня, пока я тяжело сглатываю и продолжаю. – Но больше я ждать не хочу.

Я беру его за обе руки и тяну к себе, к двери. Инквизитор поддается мне, мягко прижимая к ней.

– Ты уверена?

– Ты заткнешься уже, блядь, и поцелуешь меня? – говорю я с мягкой улыбкой.

Но он медлит и всматривается в мое лицо, словно надеясь найти подсказку, которая поможет ему понять меня лучше.

– Я серьезно насчет того, что сказал раньше. Я подожду. Нет никакой спешки.

Но она есть. Потому что у меня всего одна жизнь, и мне нужно начать жить, даже если это больно, даже если я все еще немного надломлена.

Я освобождаю одну руку из его хватки, завожу ее себе за спину, поворачиваю ручку и толкаю дверь спиной, другой рукой все еще держась за его.

И мы вместе переступаем порог.

Когда мы вваливаемся в темную кухню, ноздри Инквизитора раздуваются, и он толкает меня спиной к стене возле узкой лестницы для прислуги. Он упирается ладонями в стену по обе стороны от меня, создавая клетку, покидать которую мне не хочется никогда.

– Приглашение поцеловать тебя все еще в силе?

– Думаю, я сдохну, если ты этого не сделаешь, – выдыхаю я.

Инквизитор впивается в мои губы поцелуем.

В этом поцелуе нет ничего нежного. Только голод, облегчение и сладостное предвкушение того, что я вот-вот сдамся. Его руки хватают меня за бедра, задирая юбку и отрывая меня от пола. Его китель падает на пол позади нас, и внезапно я остро осознаю, сколько же на нас еще одежды.

Мои руки скользят к пуговицам его туники, спеша расстегнуть их, я жажду почувствовать его кожу на своей, я нуждаюсь в том, чтобы между нашими телами, между нашими душами ничего не осталось.

Он ухмыляется мне в губы.

– Могу я отвести тебя в спальню, прежде чем ты начнешь сдирать с меня одежду?

– Только побыстрее. – Я прикусываю его нижнюю губу зубами, заставляя его рычать.

Инквизитор подхватывает меня, я обвиваю ногами его талию, наши рты снова сливаются в поцелуе, и он начинает подниматься по задней лестнице. Каждый шаг делает дыхание все более прерывистым. Словно мое тело знает, что приближается, и уже умоляет об этом. Мы делаем еще пару шагов, но тут он разворачивается, и мы врезаемся в стену. Раздвигая своим коленом мои бедра, он фиксирует меня на месте, а его язык проникает глубже в мой рот.

Его руки везде. Скользят по груди, задирают еще выше платье, и, наконец, отводят в сторону клочок кружева, служащий барьером для того, к чему он действительно стремится. Он проводит пальцем по моей набухшей киске, рыча от одобрения, когда он обнаруживает там влагу.

– Это… – Он проталкивает палец внутрь меня, и я выгибаюсь возле стены, когда удовольствие насквозь пронзает меня. – Это все, чего я хочу на Двенадцатидневье.

Я с радостью выполню эту просьбу.

Я подавляю стон, а он продолжает двигать внутри меня этим единственным пальцем.

– А как же подняться наверх перед тем, как сдирать друг с друга одежду? – дразню я, задыхаясь.

Инквизитор начинает отстраняться, словно собираясь подчиниться. Но кому нужна ебучая кровать? Я обнимаю его за шею и снова притягиваю к себе, больле не в силах ждать ни минуты.

– Мне нужно, чтобы ты вошел в меня. Сейчас же!

Он не колеблется. Умный мужик.

Он опускает руку между нами, быстро расстегивая ремень и брюки, и крошечный стон срывается с моих губ, когда он начинает поглаживать свой, только что освобожденный, член. Одной рукой он крепче обнимает меня за талию, приподнимая ровно настолько, чтобы соединить нас. Он скользит внутрь меня, и все остальное исчезает. Его бедра двигаются жестко и быстро. Я скрещиваю ноги у него за спиной и просто наслаждаюсь процессом.

– В следующий раз, – хрипит он, – Мы не будем никуда спешить.

Не знаю, обещание ли это мне или самому себе, но одна лишь мысль о том, что Инквизитор может никуда не спешить, заставляет мои мышцы сжаться вокруг него.

– Пустота, Арден, – цедит он. – Предупреждай, когда пытаешься меня прикончить.

Видеть его таким диким? Знать, что я могу довести его до потери контроля?

Мне нужно больше.

Уголки моих губ изгибаются в улыбке.

– Тогда будет не так весело.

Я снова сжимаю мышцы, и из его горла вырывается низкое рычание. Мурашки танцуют по моей коже, когда он ускоряет темп, каждый толчок становится все более настойчивым, словно это последнее, что он делает в жизни. Словно он испустит свой последний вздох прямо здесь, во мне.

Моя спина бьется о стену, и на нас сыплется штукатурка. Инквизитор переносит руку, чтобы поддержать мою голову сзади.

– Не смей. Блядь. Останавливаться. – Он разжигает жар внутри меня, и я уже приближаюсь к краю, выдыхая каждое слово.

– Никогда, – обещает он, вбиваясь сильнее.

И мне никогда не будет этого достаточно. Его.

Мои руки отпускают его плечи, и я сильно бью ладонями о стену позади, используя твердую поверхность для упора, встречая каждый его толчок с неудержимым неистовством.

– Больше, – умоляю я, когда в крови вспыхивает огонь.

Он сжимает мой затылок, пальцы другой руки впиваются в мою задницу, пока он наконец не теряет последние крохи самообладания.

Его челюсти сжимаются, на лице нет и следа от его обычной маски, его зрачки расширены от неутолимого голода – вокруг не остается ничего, кроме темноты. Это зрелище выбивает воздух из моих легких и увлекает меня на дно вместе с ним, и, когда мы оба падаем в бездну, что-то распускается глубоко в груди в ответ на это.

Последние судороги оргазма проносятся сквозь меня, когда я роняю голову ему на плечо и тихо смеюсь.

– Однажды мы действительно доберемся до спальни.

Он усмехается и осторожно опускает меня на лестницу.

– Обожаю трудности, – предупреждает он, и его улыбка становится шире так, что у меня щемит в груди. Он поправляет одежду, бросая взгляд на темную площадку внизу. – На очереди кухонный стол и…

– Инквизитор! – нас прерывают крики с другой стороны стены, и мы испуганно отскакиваем друг от друга. – Ты здесь, чувак?

Инквизитор бросает на меня извиняющийся взгляд, а затем с неохотой начинает спускаться по ступенькам. Мое сердце бьется в груди так, как будто заявляет протест, и я быстро приглаживаю платье, прежде чем последовать за ним. Но, когда краем глаза замечаю что-то темное на стене, я замираю.

Я поворачиваюсь к стене и по спине пробегает холодок.

На штукатурке видны два обугленных отпечатка ладоней, тусклые, но ошибиться невозможно. Они как раз там, где находились мои.

Нет. Этого не может быть.

Я хватаю край платья и начинаю их оттирать. Они сходят, как будто я стряхиваю пепел с очага, и тут из-за угла вылетает Талиесин, его глаза расширяются при виде нашего нынешнего состояния.

– Это может подождать? – рявкает Инквизитор, и в его голосе звучит нотка тревоги.

Но Талиесин морщится и качает головой.

– Нет, не может, – произносит он, и что-то в его голосе заставляет мое сердце на миг замереть. – Кажется, Ши отравили.

ГЛАВА 31

Отравили.

– Что? – я пялюсь на Талиесина, все еще пытаясь осмыслить его слова. Еще до того, как мне это удается, Инквизитор мчится в главный зал.

Мы бросаемся за ним. Талиесин быстро рассказывает то немногое, что успел узнать: она сказала, что у нее кружится голова, а потом упала.

В животе что-то сжимается. Здесь так много людей. Слишком много, чтобы за всеми уследить. Но кому нужно отравить новобранца?

– Может, она просто перебрала?

Но Талиесин качает головой:

– Я видел, как Ши пьет. Это другое.

Он точно ошибается. Она такая молодая, а еще у нее есть брат…

Когда мы добираемся до зала, где проходит праздник, над гостями уже повисла неестественная тишина. Они так плотно сбились в кучу, что от смеси запахов пота, вина и парфюма у меня начинает пульсировать в висках. Все взгляды устремлены в угол комнаты, люди толкаются, пытаясь разглядеть происходящее. Талиесин хватает меня за руку, и мы проталкиваемся сквозь людей, и, когда вижу ее, я замираю.

Она лежит на полу, ее тело пугающе неподвижно, если не считать того, что ее грудь еле заметно поднимается и опускается. Лицо бледное, не считая румян, которые она одолжила у меня чуть раньше. Их розовый цвет сильно выделяется на фоне ее восковой кожи. Над ней склонился Эдриан, что-то быстро шепча Инквизитору. Я стою достаточно близко, чтобы уловить одно слово.

Белланотте.

Талиесин матерится, как будто тоже расслышал это. Он оборачивается и просит столпившихся позади нас людей отойти на несколько шагов. Я хочу помочь, но мое внимание привлекает маленький мальчик, выглядывающий из первого ряда толпы. Лицо Бреккана пепельно-серое, он так сильно вцепился в подол своей туники так, что побелели пальцы. На фоне шевелящейся толпы зевак он выглядит таким крошечным, что на секунду мне становится страшно: его же затопчут. Я отрываюсь от Талиесина и бросаюсь к нему.

– Я здесь, – говорю я, пытаясь звучать спокойно, хотя пульс зашкаливает.

– С ней все хорошо? – дрожащим голосом спрашивает он.

Правда слишком тяжела, поэтому я проглатываю ее.

– Она отдыхает, – вру я в надежде, что позже найду более мягкий способ разбить ему сердце. – С ней все будет в порядке.

Он жмется ко мне, а я окидываю взглядом зал, находя Ленору, заламывающую руки у окна. Подозвав ее, я подталкиваю Бреккана в ее сторону.

– Уведи его отсюда, – тихо говорю я. – Ему не стоит на это смотреть.

Она быстро кивает и обнимает мальчика.

– Пойдем, малыш. На кухне есть кое-что вкусненькое.

Но прежде, чем она успевает его увести, малыш смотрит на меня блестящими глазами, полными слез.

– Я должен остаться, пока она не проснется.

Ленора без колебаний гладит его по спине.

– О ней позаботится Инквизитор, – обещает она. – Сегодня ты переночуешь здесь, а утром мы испечем масляные кексы. – Она продолжает сыпать обещаниями, прижимая его голову к себе, пока он всхлипывает у нее на плече. Она бросает на меня быстрый взгляд и на ее лице тревога. – Все будет хорошо.

Не знаю, кого из нас она пытается успокоить.

Она поспешно уносит его из этого хаоса, а я оборачиваюсь, как раз вовремя, чтобы заметить, как Инквизитор кивает Талиесину. Рыцарь наклоняется и подхватывает Ши на руки, словно она ничего не весит. Ее голова безвольно откидывается ему на плечо, руки плетями свисают по бокам.

Но Инквизитор ровным голосом обращается к гостям:

– Она просто упала в обморок. Нет причин для беспокойства.

Несколько его кузенов обмениваются разочарованными взглядами: труп явно оживил бы их праздник. Ближайшие зеваки расступаются, освобождая Талиесину ровно столько места, чтобы он мог ее пронести, но все еще жмутся поближе, чтобы хорошенько все рассмотреть; их любопытство перевешивает тревогу.

Даже я не могу перестать пялиться. Очевидно же, что это вранье.

Инквизитор на секунду останавливается, чтобы что-то шепнуть Вессике. Она слушает, не сводя своих цепких глаз с лиц в комнате. Когда он заканчивает, она скользит сквозь толпу с расчетливой грацией хищника. Инквизитор ловит мой взгляд и кивает в сторону удаляющегося Талиесина. Я с пониманием киваю в ответ, пока он переключается на своих чересчур любопытных родственничков, снова приглашая их повеселиться.

Я спешу догнать Талиесина. Эдриан идет рядом со мной, держа в руках книгу и флакон с чем-то, что, надеюсь, окажется полезным.

– Можем отнести ее в мою комнату, – говорю я, поравнявшись с рыцарем.

Но Ши выгибается в его руках, на ее губах выступает пена.

– Нет времени, – бросает Эдриан, спеша открыть двери библиотеки.

Талиесин поспешно заносит ее внутрь, пока никто не увидел, что происходит на самом деле.

– Ты сказал, это белланотте, – произносит Талиесин, укладывая Ши на кушетку у камина. – Что мы можем сделать?

Эдриан качает головой, его губы сжаты в тонкую линию.

– Немного. Если доза большая, у нее будут судороги, пока не остановится сердце.

Мой желудок тошнотворно ухает вниз. Час назад она смеялась со своим братом, встречая новый год. Она не может умереть. В очаге позади нее пляшет огонь, и внезапно я снова оказываюсь в том лесу. На глаза давит тьма, легкая пульсация в голове перерастает в стук, словно мой разум хочет отключиться. Что-то теплое шевелится под кожей и тут же растворяется.

Как будто мой рассудок, как и мое сердце, больше не может этого выносить. Но я не в силах оторваться от дверей. Я опираюсь на них, не зная, что сделать еще, кроме как послужить живой баррикадой. Надо отправить всех по домам. Инквизитор должен был это сделать.

Как он может позволять празднику продолжаться, будто нихера не произошло?

Кто-то толкает дверь у меня за спиной. Я быстро оглядываюсь через плечо и вижу Инквизитора, заглядывающего в щель. Я отодвигаюсь, чтобы впустить его. Но как только он переступает порог, его взгляд падает на Ши, сразу же потом обращаясь ко мне и задерживаясь на пару секунд.

Я заставляю себя проигнорировать дрожь, вызванную этим взглядом, и говорю:

– Надо отправить гостей по домам.

– Меня больше волнует она. – Инквизитор подходит к Ши, чтобы оценить ее состояние.

– Осталось недолго, – мрачно говорит Эдриан. – В лучшем случае, минуты.

– Нет! – наконец кричу я, и так громко, что все трое вздрагивают, вспоминая о моем присутствии. – Должно же быть хоть что-то. Противоядие. Поищите в своих дурацких книгах!

Они не могут просто сдаться. Она нужна Бреккану. Она так близка к тому, чтобы стать рыцарем. Ей еще столько всего предстоит сделать.

Этого не может быть.

Эдриан снимает очки и зажмуривается, словно перебирая в уме весь арсенал знаний, собранный в этой комнате. Но когда он заговаривает, я понимаю: он не в поисках ответа. Он пытается подобрать нужные слова.

– Вот почему белланотте называют «подругой убийцы». Полная доза убивает медленно. – Он бросает взгляд на Инквизитора, и между ними проскальзывает безмолвное понимание. – Нам остается только ждать.

Я качаю головой и делаю к ним шаг, но Инквизитор перехватывает меня. Он крепко сжимает мои плечи.

– Все будет хорошо.

Нихуя не будет хорошо.

– Нужно привести ее брата, – говорю я дрогнувшим голосом. – Ему нужно с ней попрощаться.

Пусть это и больно, но я знаю: намного больнее, если ты не успеваешь сказать «прощай».

Но когда я пытаюсь сделать шаг, колени подкашиваются; тьма, преследующая меня, почти берет верх.

– С ней все будет в порядке, – мягко, но твердо повторяет Инквизитор.

– Она умирает! – я пытаюсь вырваться, но он удерживает меня на месте.

– Просто скажи ей, – рявкает Талиесин, стоящий рядом с кушеткой.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

– Сказать что? – я вцепляюсь в рубашку Инквизитора. – Что происходит? О чем вы?

– Она потомок. Вот почему она пришла сюда, – он делает паузу. – Вот почему я привел ее сюда вместе с братом.

– О-о-о. – это вырывается из меня скорее выдохом, чем словом.

Секунду я просто пялюсь на него, пытаясь решить: придушить его или поцеловать. А затем из меня вырывается нервный смешок.

– Прости. Это не моя…

– Тайна, чтобы ее раскрывать, – перебиваю я, закатывая глаза, что ни капли не помогает моей нарастающей головной боли. – Знаю. Эту отговорку я уже слышала.

Он хмурится:

– Это не отговорка.

– Да мне похуй, – говорю я и с удивлением понимаю, что это правда. Я отпускаю его рубашку, разглаживая складки и чувствую слабость, это облегчение высасывает остатки сил, державших меня на плаву. – Лишь бы с ней все было в порядке.

– Будет, в конце концов. – Но в его глазах залегли тени, словно он вспоминает собственные смерти.

– В этом доме вообще все потомки? – спрашиваю я с хрупкой улыбкой. – Обычные люди тут остались?

Уголок губ Инквизитора приподнимается:

– Ленора – нет.

– Я тоже нет, насколько мне известно, – вставляет Талиесин. – К сожалению, есть только один способ проверить наверняка.

Я фыркаю, боясь, что настоящий смех его только раззадорит.

– Воздержитесь, пожалуйста, от экспериментов. – Я прижимаю пальцы к вискам, понимая, что этой ебаной головной боли можно было бы избежать, если бы хоть кто-то из них мне доверился. – Могли бы и сказать, знаете ли.

И все же на этот раз я не могу выдавить из себя настоящую злость. Главное, что Ши будет жить. Что мы все живы. Но стоило опасности миновать, как на ее место приходят вопросы.

– Зачем кому-то ее травить?

Инквизитор пожимает плечами:

– Вессика пытается это выяснить.

Вот почему он не объявил всем, что вечеринка окончена. Потому что за случившееся отвечает кто-то из присутствующих здесь. По затылку ползет липкий страх.

– Может, это кто-то из других новобранцев. Какой-то соперник? – предполагаю я. Сегодня их здесь полно. – Тот, кто не хочет, чтобы она стала рыцарем. Я видела, как она дерется. На полигоне ее хрен одолеешь, но без меча…

Талиесин открывает рот, но прежде чем он успевает ответить, Ши выгибается дугой. Ее руки судорожно бьются, смахивая книгу с ближайшего столика. Талиесин бросается к ней, чтобы прижать за плечи, удерживая, пока ее бьют конвульсии. Ее глаза резко распахиваются, зрачки черные, как Ночной Шрам. Затем она снова обмякает.

Эдриан проверяет ее пульс и хмурится.

– Она угасает.

Я отворачиваюсь, не в силах смотреть на ее смерть, даже если она бессмертна. Схватившись за подлокотник ближайшего кресла, я оседаю в него. Рука Инквизитора снова ложится мне на плечо, сжимая ровно настолько, чтобы удержать меня в реальности.

Какое-то время все молчат. В комнате тихо, если не считать тиканья часов на каминной полке, ее хриплого дыхания и приглушенных звуков праздника снаружи. Жизнь и смерть разделены лишь дверями библиотеки.

Наконец Инквизитор отпускает меня и начинает мерить шагами ковер, заложив руки за спину; его взгляд отрешен. Талиесин продолжает удерживать руки Ши, а Эдриан достает одеяло и укутывает ее.

Я единственная, кто сидит как пришибленная, вслушиваясь в то, как замедляется ее дыхание. Мой пульс тоже замедляется по мере того, как адреналин в крови начинает спадать. Я все еще не могу решить: быть потомком – это дар или проклятие.

– Никто из ее соперников не пошел бы на такое, – подает голос Талиесин. – Может, это случайность.

Люди не травятся нахер случайно на Двенадцатидневье, но я слишком устала, чтобы объяснять ему это.