Текст книги "Предвестник (ЛП)"

Автор книги: Женева Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 37 страниц)

ГЛАВА 24

Зимний дождь в Веннаро показывает свои зубы. Он злобно впивается мне в щеки, его холодные капли стекают по шее сзади и пропитывают воротник толстого свитера. Он не прекращался все те три дня, что я возилась в саду. Неудивительно, что все забили на уход за ним.

Но после нескольких дней добросовестного труда заросли в самой восточной части сада почти исчезли. Там снова стала видна земля. Темная почва теперь готова к посадке луковиц, кустов и всего остального, у чего есть хоть какой-то шанс выжить, если земля промерзнет. Трудно сказать, принесет ли зима сильные холода, или просто продолжит плеваться в нас дождем. К полному раздражению осцена, мертвое дерево на краю сада теперь превратилось в пень.

В знак протеста моя тень повадилась сидеть в ветвях соседнего дерева и наблюдать за мной. На этом дереве тоже видны следы той же гнили, что убила то, другое. Но в книге Икароса я ни хрена не нашла о том, что могло бы его спасти. Впрочем, я не поняла и половины из того, что прочитала. К тому же, до сих пор я не почувствовала ни малейшего проблеска магии, пробуждающейся в моей крови.

Пока я тащу лопату к пню, прямо у меня над головой пикирует осцен, а затем приземляется на соседнее дерево с жалобным карканьем.

– Я посажу новое, – обещаю я, вгоняя лопату под почти сгнивший корень.

Я наваливаюсь на черенок всем весом, и корень неохотно поддается. Мокрая земля с чавканьем засасывает лезвие. Налегая на лопату, я давлю сильнее, пока плечо не пронзает боль, а поясница не начинает ныть. Пока не начинает болеть все тело.

Но эта боль кажется меньшим злом, чем мысли, так что я продолжаю.

Корень с треском лопается, и я отшатываюсь на шаг назад. Дыхание на холоде клубится паром, и я опираюсь на лопату, чтобы отдышаться. Осцен надо мной топорщит перья, словно давая понять, что он думает о продолжении этого занятия.

– Я постараюсь спасти то дерево, – я киваю на дерево, на котором он сидит.

Его клюв открывается, издавая такое пронзительное карканье, что у меня сводит челюсти. Затем он скачет по ветке, подбираясь ближе, чтобы руководить работой, словно он здесь хозяин.

Веду переговоры с птицей. Вот до чего я докатилась, но это лучше, чем сидеть в своей комнате в ожидании следующего раза, когда меня наебут Звезды. Или тащить вещи Кирена в Беллаторум. Заставлять себя отдавать их незнакомым людям. Лучше, чем отпускать те его частички, которые я еще могу удержать в руках. И раз уж Инквизитор отказывается меня тренировать…

Хотя мои ожоги почти зажили и остались лишь крошечные волдыри.

Чтоб его пустота поглотила.

Я заношу лопату, представляя, что следующий корень – это его прекрасное лицо, когда на меня падает тень.

– Вы так и не пришли ни на один урок, – говорит Эдриан.

– Не уверена… – Кряхчу я, вонзая лезвие в разбухший корень. – … почему вас это удивляет. – Эта ебаная штуковина никак не поддается. – Тяжело дыша, я отступаю на шаг и бросаю на мужчину взгляд. – Честно говоря, я не уверена, что хочу знать ответы.

Что толку? Потомки будут жить. А такие, как я, такие, как Кирен – нет. Это лишь очередное доказательство того, что жизнь несправедлива. Что Звезды выбирают любимчиков, а на остальных кладут хер. Не то чтобы мне нужны были дополнительные доказательства этого.

– Я так и подумал, когда вы оставили книгу. – Он прячет руки в рукава мантии, озираясь с недовольной лицом, как будто только сейчас понял, что на дворе уже почти двенадцатый месяц и ему стоило бы надеть теплый плащ.

– Дайте угадаю, вы притащились сюда только ради того, чтобы дать мне пару уроков древнего языка? – От него вполне можно было такого ожидать.

– Я пришел убедиться, что вы живы.

Грудь сжимается, но я игнорирую это.

– Возможно, вы единственный человек, которого это волнует.

– Вас искали. Ленора проверяла в библиотеке, – говорит он мне.

Я закатываю глаза так сильно, что становится почти больно.

– Я все это время была здесь. Видимо, она не очень-то старалась.

– Она сказала, что вы не спускаетесь есть со всеми за общим столом.

Я возвращаюсь к корню.

– Я была занята. И уверена, у всех вас есть дела поважнее, чем нянчиться со мной. – Я снова кряхчу, мысленно умоляя осцена спикировать вниз и прогнать его. Эдриан кажется мне суеверным типом, но птица, наконец, притихла, словно соглашаясь с причиной его визита.

Предатель.

– Она беспокоится, – говорит Эдриан.

Сейчас он звучит точь-в-точь, как Инквизитор.

– Я в порядке.

Я не отрываю взгляда от земли, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, о чем потом пожалею.

Но лопата соскальзывает, цепляясь за корень, и я лечу вперед, едва успев выставить руки, чтобы не впечататься лицом в грязь.

– Это заметно, – безразлично замечает он.

– Я думала, вы хотели от меня именно этого.

Я бросаю проклятый Звездами пень, и возвращаюсь к другому своему проекту: неглубокой траншее, выкопанной для луковиц, которые я нашла в сарае. Им нужна холодная зимняя земля, чтобы пустить корни, прежде чем они смогут зацвести весной. Если от них вообще будет какой-то толк.

Как только я меняю направление, осцен опускается на пень, всем своим видом показывая, что собирается там поселиться, чтобы я не смогла продолжать его рубить.

– Да подавись ты этой хреновиной! – ору я на него.

Я опускаюсь на колени и тянусь к корзине с луковицами.

Но Эдриан поворачивается к птице и замирает.

– Всемогущая Пустота, неужели это…

Я чуть поворачиваюсь, наблюдая, как он ее изучает.

– Это просто птица.

– Я не видел их целую вечность.

– Птиц? – я качаю головой и бросаю еще одну луковицу в траншею. – Вам надо бы почаще выходить на улицу.

Но он не слушает. Капли дождя собираются на перьях птицы, но она не улетает со своего поста, оставаясь абсолютно невозмутимой, пока Эдриан подходит ближе, не сводя с осцена глаз, словно увидел привидение.

– Со времен войны, – продолжает он, скорее обращаясь к самому себе.

По спине пробегает дрожь, и я выпрямляюсь, стряхивая грязь с перчаток на землю. Больше пятисот лет. У меня это до сих пор в голове не укладывается. Но это все равно, что иметь под рукой живой учебник истории, и я не могу удержаться.

– На них охотились уже тогда?

Люди всегда были такими суеверными?

Он молчит так долго, что я начинаю жалеть о своем вопросе.

– Нет, пока не пал орден Равенелла, – наконец произносит он.

Я сглатываю. Это неудивительно, но почему-то все равно грустно.

– Я никогда этого не понимала, – признаюсь я. – Мы ведь все еще используем ноктиметрию.

Эдриан пожимает плечами.

– Люди всегда выбирают из истории те куски, которые им выгодны, и пытаются переписать все остальное.

– И поэтому они обвинили во всем птиц?

Я смотрю в проницательные, умные глаза осцена. Это просто животное. Но я слишком хорошо знаю, как легко страх превращает простую истину в угрозу.

– Это же глупо.

Эдриан меня не поправляет. Он делает еще шаг к пню, и я съеживаюсь, ожидая, что птица испугается и улетит.

Но она сидит на месте.

– Орден Равенелла никогда не был хорошим или плохим. Люди забыли об этом, – тихо говорит он. – Власть ненавидит то, что не может контролировать. Другие покровители видели в ордене Равенелла угрозу своей собственной магии, поэтому позволили всем поверить в худшее. Вот почему даже сейчас некоторые из них хотят твоей смерти.

Прямо как у осценов.

Неприятное покалывание ползет по коже.

– А где были вы во время войны? – спрашиваю я.

Я вообще хочу это знать?

Его взгляд не отрывается от осцена.

– Пытался ее остановить.

Не совсем тот ответ, которого я ожидала, но с ним всегда так. Со всеми людьми, которых Инквизитор собрал в этом доме. Только Ленора – та, кем кажется. А значит, в любую минуту я могу узнать, что на самом деле она наемная убийца.

– Полагаю, вам это удалось.

Пятьсот лет мира без малейшего намека на угрозу, пока я не уронила каплю своей крови в дурацкий колодец и не пустила все по пизде.

Но он качает головой.

– Я потерпел неудачу.

Я открываю рот, чтобы спросить, что это, блядь, значит, но не успеваю. Эдриан опускается на корточки, уставившись прямо на осцена. У меня перехватывает дыхание, когда птица смотрит на него в ответ. Она не двигается. Не хлопает крыльями. Просто склоняет голову и не уступает позиций.

– Я был там, когда пал орден Равенелла, – бормочет он.

Я опускаюсь на корточки, не смея его перебивать.

– Я пытался до них добраться. – Его слова звучат так отстраненно, что почти отдаются эхом, словно он снова перенесся туда. – Но не смог.

Осцен скачет вперед и издает тихое щелканье, и я понимаю, что затаила дыхание. Эдриан протягивает руку, птица легонько щиплет его за палец и взлетает, растворяясь в низкой пелене облаков над нами.

Эдриан выходит из оцепенения и поворачивается ко мне, но в его карих глазах остается что-то обнаженно-болезненное.

– Иногда мне кажется, что я вернулся к жизни в качестве наказания.

– Вы правда в это верите? – Но кто я такая, чтобы его судить. Если бы не я, Кирен сейчас был бы здесь.

Его губы кривятся во что-то, не очень похожее на улыбку.

– После такого начнешь верить во что угодно. – Он поднимает глаза к небу, как будто надеясь еще раз увидеть осцена, парящего среди туч. – Особенно когда ты прыгаешь со скалы, а Звезды возвращают тебя прямо в твое тело.

Это признание выбивает все мысли из моей головы. Я судорожно пытаюсь придумать, что сказать, но не могу даже открыть рот. Я видела, как такой призрак терзает Инквизитора, а теперь он заметен и во взгляде Эдриана. Как будто на их шеях все еще висит тяжесть их смертей, как невидимые цепи.

Эдриан потирает челюсть рукой.

– Можешь ничего не говорить. Это было очень давно. – Он делает паузу, продолжая вглядываться в облака. – Давай. Спрашивай.

Я делаю такой глубокий вдох, что становится больно, и выдавливаю из себя вопрос:

– Было страшно? Когда вы… вернулись?

Было ли страшно Инквизитору? В ту ночь его руки были такими уверенными, но каково ему было в самый первый раз…

Эдриан наконец смотрит на меня.

– Я боялся того, кем я мог стать.

– Почему? Что вы знали о потомках до этого? – спрашиваю я.

Он переминается с ноги на ногу и расправляет широкие плечи, позволяя мне разглядеть в нем того воина, которым, скорее всего, он был тогда.

– Я пережил Последнюю Войну, – говорит он. – И был ребенком во время той, что ей предшествовала. Но я знал, на что способны потомки.

Я моргаю и поднимаюсь на ноги.

– И на что же они способны?

– Потомки начали циклы войн, сражаясь за право занять Вечный Трон. – Он усаживается на брошенный пень. – Смертные просто путались под ногами.

Мои брови ползут вверх. Ничего из этого не имеет смысла.

– На Вечном Троне сидит король. Ну, или сидел.

До своей смерти. А затем меня осеняет:

– Погодите. Король тоже был потомком?

В груди начинает зарождаться слабая надежда. Если король все еще жив, может, я смогу вернуться домой. Может, все это наконец закончится.

– Я постоянно забываю, как мало люди сегодня знают о собственной истории. – Эдриан качает головой. – И нет, король не был потомком.

Не был. Трепет затихает. Он действительно мертв.

– Тогда почему вы не сражаетесь за трон прямо сейчас? – спрашиваю я.

– Потому что цикл еще не начался. Пока, – добавляет он, не отрывая от меня взгляда.

Я прикусываю губу и опираюсь на лопату.

– Звучит зловеще.

– В самом начале Звезды создали Вечный Трон, выбрав некоторых из нас и сделав нас потомками, чтобы мы правили с Вечного Трона. Но в каждом цикле внутри каждого из нас пробуждается ярость, и мы вынуждены сражаться. Чтобы доказать, кто из нас достоин занять этот трон.

– Но почему? – прежде чем он успевает ответить, во мне возникает вопрос поважнее. – И как?

– Каждый из потомков наделен уникальным правом по рождению. – Он постукивает по одному из узоров на своей руке. – Большинство из них сильнее любой магии, которую сейчас контролируют линии покровителей орденов. В древних хрониках приводятся разные причины, почему это так.

Те самые хроники, которые теперь под запретом.

– И что это за причины?

Он поднимает глаза, глядя на осцена, кружащего над нашими головами.

– Одни говорят, что наши души связаны с рождением новых звезд. Другие – что мы сами звезды, упавшие на землю. В любом случае, мы воскресаем и в наших венах уже течет магия.

– Значит, это не ноктиметрия… – Мой голос звучит слишком шокировано.

– Нет. – Он переводит взгляд на меня. – Ноктиметрия появилась позже. Равенелл создал ее, изучая нас.

– «Нас» – вы имеете в виду потомков?

– Да. – Он кивает, и у меня во рту пересыхает.

– Эти метки, – выдыхаю я, стремясь понять все то, что он мне рассказывает, чтобы, наконец, вставить еще один кусочек этого пазла на нужное место.

Эдриан поднимает руку и засучивает влажную ткань рукава, чтобы показать мне слабо мерцающие линии, похожие на замысловатые полупрозрачные вены, вытравленные на его коже. Но, если руки Инквизитора покрыты серебристыми узорами почти полностью, то у Эдриана есть лишь небольшое скопление линий на одной стороне предплечья. – Наши силы.

– И что они делают? – спрашиваю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть получше.

Он поднимает палец, встает и подходит к дереву, пораженному гнилью. Потом кладет ладони на мертвую кору, и метки на его предплечье начинают светиться. Сначала слабо, потом все ярче, превращаясь в мягкую пульсацию, которая расходится по всему узору на его коже.

Земля содрогается. Я напрягаю ноги, готовясь к толчку. Память подкидывает мне воспоминание о том, когда в последний раз мир трясся подо мной. Но через несколько секунд все заканчивается, а затем…

На ветвях дерева набухают почки, из них разворачиваются крошечные листочки, похожие на дрожащие крылышки. Черная плесень исчезает со ствола. На дворе глухая зима, а оно цветет, как весной, чуть позже на ветвях появляются роскошные осенние листья.

– Как? – шепчу я.

Он смотрит на свои руки.

– Это целительная сила.

Что-то в его голосе превращает эти слова в издевку над самим собой. Словно он не может этого понять и никогда не поймет.

– А что еще вы умеете? – спрашиваю я.

Эта магия совсем не похожа на то право по рождению, которое Инициация пробуждает в аристократах из линий покровителей. К тому же, нам еще приходится годами изучать ту силу, которой нас наделяют Звезды, заучивать узоры, которые смогли обуздать орден Равенелла. Узоры, которые намного проще пустить по пизде, чем довести до совершенства.

Но это… То, к чему есть доступ у Эдриана…

Он опускает руку, и светящиеся узоры тускнеют.

– Я не знаю всего, на что способен, не знаю природу каждой силы, которую забрал у других, – говорит он. – Неподходящая сила может стать ядом.

– Подождите, – медленно произношу я. – Вы забираете силу?

– Когда мы возвращаемся к жизни в первый раз, у нас есть только одна сила – наше право по рождению. – Он делает паузу, как будто уверен, что мне нужно время, чтобы осознать разницу между магией, которую Звезды даруют покровителям, и той, которой они наделяют потомков. – Когда мы убиваем другого потомка, – он обводит пальцем изящное сплетение дуг и линий на своем предплечье, – мы забираем их силу в виде рудиментов⁸. Некоторые силы совпадают с нашим правом по рождению. Некоторые – нет. Если рудименты не совпадают, то нашему телу требуется больше времени на то, чтобы усвоить их, и только потом мы можем использовать их магию. Иногда на это уходят годы.

Мой мозг цепляется за слово «годы» и отказывается его отпускать. Неудивительно, что они живут вечно. Я вспоминаю руки Инквизитора. Инквизитор вечно прячет свои шрамы под перчатками. Он всегда следит за тем, чтобы рукава не задирались. Он всегда носит эту униформу с высоким воротником. Вот что он скрывает.

Власть. Силу.

Я даже не могу себе представить, сколько ее у него.

– Вот почему Инквизитор прячет свои метки, – говорю я. – Они бы выдали, кто он такой.

– Потомки обычно скрывают их, – мрачно объясняет он. – Это отображение наших способностей.

Теперь я понимаю, зачем их прятать, но…

– Разве это не должно было отпугивать других потомков в те времена? – спрашиваю я. – Зачем их прятать?

Но он лишь смеется, и в этом сухом звуке нет ни капли веселья.

– Никогда не открывай свои карты другим игрокам.

Мой пульс под ребрами запинается, как тихое предупреждение.

– А как именно потомок побеждает и забирает рудименты другого?

– Убивая его. – Он даже не моргает, глядя на меня.

– Но вы же бессмертны.

– Всему когда-то приходит конец, – говорит он, глядя куда-то вдаль, словно выискивая там свой собственный. – Таков естественный порядок вещей.

Но мой разум снова отбрасывает меня в тот лес. Воспоминание настолько свежо, что я чувствую в легких дым. Чувствую тяжесть тела Инквизитора, рухнувшего мне на руки, его теплую кровь на своих ладонях.

А потом он вошел в мою комнату и вдребезги разбил весь мой мир. В этом не было ничего естественного.

– Но потомки не могут умереть, – тихо говорю я.

Я все еще не определилась, как к этому относиться.

– Еще как могут, – поправляет он меня. – Если вырезать сердце потомка в бою, то можно не только покончить с его бессмертием, но и забрать все его силы. Все до единой, включая те рудименты, которые он уже забрал у других.

Я пялюсь на него, пока в голове все встает на свои места. Отметины на его коже… и на коже Инквизитора. Холодок ползет по моей шее. Инквизитор убивал других бессмертных. Он Собиратель сердец. Все они. Вот в чем он не признался мне в ту ночь. А я так и не решилась спросить.

Я фокусирую взгляд на тонких линиях на руках Эдриана.

– Вы тоже убивали других потомков.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Да, – отвечает он. – Но это было давно. Сейчас я с этим смирился.

Не знаю, как на это реагировать. Мир с самим собой, как осознанное решение. Не отпущение грехов.

Описав круг, осцен приземляется на фонтан, пару раз щелкнув клювом.

Я качаю головой.

– Почему я об этом не знала?

– Если королевская монархия заподозрит, что ты потомок, тебя казнят.

Вот почему Инквизитор вечно прячется за перчатками и униформой.

– Корона знает?

Он кивает, поджав губы.

– Кроме короны, знают покровители всех орденов. Весперы. Рыцари, которым поручено выслеживать тех, о ком ходят слухи, будто они потомки…

То есть, знают буквально все, кроме меня.

– Но если бессмертные все еще существуют, – медленно произношу я, словно пытаясь нащупать ответ до того, как закончу вопрос, – Почему цикл все-таки прервался?

– Никто не знает. Последний цикл был пятьсот лет назад. – Его взгляд скользит к вырытой мной траншее. – Перед Последней Войной, когда потомков еще было достаточно много, начался цикл. Потом был знак – предзнаменование, и тогда началась одержимость.

Предвестник. От этого слова у меня в груди такое ощущение, как будто с грохотом захлопывается дверь тюремной камеры. Вот почему Инквизитор привез меня сюда. Потому что, если я и есть Предвестник…

– А что значит одержимость? – выпаливаю я вопрос.

– Это жажда стать последним потомком и занять трон. Любой ценой. Даже ценой войны.

Я сглатываю.

– Последним потомком? Но это значит…

Инквизитор и Эдриан встанут друг против друга. Он кивает, словно видя, что до меня, наконец, дошло.

– Если цикл начнется, – тихо спрашиваю я, – Вы будете с ним сражаться?

Эдриан закрывает глаза и тяжело вздыхает.

– Я верю, что мы сможем этому противостоять. Но большинство не может.

Как благородно. И так, блядь, наивно.

– Но вы все еще ищете способ остановить этот цикл.

Когда он открывает глаза, на меня смотрит нечто опустошенное.

– Я должен верить, что смогу.

– А если кто-нибудь нападет на вас? – спрашиваю я. Если цикл начнется, если я Предвестник…

– Я буду защищаться. Но сначала попытаюсь воззвать к голосу разума.

Здравый смысл и меч редко совместимы, если судить по моему скудному опыту попыток их скомбинировать. Но, думаю, это отвечает на другой вопрос.

– Это и произошло, когда вы встретили Инквизитора?

Уголки губ Эдриана приподнимаются, словно от нахлынувших воспоминаний, но он качает головой.

– Эту историю должен рассказать он сам.

Тяжесть нашего разговора давит на меня. На мои плечи словно обрушивается целый мир. Вот почему Эдриан безвылазно сидит в библиотеке, а книги заменили ему друзей. Вот почему Инквизитор вытащил меня из Уинтура до того, как до меня добрались наемные убийцы. Вот почему он привез меня в единственное место, где они меня не достанут. Потому что, возможно, я еще не Предвестник. Он сказал об этом в зале совета.

Что, если настоящий Предвестник – моя смерть? Холодный ком падает в желудок. Неужели именно поэтому Инквизитор так меня опекает?

Эдриан одергивает свой рукав, и мой взгляд цепляется за краешек выглядывающей метки рудимента. Какая сила течет в этой тонкой магической вене? Какая магия стоит того, чтобы вырвать чужое сердце и забрать ее себе?

– А как считаете вы? Я Предвестник? Я, правда, принесу войну? – я прикусываю губу, уже заранее пугаясь его ответа.

Эдриан наклоняется и достает луковицу из корзины, стоящей между нами.

– Некоторые вещи появляются на свет только в свое время. – Он опускается на колени на мокрую траву, кладет луковицу в траншею, присыпает землей и утрамбовывает почву ладонями. – Всему свое время.

Горло перехватывает.

– То есть мы должны просто сидеть и ждать?

– Нет, – отвечает Эдриан, наблюдая за тем, как осцен приземляется на недавно исцеленное дерево. – Мы должны готовиться.