Текст книги "Предвестник (ЛП)"

Автор книги: Женева Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 37 страниц)

ГЛАВА 21

Ноги немеют, но я не двигаюсь. Костер прогорает до углей. Дым редеет, и в лесу воцаряется тревожная тишина, нарушаемая только далеким рокотом моря да тихим потрескиванием тлеющих веток.

Инквизитор лежит в моих руках. Его тело слишком тяжелое. Бледные узоры, вычерченные на его коже, темнеют, словно магия отравлена и умерла вместе с ним.

Я сбежала. Я думала, что так нужно – ради Кирена, и ради меня самой. Думала, что поступаю правильно. Думала, что Инквизитор – монстр.

А вместо этого он пришел за мной. Он спас меня.

Он нашел то письмо…

И теперь он мертв.

Они оба мертвы.

Когда Кирен сжал мою ладонь на перекрестке, его рука была теплой. Теперь она окровавлена и неподвижно лежит в грязи рядом со мной.

Мои слезы иссякают еще до того, как гаснет костер. Как я ни стараюсь, я не могу выдавить из себя ни единого всхлипа, как будто мое тело решило: это предел того, что оно способно пережить.

Я не могу больше на них смотреть. Если продолжу, то снова начну кричать. Поэтому я запрокидываю голову. По небу бледными лентами плывет дым, на мгновение размазывая созвездия, потом ветер разрывает его в клочья. Звезды выглядят так же, как и всегда, если не считать Ночного Шрама, зияющего надо мной, и той единственной звезды, что полыхает в нем, словно обвинение.

Все, к чему я прикасаюсь, умирает.

Эта мысль давит и не отступает. Мои родители. Мой дом. Кирен. Инквизитор.

Я крепко зажмуриваюсь, но правда никуда не денется. Так же, как и эта гребаная звезда.

Слабая вибрация гудит в ладони, резко возвращая мое внимание к Инквизитору. Жужжание становится настойчивее. Я сую руку в карман его штанов и нахожу астролябию. Ее тусклый свет слабо пульсирует, словно вторя сердцебиению, которого больше нет, а затем гаснет.

Инквизитор это спланировал.

Ну, конечно. Он планировал все. Кроме того, чтобы умереть и оставить меня разгребать последствия.

Это осознание меня почти не трогает. У меня нет сил задумываться о том, с кем он связывался и зачем, так что я позволяю астролябии выскользнуть из пальцев и упасть в грязь рядом с нами.

Теперь ничто не имеет значения.

Мой взгляд скользит к кинжалу, лежащему возле моего колена. Лезвие потемнело от крови, и в голове зарождается тихая, ясная мысль: конец совсем близко. Я беру кинжал и медленно переворачиваю его, наблюдая, как свет скользит по испачканному лезвию. Моя хватка сжимается, затем слабеет. В линиях моей ладони засохла кровь, когда я сгибаю пальцы, она трескается. Кирен доверял мне. Инквизитор спас меня. Их больше нет, но кинжал все еще здесь.

Где-то за спиной хрустят ветки. Слишком громко, слишком неожиданно в этой тишине. И инстинкт вспыхивает с новой силой.

Если еще кто-то пришел убить Предвестника, да будет так.

Но ночь разрывает голос Талиесина:

– Арден.

Талиесин влетает на поляну так, словно ожидает застать тут кульминацию драки, но резко останавливается. Рука на эфесе меча слабеет и падает вдоль тела. Он поворачивается и окидывает взглядом всю сцену. Его взгляд останавливается на мне, на теле в моих руках и на том, кто лежит рядом. Его кадык дергается. Не говоря ни слова, он наклоняется, поднимает с земли мой упавший плащ и бережно укрывает им тело Кирена.

Это должна была сделать я.

Я оставила его неукрытым, так же как оставила его умирать.

– Пусть Звезды примут тебя, – шепчет он над моим лучшим другом, – И пусть ночь будет к тебе добрее, чем был этот мир.

Он замирает на мгновение, словно добавляя еще одну личную молитву, прежде чем повернуться ко мне, но я не поднимаю глаз.

Такое ощущение, будто я не в силах это сделать. Будто что-то тяжелое пригвождает мой взгляд к грязной земле, которая все еще впитывает кровь Инквизитора.

Я не могу посмотреть на Инквизитора.

Я не могу посмотреть на Кирена. Только не тогда, когда взгляд означал бы признание того, что его больше нет.

Талиесин опускается передо мной на колени и тянется к ножу. Мои пальцы смыкаются на рукояти так, словно это единственная неизменная вещь, оставшаяся в мире.

– Тише, – произносит он низким голосом. – Тебе это не нужно.

Он медленно высвобождает кинжал из моей руки, словно боясь, что я разобьюсь вдребезги, если он будет слишком груб.

В деревьях пляшет свет, и секунду спустя появляется Вессика, уже с мечом в руке. Ее глаза окидывают поляну, фиксируя масштабы потерь.

– Какого хера здесь произошло? – требует она ответа.

Талиесин бросает на нее взгляд.

– Не сейчас.

Она следит за его взглядом, смотрит на меня, потом на тело Инквизитора, и воздух покидает ее легкие в одном резком, свистящем выдохе.

– Звезды всемогущие, – бормочет она. – Ну конечно.

Ее глаза скользят по телам, словно составляя отчет с поля боя.

Но когда они останавливаются на мне, затем на Инквизиторе – ее челюсти жестко сжимаются. Она ничего не говорит.

И почему-то от этого только хуже.

Талиесин выпрямляется, расправляя плечи.

– Уведи ее обратно в Мирадорес.

Мне не следует туда возвращаться. Не после того, как я оттуда сбежала.

Но Вессика не двигается с места, спрашивая:

– А как же… ты?

– Я с этим разберусь, – говорит он так серьезно, как я никогда раньше от него не слышала. Любая маска, которую он обычно носит, сменилась мрачной решимостью.

Возможно, как солдаты, они к этому привыкли, привыкли смотреть, как их друзья падают и больше не встают. Возможно, смерть – это факт, с которым они научились жить.

Она кивает и прячет меч в ножны. Шагнув вперед, она приседает так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

– Тебе нужно встать.

Я крепче сжимаю тело Инквизитора в объятиях.

– Я не могу уйти, – шепчу я. – Мне вообще не следовало уходить.

С этого все началось. Я не могу позволить, чтобы этим все и закончилось. Потому что, если я отпущу Инквизитора, это станет реальностью. А если это реально, значит, и Кирена тоже больше нет.

Ее челюсти сжимаются.

– Мы уходим. Сейчас же.

Я оседаю ближе к земле.

– Мое место здесь. С ними. – Слова звучат глухо и отстраненно, словно принадлежат кому-то другому.

Вессика смотрит на тело под плащом рядом со мной и прищуривается, узнавая. Ее лицо слегка меняется. Это не совсем жалость, но резкость ее раздражения притупляется.

– Им уже не поможешь. А теперь вставай.

Я долго смотрю на нее, ища хоть что-то: каплю милосердия или утешения, за которые можно было бы ухватиться.

Их нет.

Дюйм за дюймом мои руки разжимаются, словно я отпускаю не просто что-то, а что-то очень хрупкое. Холод проникает внутрь, стирая последние следы его тепла на моей коже. Вессика протягивает руку, и я сжимаю ее, позволяя ей рывком поставить меня на ноги. В то же мгновение, когда я, пошатнувшись, делаю шаг, ноги пронизывает боль.

Вессика ловит меня прежде, чем я падаю.

– Осторожнее. Ты обожжена, – говорит она, глядя на мои сапоги и почерневший подол.

Ее взгляд поднимается к моей разорванной одежде и голой коже над глубоким вырезом туники Инквизитора, и на ее лице вспыхивает гнев. Ее хватка каменеет, словно она представляет себе глотки под своим клинком.

– С этим мы разберемся позже.

Я опускаю глаза и обнаруживаю, что мои штаны обгорели и почти расплавились, а кожа под ними содрана до мяса и сочится сукровицей.

– Я в порядке, – бормочу я, пытаясь отстраниться от нее.

Но Вессика меня не отпускает.

– Просто позволь мне помочь тебе, – произносит она слишком ровно.

Даже сейчас, она – ярость, но упакованная в строгую, дисциплинированную форму.

Одной рукой она продолжает крепко держать меня за талию, а другой тянется, чтобы запахнуть тунику Инквизитора на моей груди. Мы пробираемся сквозь деревья, но ее хватка остается железной, словно она боится, что я растворюсь в воздухе, если она ее ослабит.

Я скорее спотыкаюсь, чем иду. Каждый шаг мучительнее предыдущего.

Вессика замечает это.

– Мы можем сбавить шаг, – предлагает она, – Или передохнуть.

Я не заслуживаю отдыха. Я заслуживаю того, чтобы лежать мертвой там, на той поляне.

– Нет. – Я стискиваю зубы и заставляю себя идти дальше. – Что он собирается сделать с…

Я не могу заставить себя произнести слово «телами», но оно эхом отдается в мозгу, словно тот крик тех людей. Еще одна неизбежная реальность, от которой мне не сбежать – так же, как и от метки ворона у меня на груди.

– Он обо всем позаботится. – Она перехватывает меня поудобнее, стараясь взять на себя большую часть моего веса.

– Кирен. – Сердце разбивается, когда я произношу его имя. – Мы сможем его похоронить?

– Мы не бросаем своих мертвецов в грязи. Я поговорю с Инквизитором… – Она вздрагивает, осознав свою ошибку. – Уверена, что-нибудь придумаем.

Больше я ни о чем не прошу. Ей нужно справляться со своим собственным горем – похоронить ее собственное тело.

Деревья расступаются, открывая дорогу. Мы срезали путь через лес по диагонали, и впереди вырисовывается мост, ведущий к поместью, укутанный густым туманом. За ним из мглы, словно надгробие, вырастает Мирадорес.

Дверь распахивается еще до того, как мы до нее доходим. На пороге в ночной рубашке стоит Ленора, и ее лицо искажается в ту же секунду, как она меня видит.

– Звезды храни нас, – шепчет она. – Что…

– Позови Эдриана, – приказывает Вессика, уже затаскивая меня внутрь. – Живо.

Ленора не спорит. Она бросает на меня еще один полный ужаса взгляд и исчезает, чтобы привести его из покоев рядом с библиотекой.

Вессика ведет меня наверх и усаживает на край кровати. Я делаю глубокий вдох, испытывая облегчение от того, что больше не стою на ногах. Прямо сейчас даже мои кости ноют от попыток удержать себя от того, чтобы не рассыпаться на куски. Она осторожно приподнимает мою левую ногу, и я морщусь.

– Прости, – бормочет она, осматривая ожоги. – Тебе повезло. Это заживет, но нужно лечение.

Везение тут ни при чем. Я проклята.

– Я пошлю за целителем. – Она направляется к двери.

Я хватаю ее за руку и останавливаю.

– Нет.

– Нет? – повторяет она, словно ослышалась.

– Я не хочу, чтобы кто-то чужой… – Слова застревают в горле и отказываются выходить наружу. Я не могу вынести даже саму мысль о том, что кто-то будет прикасаться ко мне, осматривать, кто-то узнает о том, что произошло.

Вессика с шипением выдыхает сквозь зубы, явно борясь с желанием поспорить.

– Ладно. В Беллаторуме должно что-то быть, хотя бы на сегодня, – многозначительно добавляет она. – Я сама все принесу. Не двигайся.

Как будто я могу.

Она закрывает за собой дверь, а я сижу неподвижно, уставившись на свои руки, где засохла кровь Инквизитора. Мои пальцы сжимаются и разжимаются, словно все еще ищут, за кого бы уцепиться.

Когда возвращается Ленора, она несет таз с водой, тряпки и свежую одежду, перекинутую через руку. Она двигается осторожно, с беспокойством наблюдая за мной.

– Давай мы тебя вымоем, – предлагает она, ставя таз возле кровати и опуская остальные вещи на матрас.

Я не отвечаю.

Она стягивает с моих плеч тунику Инквизитора и замирает, увидев под ней мою порванную одежду. Ее губы сжимаются в тонкую линию, когда она осматривает остальную часть моего тела.

– Давай переоденем тебя во что-нибудь чистое, – говорит она, стягивая с меня разорванную кофту. Она натягивает мне через голову ночную рубашку, затем медлит. – Нам нужно снять с тебя и эти штаны тоже.

Я киваю, забираясь руками под подол рубашки, чтобы расстегнуть их. Схватившись за пояс, я стягиваю их, морщась от каждого движения. Ленора забирает обгоревшие штаны и бросает их на пол.

Я опускаю взгляд и меня пробирает дрожь.

На моих икрах воспаленные, красные раны. Одни сморщились в сгустках опаленной кожи, другие покрылись волдырями. Ленора сглатывает и начинает смывать грязь и кровь с моей кожи так, словно делала это уже сотню раз.

Наверное, она делала это, для Инквизитора и его семьи. Но после сегодняшней ночи…

– Что ты теперь будешь делать? – внезапно спрашиваю я. Слова слетают с губ быстрее, чем я успеваю их остановить.

Ленора замирает, нахмурив брови. Возможно, в этой суматохе Вессика ничего ей не сказала. Она снова начинает промакивать сажу с моей кожи влажной тряпкой.

– Мы позаботимся о тебе.

Она не знает. Я должна ей сказать. Не только о том, что произошло, но и о том, что я натворила.

– Инквизитор мертв. – Эти слова почти невозможно выговорить, как будто я говорю на наречии, которого не существует. – Я пыталась сбежать. Они убили моего друга Кирена. Инквизитор погиб, пытаясь меня спасти.

Вся эта огромная потеря свелась к простым фактам. Сказанные вслух, эти слова звучат неправильно, будто я перечисляю события из чужой жизни.

Она застывает, с тряпки в ее руке на пол капает вода.

– Иногда, – бормочет она, – Звезды просят от нас больше, чем мы готовы отдать. Ты поймешь…

– Нет. – Я качаю головой. – Не говори так. Не говори мне, что так и должно было случиться.

Она секунду раздумывает, вглядываясь в мое лицо, словно ища правильные слова. Но останавливается на:

– Хорошо. Как скажешь.

Ничего больше не говоря, Ленора помогает мне снять испорченную одежду, тщательно и осторожно отодвигая ткань от обожженной кожи. Она накидывает мне на плечи одеяло, плотно укутывая, словно это может удержать меня от того, чтобы не развалиться на части.

– Он все объяснит, когда придет.

– Эдриан? – я качаю головой. – Я не хочу его видеть.

Сегодня я не вынесу встречи еще с кем-нибудь.

Но, игнорируя мой протест, она встает и бросает грязную одежду в таз.

– Я принесу тебе попить. Столько дыма и гари… У тебя, наверное, все горло дерет.

Я с трудом киваю, и она оставляет меня наедине с моими мыслями. Сама не знаю как, я бреду к окну; мое отражение в стекле кажется бледным призраком. Саднящие ожоги на коже – единственное доказательство того, что я еще не мертва.

Сад залит лунным светом, и на ветвях ближайшей ивы видна темная фигура, едва различимая в ночи. Я прижимаю ладонь к стеклу, словно могу позвать ее. Осцен вытягивает шею и смотрит в сторону дома. Но он не улетает. Он начинает петь.

Песня грустная и странная. Это не похоже ни на одно птичье пение, что я слышала раньше. Тонкая, щемящая мелодия то взмывает, то падает, и в конце концов оседает глубоко в моих костях.

Я все еще прижимаюсь лбом к стеклу, когда дверь за моей спиной снова открывается.

– Вы тоже пришли сказать мне, что это не моя вина, Эдриан? – спрашиваю я, не оборачиваясь.

Но отвечает не Эдриан.

– Нет, не за этим. Потому что мы оба знаем, что это неправда.

Я резко оборачиваюсь на знакомый голос, и мир кренится у меня под ногами.

Он в чистой рубашке, но штаны обгорели и перепачканы кровью. В одной руке он держит банку с мазью, а в другой – книгу.

Инквизитор.

Стоит в дверях.

Разговаривает со мной.

Живой.

ГЛАВА 22

Мир все еще разбит вдребезги, а Инквизитор прислоняется к дверному косяку и заставляет себя слегка улыбнуться, но улыбка не доходит до его измученных глаз.

– Ты не закричала. Талиесин будет разочарован.

Я пялюсь на него. Моя кожа стягивается, словно она мне не по размеру.

Мертв. Он не может здесь стоять. Он умер у меня на руках.

Мои мысли буксуют, пытаясь найти подвох, доказательство того, что у меня галлюцинации. Но в очаге все еще потрескивает огонь, а перед ним валяются мои грязные сапоги и его окровавленная туника.

Это нереально. Он нереален.

– Скажи что-нибудь, – бормочет призрак, словно я какой-то дикий зверь, к которому нужно подбираться с осторожностью. – Ты начинаешь меня пугать.

Из меня вырывается сдавленный смех, тонкий, надломленный, неправильный и раздирающий горло. Оно сейчас похоже на пересохший колодец, со дна которого что-то вытащили.

Сузив от беспокойства глаза, он делает шаг в комнату, и бросает банку с мазью и книгу на кровать. Они приземляются с мягким стуком и по стеганому одеялу пробегает рябь от их веса. Как будто они настоящие. Но он не может…

Нет.

Я сплю. Я отворачиваюсь и, чтобы устоять на ногах, прижимаю ладонь к оконному стеклу. Но прохладное стекло только вызывает дрожь во всем теле, которая совсем не помогает мне проснуться. Это не сон. Он не может быть…

Во всем этом нет никакого смысла.

– Ты мертв.

Мне нужно сказать это вслух. Даже, если это кажется одновременно и неоспоримым, и сомнительным.

На один удар сердца слова повисают между нами.

И потом то-существо-которое-не-может-быть-Инквизитором-но-ебать-как-жутко-его-изображает поднимает голову и встречается со мной взглядом.

– Я был мертв.

В моем животе разверзается бездна. Вернее, мой живот просто проваливается куда-то внутрь, и это ощущение такое резкое, что у меня перехватывает дыхание, а все остальное вокруг расплывается, оставляя лишь этот короткий ответ.

Был.

Но я все еще вижу его смерть. Его тело, бьющееся в конвульсиях. Скользкое и теплое лезвие в моей ладони. Кровь, такая темная, что кажется почти черной, впитывающуюся в грязь под моими коленями. Ее медный привкус, смешивающийся с дымом, и тошноту, скручивающую желудок. Его тяжесть в моих руках.

Я все еще чувствую ноющую боль в мышцах.

А теперь он стоит передо мной.

Я так много потеряла сегодня. Неудивительно, что меня покидает заодно и рассудок.

Не в силах вынести это, я отвожу взгляд и смотрю на кровать, на то место, где на безупречно гладких простынях книга оставила вмятину. Если это реально…

Я снова заставляю себя посмотреть на него. Волосы, стянутые на затылке, все еще влажные, словно вымыты в спешке. Лицо и руки оттерты докрасна, но на пальцах кое-где все еще темнеет сажа, а под ухом виднеется темный, багровый след. Узоры на его коже смягчились, снова превратившись в серебристо-белые шрамы. На нем чистая белая рубашка, воротник расстегнут так, как никогда не позволяла униформа. Но плотные штаны затвердели от засохшей крови и изъедены рваными подпалинами по краям.

Я делаю медленный шаг от окна, затем, пока не растеряла смелость – еще один. Продолжаю идти, хотя внутри все сжимается, словно я иду к краю пропасти, а не к живому мужчине.

Инквизитор напрягается, когда я протягиваю дрожащую руку и замираю, меньше чем в дюйме от его груди.

Если я прикоснусь к нему, он исчезнет.

Так уж это устроено. Призраки растворяются от прикосновения. Галлюцинации не выдерживают столкновения с реальностью. Я не вынесу, если все это окажется лишь жестокой шуткой моего разума. Только не после всего остального.

Его лицо остается непроницаемым, пока он наблюдает за мной, но это его лицо.

Его глаза, того же зимне-синего цвета под темными ресницами. Его нос, все еще слегка искривленный. Его губы – сжаты в ту самую нетерпеливую линию, которая появляется, когда он пытается сдержаться.

– Если ты призрак… – бормочу я. Мои пальцы зависают так близко, что, клянусь, я чувствую жар его тела. Я не могу заставить себя преодолеть последнюю долю дюйма.

Инквизитор вздыхает и этот хриплый звук прошивает меня насквозь, а он хватает мою руку, чтобы самому сократить дистанцию.

У него теплые и мозолистые пальцы. Я ахаю и инстинктивно дергаюсь назад, но он меня не отпускает. Он плотно прижимает мою ладонь к своей груди. Тело под ней не растворяется. Большим пальцем он проводит один раз по тыльной стороне моей руки. Очень медленно и осторожно.

Бросая мне вызов почувствовать это. Почувствовать его.

Его тепло проникает под мою кожу, а под ладонью бьется сердце.

Сильно. Размеренно. Оно живое.

Мое собственное сердце запинается, а затем дико ускоряется, чуть не выскакивая из груди. Этого не может быть. Это нечестно.

Я выдергиваю руку, но только для того, чтобы впиться пальцами в его предплечье и ущипнуть.

– Блядь. – Подавляя вскрик, Инквизитор фыркает, но не останавливает меня.

Я задираю его рукав, ища ожоги от костра, волдыри, которые уже начали вздуваться, когда он умер.

Теперь там ничего нет.

Ни ожогов. Ни шрамов. Просто нормальная, здоровая кожа, если не считать еще одного скопления тех странных узоров, что он прячет.

Что-то хрупкое вспыхивает у меня в груди. Глупая, предательская искра надежды, которой я не заслуживаю. На языке вертится тысяча отчаянных, нелепых и страшных вопросов. Но я их не задаю. Вместо этого мой голос ломается, произнося одно-единственное имя:

– Кирен?

Инквизитор напрягается. Сожаление мелькает на его лице и мгновенно исчезает, гася искру надежды. Фатальность этого взгляда тяжелым грузом оседает в моих костях.

Кирен мертв.

Мне не следовало даже спрашивать.

И уж точно, блядь, не следовало надеяться.

Инквизитор переминается с ноги на ногу, словно собирается подойти ближе, потянуться ко мне. Пространство между нами сжимается, пронизанное обещанием утешения.

Но его руки остаются опущенными вдоль тела.

– Он не был таким, как я.

Не был.

Странно, как одно-единственное слово может звучать так бесповоротно.

Пошатываясь, я отступаю на шаг, отчаянно нуждаясь в дистанции между нами, но тут у меня подкашиваются колени. Ноги пронзает боль, разрывая ткани и мышцы, как будто огонь все еще не закончил со мной. Комната кренится набок.

Он ловит меня прежде, чем я падаю на пол.

– Я держу тебя, – бормочет он, его губы слишком близко к моему уху.

Возвращает меня в реальность. Снова спасает. За это мне хочется его возненавидеть.

– Я в порядке, – цежу я сквозь стиснутые зубы.

Он не утруждает себя спорами. Он просто подхватывает меня на руки, с бесящей легкостью, прямо как тогда, на поляне.

Но я не собираюсь убегать от этого. Чем бы это ни было.

Инквизитор опускает меня на край кровати и тянется к стеклянной банке с мазью.

– Нужно обработать твои ожоги.

Я издаю слабый звук протеста, который умирает у меня в горле, когда он опускается передо мной на колени.

Он откручивает крышку. Горький лекарственный запах настолько едкий, что я чувствую его на вкус, но его пальцы замирают над моей кожей. Выжидая.

– Вессика сказала, ты не хочешь, чтобы тебя трогал чужой человек, – тихо произносит он.

От того, как он это говорит, у меня щемит в груди. В его словах звучит понимание. А под ним – что-то яростное. Возможно, гнев. Или страх. Или та жестокость, которую лучше держать на коротком поводке.

– Не после… – шепчу я.

Я не договариваю.

Но он кивает.

– Скажи, если захочешь, чтобы я остановился.

Когда он, стоя на коленях, мягко втирает бальзам в мою кожу, мои мышцы напрягаются, и это не имеет никакого отношения к прохладе мази. Боль притупляется до терпимого уровня, и вместо нее остается только его прикосновение.

Его самообладание на долю секунды дает сбой. Ровно на столько, чтобы на поверхность вырвалось что-то беззащитное, прежде чем он снова берет себя в руки. Его движения размеренные. Контролируемые. Не задерживающиеся на коже дольше необходимого. Но в его лице, в глазах, в этом нежном, терпеливом прикосновении горит что-то трепетное, почти благоговейное.

Он сдерживает себя.

Я касаюсь его лба, наши взгляды встречаются и между нами возникает что-то удивительно откровенное и волнующее. Его дыхание меняется. Мое тоже. Прикрыв глаза, он прижимается головой к моей ладони. И на одну безрассудную секунду мне хочется прижаться к нему. Но только до тех пор, пока горе, свернувшееся у меня в груди, не наносит новый удар. А за ним следует чувство вины. Облегчение. Гнев. Желание.

Все это сплетается в такой клубок, что разделить эти чувства невозможно.

Я давлю всхлип, но он его слышит.

На его скуле дергается мускул, и он снова отодвигается. Я опускаю руку, но ни один из нас не отводит взгляд. Пространство между нами гудит от всего, о чем мы молчим.

Пока я не нарушаю тишину, признаваясь:

– Я не думала, что ты пойдешь за мной.

– Ты сбежала, – отвечает он, даже не поднимая глаз.

– Почему? – Мы оба знаем, о чем я спрашиваю на самом деле.

Он открывает рот, почти произнося слово, но оно так и не срывается с его губ, а потом опускает взгляд на мои раны и с убийственной сосредоточенностью возвращается к своему занятию. Как будто это то единственное, что удерживает его от ответа.

Какая-то часть меня не хочет, чтобы это было так. Та моя часть, которая жаждет почувствовать доказательство того, что я жива.

Но я никогда себе этого не прощу.

Только чтобы не потянуться снова к нему, я тянусь за книгой и прижимаю ее к груди, как спасательный круг.

Как будто если я отпущу ее, то разобьюсь вдребезги и уже никогда не стану снова целой. Или, что еще хуже, приму еще одно безрассудное решение, которое невозможно будет отыграть назад. Потому что – чем бы это ни было, или кем бы ни был он – пути назад уже нет.

Инквизитор заканчивает перевязку, но не встает.

– Я ожидал большего количества вопросов. – Он кивает на книгу в моих руках. – Насчет этого.

Этот намек прорезает туман в моей голове, и я бросаю взгляд на название, вытисненное на обложке.

Scions – Потомки.

Я чуть не роняю ее.

– Это… – Я прочищаю внезапно осипшее горло. – Это та самая книга, которую ты спиздил в том магазинчике.

Его лицо мрачнеет, губы сжимаются в тонкую линию, а взгляд мечется от книги к моему лицу.

– Я так и знал, что там кто-то был, – наконец произносит он.

Из меня вырывается хрупкий смешок.

– Зачем ты ее украл?

– Я ее не крал.

Я приподнимаю бровь.

– У нас с хозяйкой уговор, – объясняет он. – Она позволяет мне брать то, что я хочу, а я не арестовываю ее за хранение контрабанды.

Я пялюсь на него.

– Это не уговор, – сухо отрезаю я. – Это шантаж.

Уголок его губ дергается.

– Не придирайся к словам.

Рана в моей груди саднит немного меньше. Это не облегчение. Ничего настолько великодушного. Скорее, это знакомый ему и мне ритм – огрызаться и все равно обнаруживать друг друга рядом.

Это ощущается почти… нормально.

Но от этого ощущения у меня на душе становится тяжело и тошно. Это неправильно. Хочется это выплюнуть.

Этому ощущению нет места, когда Кирен мертв и лежит в грязи, а я здесь. Живая, согретая, и обо мне заботится мужчина, который продолжает меня спасать, даже когда я этого не заслуживаю.

Я снова опускаю глаза на книгу, внезапно не в силах вынести взгляд Инквизитора, и сглатываю.

– Что означает это слово?

– Потомок означает… – Он чуть отступает назад, словно небольшая дистанция поможет ему собраться с мыслями. – Это то, кем я являюсь.

После этого загадочного заявления он замолкает. Я жду, но он не продолжает.

– И все? – Я жду, считая его вдохи. Но он больше ничего не произносит. – Это все, что ты скажешь?

Потирая указательным пальцем губы, он снова раздумывает и как будто намеренно тянет с ответом, чтобы вывести меня из равновесия.

– Да.

Я моргаю, переваривая это, а затем взрываюсь:

– И это все, что я получу? Ты восстал, блядь, из мертвых, и все твое объяснение – одно-единственное слово?

Помешанный на контроле ублюдок.

– Ты правда веришь, что меня это устроит?

Он фыркает.

– Нет.

Он сейчас сдохнет во второй раз за эту ночь.

– Ты не собираешься отвечать на мои вопросы? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

Главное не убить его. У Леноры и так полно стирки.

Он поднимается на ноги.

– Не сегодня.

– Ну разумеется. – После всего этого, после всего, он по-прежнему хранит свои ебучие секреты.

Но все остальные… они знали. Спокойствие Талиесина, оговорка Вессики о том, что она поговорит с Инквизитором… В лесу я ничего не поняла. Не поняла слов Леноры. Он все объяснит…

Они все знают, а я не получаю даже простого объяснения.

Ты не закричала. Талиесин будет разочарован.

– Все остальные в курсе, не так ли?

Инквизитор ставит банку с мазью на мою прикроватную тумбочку.

– Да.

Это не подтверждение. Это пощечина.

– Все?

Мышцы на его шее вздуваются, словно он проглатывает то, что хочет ответить.

– Все, у кого есть доступ в этот дом. – Он скрещивает руки на груди, и тонкая ткань рубашки натягивается на мышцах, словно даже она отчаянно хочет сбежать от этого разговора. – Талиесин. Вессика. Эдриан. Ленора.

Я крепче сжимаю книгу: теперь ее главная функция не мой якорь, а что-то занимающее мои руки, чтобы сейчас я его не задушила.

– Но не я.

Он встречает мой взгляд, не дрогнув. В его глазах нет ни капли извинения.

– Ты мне не доверяешь. – Это не обвинение. Это факт. И от этого почему-то становится еще паршивее.

В его глазах вспыхивает гнев.

– А ты мне доверяешь?

Он лезет в карман своих обгорелых штанов и достает скомканный лист пергамента. Мое письмо. Его края почернели от дыма.

Он протягивает письмо мне.

Мне не нужно читать его снова. Слова выжжены в моей памяти.

Инквизитор,

Не ищи нас. Всем в Антаресе будет лучше без меня, особенно тебе.

P.S. Твой секрет умрет вместе со мной.

– А.

Там, где просочилась кровь, чернила размазались, искажая слова до тех пор, пока они не начинают означать нечто совершенно иное. Доказательство сделанного мной выбора. И того, чего он стоил.

– И что это за секрет? – спрашивает он, переводя взгляд на книгу.

– Ты хочешь сказать, какой из? Их ведь так много. – Это дети, которых он не принуждает к службе. Причина, по которой его поместье разваливается. То, что он потомок. Но я не могу заставить себя спросить, убил ли он короля. – Тайные поездки. Пиздеж о своем местонахождении.

– Я был в Уинтуре, – обрывает он меня. – Я виделся с королевой.

Возможно, это и не было ложью, но это не было всей правдой. И это не единственное, что он от меня утаил.

– Не хочешь объяснить все остальное?

– Мы поговорим об этом утром, – чеканит он сквозь стиснутые зубы.

Но я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться.

– Ты скрывал все это. Позволил мне поверить… – Злые слезы встают поперек горла. Я проглатываю их и продолжаю: – Ты позволил мне поверить, что помогаешь мне.

– Я помогаю тебе, – рычит он.

– Нихера, ты помогаешь только себе.

Плотная тишина повисает в комнате после того, как обвинение срывается с моих губ.

Инквизитор не двигается. Поэтому я понимаю, что я права. Когда он наконец заговаривает, слова даются ему с трудом.

– Но есть вещи, которых ты не понимаешь.

В этих словах кроется что-то острое, словно он все еще сдерживается. Он бросает взгляд на дверь. Я жду, что он попытается помочь мне понять. Но он этого не делает.

– Это не объяснение, – говорю я дрожащим голосом.

– Нет, – соглашается он. – Не объяснение.

Я швыряю письмо обратно в него.

– Ты просто невыносим.

Он сверлит меня взглядом, пока пергамент порхает к его ногам.

– Отлично. Я скажу это. Я хочу, чтобы ты была жива.

Я не знаю, что ответить.

Он снова опускается передо мной на колени, так близко, что я не могу отвести взгляд.

– Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

В его словах есть нечто, что я не могу проигнорировать.

– И я хочу, чтобы ты перестала сбегать, пока это не будет стоить тебе всего. – Он крепко сжимает мои колени, как будто сам готов удерживать меня на месте, лишь бы не позволить этому случиться.

– Ты спрашивала, почему я не рассказал тебе о Дамалисе.

Сердце бешено колотится в груди, и я киваю.

– Ты рвалась поехать со мной.

Я моргаю.

– Я хотела помочь.

– Я не хотел, чтобы ты там была, – прямо отвечает он.

Его прямолинейность выбивает воздух из моих легких.

– Почему?

Он медлит.

– Потому что это был твой дом.