Текст книги "Предвестник (ЛП)"

Автор книги: Женева Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 37 страниц)

– Остановись!

Властность в этом одном-единственном слове заставляет мой пульс грохотать так сильно, что я уверена: он это слышит. Я не могу пошевелиться, не могу отвести от него взгляд, не вижу ничего, кроме него.

– Моя работа защищать тебя. – В его глаза возвращается буря. – Но я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

Исключительно усилием воли я заставляю себя оставаться неподвижной, потому что внезапно остро осознаю, как близко мы находимся сейчас один от другого, как мало между нами преград, и как отчаянно мне хочется приблизиться к нему и позволить той безопасности, которую он мне дал, поглотить меня целиком.

Дыши.

Только я не уверена, что еще помню как.

– Так значит, – говорю я, пытаясь сменить тему, и вычерчиваю узор на поверхности воды, – Если ты избегал приходить сюда из-за рудиментов…

Мне не стоит этого делать. Не нужно спрашивать его об этом.

– Я имею в виду, если тебя беспокоило, что люди их увидят, то, наверное…

Я спотыкаюсь на словах, так и не приблизившись к самому вопросу.

Секунду он внимательно изучает меня, и на его лице мелькает понимающая усмешка.

– Ты спрашиваешь, позволял ли я вообще кому-нибудь их увидеть. – Он поднимает испещренную метками руку.

Я сглатываю.

– Позволял?

Он делает паузу, и я уже ожидаю, что он заставит меня «заслужить» ответ. Но сейчас мы не тренируемся. Мы…

Я не совсем уверена, что мы делаем. В чем-то это и правда напоминает тренировку. Словно мы кружим вокруг друг друга, пытаясь предугадать следующий ход противника, но, на самом деле, только надеясь, что готовы к любому удару.

– Только тем, кому доверяю.

Его слова, как простой, но неожиданный удар.

Я облизываю нижнюю губу.

– Значит… ты мне доверяешь?

Он недолго молчит, он осторожен, словно он взвешивает любые возможные последствия своего признания.

– Думаю, да, – говорит он наконец, задерживая взгляд, но не на моих глазах, а на моих губах.

Я замечаю это и по коже бегут мурашки.

– А кому еще ты… доверял? – я стараюсь звучать непринужденно, хотя мой пульс сбивается. Но мы оба знаем, о чем я спрашиваю на самом деле.

Инквизитор отворачивается, проводя рукой по колючей челюсти, словно решая: ответить или уйти от разговора.

– Вессике, – наконец говорит он.

– О. – Это вырывается так резко, что, клянусь, протыкает напряжение, нарастающее между нами.

Но он продолжает, все так же глядя куда-то вдаль:

– Талиесину.

Я моргаю.

– Да?

– Леноре. Эдриану, – говорит он, оборачиваясь, чтобы ухмыльнуться моему замешательству, а затем добавляет с притворной невинностью: – Еще парочке друзей. Ты ведь об этом спрашиваешь, верно?

Я закатываю глаза, но игривость в его голосе снимает часть тяжести с моей груди.

Он смотрит мне прямо в глаза.

– С тех пор, как я умер в первый раз, я не был ни с кем.

Ну что ж, полагаю, он закончил ходить вокруг да около.

И есть только одна причина, по которой он мог бы мне это сказать… если только…

На мгновение единственным звуком в комнате становится тихий плеск воды о камень. Я не осознаю, что пялюсь, пока он не брызгает на меня с другого конца бассейна.

– Только не надо смотреть на меня с такой жалостью. У меня есть руки.

– Я…

Я трясу головой, пытаясь думать о чем угодно, только не о его руках.

Я заставляю себя сглотнуть, во рту внезапно пересохло.

– Ты мог бы даже не раздеваться с женщинами. – Я пожимаю плечами, пытаясь изобразить небрежность, хотя чувствую себя, как угодно, только не так. – По-быстрому и грязно.

– Когда я сплю с женщинами, – произносит он низким голосом, полным обещаний, – я хочу, чтобы это что-то значило. – Его губы едва заметно изгибаются. Так бывает на тренировочном ринге, когда я все еще кружу вокруг и жду, когда он сделает первый шаг.

Он не собирается сокращать эту дистанцию. Если только я сама не попрошу об этом. Если только я сама это не выберу. Острый трепет пробегает по позвоночнику, и внезапно расстояние между нами становится невыносимым, как слишком долгая задержка дыхания под водой. Не давая себе времени передумать, я начинаю двигаться. Вода мягко плещется, когда я поднимаюсь из бассейна. Она стекает с плеч, прокладывает дорожку по метке, а затем лениво щекочет мои груди.

Я не пытаюсь скрыть свое тело. Не от него.

Я ожидаю, что меня охватит страх. Страх, что он увидит мое тело. Страх переступить эту черту.

Но страх не приходит.

Есть только глубокая, надежная уверенность и под ней что-то нежное – что-то, что жаждет почувствовать на себе его руки.

Что-то, чему просто нужен… он.

Его ноздри раздуваются, когда я медленно преодолеваю последние метры, разделяющие нас. Он выпрямляется. Одна его рука опускается под воду, другая скользит по поверхности, пальцы слегка сжимаются и разжимаются.

Этот близкий жар его тела безошибочно ощущается даже в дымящейся воде.

Я поднимаю руку, меня влекут к себе бледные, затейливые линии на его плече, но останавливаюсь в дюйме от них, задавая вопрос без слов. Мое сердце бешено колотится, когда у него перехватывает дыхание.

Но он меня не останавливает.

Его молчаливое согласие медленно оседает внутри меня, скорее успокаивая, чем лишая рассудка.

– Это преступление, – тихо говорю я, – что ты прячешь свою силу. Она прекрасна.

Я провожу пальцем по рудименту на его ключице, прослеживая его до следующего, того, что находится прямо над его сердцем. Там, где наша кожа соприкасается, вспыхивают заряженные искры, и с моих губ срывается тихий стон.

– Если хочешь, чтобы я остановилась, так и скажи, – шепчу я, молясь, чтобы он этого не сделал, и встаю между его ног.

Он судорожно вдыхает, его грудь вздымается под тяжестью той брони, которая на нем даже сейчас. Его кадык медленно, тяжело дергается.

– Арден. – Его голос ломается, когда он произносит мое имя, рука резко вскидывается, чтобы перехватить мое запястье. – Я хочу этого. Я хочу тебя.

Он пытается встать, но я упираюсь свободной рукой ему в плечо и толкаю обратно. Высвободившись из его хватки, я обхватываю его за шею и медленно опускаюсь на его колени. Мои колени впиваются в каменную скамью, когда я сажусь на него верхом.

Мы лицом к лицу, но Инквизитор не шевелится, словно ждет меня. Он открывает рот и на мгновение колеблется.

– Ты уверена? – спрашивает он. Тоска в его глазах настолько глубока, что мне кажется, я могу в ней утонуть. Какая прекрасная смерть. – Потому что для меня это кое-что значит, так что, если ты не…

И каким-то образом, посреди всего этого хаоса, боли и неопределенности, это единственное решение, в котором я не могу усомниться. Ни на секунду.

Я провожу ладонью по его затылку, и он медленно выдыхает. Его беззащитные глаза служат доказательством того, что он наконец-то снял последнюю часть брони.

– Раньше, – говорит он, – Я не мог. До того, как ты узнала правду. А потом тебе было так больно…

Понимание с резким щелчком встает на место. Он защищал меня. Не себя. Не те секреты, что он носит в себе. Меня. Он всегда защищал меня.

И я думаю, так будет всегда.

И, возможно, я готова ему это позволить.

Сердце ноет от глубокого влечения, от которого захватывает дух, которое пугающе похоже на надежду. Я больше не могу отгораживаться от него. Не уверена, что когда-либо вообще могла.

Запустив пальцы в его волосы, я притягиваю его к себе. Возможно, я больше никогда его не отпущу.

– Заткнись уже, блядь, и поцелуй меня.

Эти слова обрывают последнюю нить сдержанности между нами, и его губы врезаются в мои. Это не тихое, неуверенное прикосновение первого поцелуя.

Блядь! Он целует меня так, как будто долго задерживал дыхание, и теперь я его кислород. В этом есть какая-то агония, но это самая сладкая боль из всех возможных. Она пульсирует в коже, в костях и жилах.

Инквизитор подается вперед. Его сильные руки обнимают меня сильнее, требовательно, но нежно, и я идеально вписываюсь в его объятие.

Страсть пускает корни, разрастается, затрагивая в моем теле каждый нерв. Сначала она движется медленно, раскрываясь терпеливо, как нечто, что так долго пряталось под поверхностью, что теперь никуда не спешит. Затем она несется сквозь меня, и везде, где он прикасается, вспыхивает огонь. А в местах, до которых он не дотрагивается, ноет от пустоты. Его язык проникает внутрь моего рта и хозяйничает там так, будто я принадлежу ему, будто я принадлежала ему с тех самых пор, как…

Этот всего лишь один момент, но он вмещает в себя тяжесть сотни моментов нашей сдержанности.

Все это не появилось за пару недель наших тренировок. Он ждал. Готовый выдержать любые испытания. Каждый шаг, который так и не сделал. Сдерживал себя во время каждого прикосновения, которое длилось слишком долго. Я отрываюсь, тяжело дыша прямо ему в губы.

– Как долго? – спрашиваю я, пока мои глаза ищут в его ответ.

– С той самой гребаной птицы, – хрипит он, проводя губами по моей челюсти, а затем впиваясь поцелуем за ухом.

От этого признания я перестаю дышать. Воспоминание переписывается, показывая то, чего я не увидела в ту ночь… хотя меня тоже тянуло к нему. За тем алтарем я видела его. А не жертву.

Только его.

И его взгляд тоже был прикован к моему через алтарь, словно мы оба одновременно вдохнули и почувствовали нечто опасное и неизбежное, даже если тогда ни один из нас этого не понял.

Его губы спускаются ниже, руки на моих бедрах скользят подо мной, пальцы слегка впиваются в кожу, словно ему нужно убедиться, что сегодня ночью я – настоящая. Подавшись вперед, он обвивает моими ногами свою талию и притягивает ближе. Я ахаю, когда мое тело смыкается вокруг него, словно я падаю.

Падаю жестко, распадаясь на части и проваливаясь прямо в него – все одновременно.

Его член трется об меня, и из горла вырывается тихий стон, похожий на признание. Все оставшееся притворство разбивается вдребезги, и я растворяюсь в нем. Инквизитор поддерживает меня за спину, слегка приподнимая из воды.

– Я держу тебя.

Но не успевают его слова осесть, как он наклоняется и целует метку на моей груди. Я напрягаюсь, когда он шепчет в мою покрытую шрамами кожу:

– Это настоящая трагедия, что ты прячешь ее. Что кто-то заставил тебя думать, что ты должна это делать.

Мой пульс учащается, и на одно чудесное мгновение я вижу себя такой, какой видит меня он. Мое отражение в темном зеркале его глаз не сломлено и не проклято. Я не та девчонка, которую он увез, и не то знамение, о котором вполголоса шепчутся люди. Все это сейчас похоже на историю чей-то другой жизни. Потому что женщина, смотрящая на меня из его глаз, не прячется.

Она яростная, ослепительная, она желанная.

Инквизитор опускается ниже. Его губы захватывает мою грудь, жадно втягивая сосок между зубами. Я вскрикиваю от облегчения, и сквозь эйфорию проскальзывает оттенок боли.

Он проводит губами по нежной верхушке и отпускает его, бормоча:

– Ты понятия не имеешь, как тяжело заставить себя не пялиться на них во время тренировок. – Его язык выписывает круги, дразня, пока сосок не затвердевает до предела. – Как вообще тяжело соображать, когда все, чего я хочу – это делать вот это.

Его руки скользят вниз по моей спине, нежно прижимая меня к себе.

Но мне не нужна нежность. Я хочу большего. Мне нужно больше.

Я стону, когда его зубы снова прикусывают мой сосок.

– Тебе не обязательно быть таким нежным.

Я слишком долго себе отказывала, чтобы довольствоваться малым.

Он чуть отстраняется. На его лицо падает тень.

– Я не хочу причинить тебе боль.

Я бы сказала ему перестать обо мне беспокоиться, но с таким же успехом могла бы попросить его перестать дышать. Поэтому я опускаю руку в воду, протягиваю ее через небольшое пространство между нами и обнаруживаю, что его тяжелый член уже готов. Мои пальцы смыкаются на нем, и все мысли в голове разлетаются вдребезги.

А я-то думала, что самое впечатляющее в нем это рудименты.

Инквизитор глухо стонет, когда я провожу рукой по всей его длине. От этого шелковистого ощущения его члена в моей ладони, от этого звука я едва сдерживаю себя, чтобы не сорваться прямо сейчас.

Я запрокидываю голову, наслаждаясь этим последним моментом предвкушения. Как безмолвные свидетели, над нами в темноте сквозь пелену пара видны горящие созвездия: будто ночь тоже ждет, когда наступит этот момент.

Я не знаю, что ждет нас на той стороне всего этого.

Надеюсь, стена. Кровать. И все доступные горизонтальные поверхности.

Но меня саму пугает, как сильно я его хочу.

Какой живой я чувствую себя в его объятиях. Как он заставляет меня чувствовать себя в безопасности, даже медленно выворачивая меня наизнанку.

Его рот зарывается мне в шею, посасывая кожу, словно он готов дать мне столько времени, сколько потребуется.

Каждая мышца в моем теле напрягается, скручиваясь от моего собственного желания. Неделями я сопротивлялась этому притяжению между нами. Но теперь мне нигде не спрятаться. Я подаюсь бедрами на дюйм вперед, и вода вокруг нас приходит в движение. Он без колебаний принимает приглашение, перехватывая меня поудобнее, чтобы потереться о мой клитор своей головкой. В то время как моя собственная рука опасно плотно прижимает ее, пока он водит меня вдоль своего члена. Снова и снова, пока вся моя реальность не сужается до той точки, где встречаются наши тела, и до той сладкой, мучительной жажды, которую он во мне разжигает.

– Если ты не готова… – его слова скрежещут, выдавленные из последних крох самообладания. – Если это слишком…

– Больше, – выдыхаю я. – Всего тебя.

Он прижимается лбом к моему лбу.

– Забери меня Пустота, – рычит он. Его пальцы впиваются в мои ягодицы. – Мне нужно войти в тебя.

Наконец-то он выдвинул требование, которое я готова удовлетворить.

– Тогда сделай уже это, – шепчу я. – Хватит сдерживаться.

Его руки на мгновение жестко сжимают мне в бедра, и я скулю. Мое тело выдает ту тоску, которую я держала в секрете от нас обоих.

Я никогда никого так не хотела. Так, словно сдохну, если он перестанет меня трогать. Каждая клеточка моего тела отчаянно жаждет, чтобы он потерял контроль.

– Пожалуйста, – умоляю я.

Этого оказывается достаточно.

Инквизитор подается вверх, подхватывая меня снизу и вытаскивая нас из воды. На этот раз его пальцы впиваются в мягкие изгибы моей задницы еще жестче. Настолько, что кожа горит от восхитительной боли. Я обвиваю руками его шею, и с моих губ срывается одобрительное шипение. Его глаза вспыхивают от этого звука, и что-то внутри него ломается.

Он входит в меня одним резким, глубоким толчком. Вся эта его хваленая самодисциплина испаряется в одно мгновение.

Слава, блядь, Звездам.

Из его груди вырывается рычание, когда он погружается в меня до самого основания. Он крепко держит меня за бедра, вколачиваясь в меня так неистово, что я начинаю задыхаться. Я цепляюсь за него, зажмурившись, ошеломленная тем, как Инквизитор выпускает на волю свою первобытную сущность. Бассейн вокруг нас бурно вздымается, вода бурлит и выплескивается за плиточные края, унося с собой последние остатки моей собственной сдержанности.

– Еще, – требую я.

И я говорю серьезно.

Больше его. Больше того, как он выворачивает меня наизнанку с каждым толчком.

Я больше не помню, почему так долго сопротивлялась этому. Теперь сломана каждая стена, которую я возвела. Охранять больше нечего.

Инквизитор неутомимо вбивается в меня, снова и снова. Каждый толчок жестче и глубже предыдущего, срывая с моих губ все больше стонов.

Я приоткрываю глаза, дыхание замирает, когда я вижу, что он тоже смотрит на меня. Его синие глаза неистово горят, а железный контроль стерт в порошок. Его член безжалостно вдалбливается в меня, с каждым толчком его челюсть сжимается все крепче от решимости, словно он не успокоится, пока не выбьет из меня последний звук наслаждения. На несколько украденных ударов сердца исчезают и будущее, и прошлое. Только жар, дыхание и освобождение.

– Да. Кончай для меня, – рычит он, подталкивая меня к краю.

И я охотно шагаю в бездну, разбиваясь вдребезги в его руках.

Рассыпаясь на части так, как могу только с ним.

Инквизитор захватывает мой рот, словно ему нужно попробовать мой оргазм на вкус, словно он не согласен ни на что меньшее, кроме как присвоить себе каждую мою частичку. Он проводит меня через это, его собственное тело каменеет, когда мои мышцы судорожно сжимаются вокруг его члена. Он вбивается глубже, жестче, пока со стоном в мои губы не погружается в меня до самого основания и не изливается внутрь.

А когда наше дыхание наконец выравнивается, он оставляет последний поцелуй на моих губах.

– Я держу тебя. – На этот раз это звучит иначе, и мое сердце спотыкается. – И всегда буду держать.

Его уверенность проникает в те уголки души, которые я еще не успела укрепить, и внезапно я слишком остро осознаю все то, за что никогда себя не прощу.

Кровь на грязной земле. Последние вздохи и тихое, ужасное знание того, что выживание всегда имеет свою цену.

Я слегка отстраняюсь, ровно настолько, чтобы холод мог просочиться по краям банного жара. Ровно настолько, чтобы увидеть линии метки ворона на своей груди – напоминание о том, кто я есть на самом деле.

Инквизитор смотрит на меня так, будто я – это начало.

Почему он не видит того, что видят все остальные?

Я – это конец.

Под пристальным взором Звезд я не могу от этого спрятаться. Даже в его объятиях.

И особенно в его объятиях.

Потому что, если начнется война…

Страх тисками сжимает грудь, и это так больно, что я не могу дышать, как будто мое тело уже ощущает грядущую цену.

Он замирает, на его лице мелькает тревога от того, что он видит на моем.

– Арден. – Мое имя звучит на его губах как молитва.

На которую я не могу ответить.

– Я… Я…

Дело не в нем. Я хочу сказать ему это. Мне нужно сказать ему это. Но я не могу подобрать правильных слов. Не после этого. Не после того, как сказала, что уверена.

– Останься со мной. – Эти слова даются ему с трудом, сквозь них просачивается что-то скрытое. Что-то, что причиняет боль. Что-то, что отчаянно хочет все исправить. Что хочет удержать меня здесь, рядом с ним.

Часть меня хочет, чтобы он потянулся ко мне, но он остается на месте, предоставляя выбор мне.

Именно это меня и ломает.

Я убираю руки с его шеи и упираюсь ладонями ему в грудь. Еще миг он крепко держит меня, его хватка напрягается, словно он готов настоять на своем. Но потом его руки разжимаются, и он плавно опускает меня в воду, пока мои ноги не касаются дна.

Он понимает просьбу без слов. Ну разумеется.

Его ладони остаются на моих бедрах даже после того, как я нахожу равновесие, и соскальзывают, только когда я делаю шаг назад. В груди начинает вибрировать паника, и я бреду к ступеням бассейна. Подавляя всхлип, я встаю на нижнюю ступеньку и поспешно выбираюсь наружу. Вода ручьями стекает по коже, мои руки дрожат, хватая одно из полотенец.

– Останься, – говорит он. Его приказ обнажает во мне что-то кровоточащее, пронзающее меня насквозь.

Но я не оборачиваюсь.

Если я обернусь, я уже не уйду. Я знаю это с уверенностью, которая приводит меня в ужас. Плотно запахиваясь полотенцем, я действую на одних инстинктах, из стремлении выжить, из необходимости отдалиться от той версии себя, которая отчаянно хочет остаться.

Я закрываю глаза, пытаясь разорвать эту связь между нами. Эту нить, которую мы оба чувствовали с той самой первой ночи. Ту самую, которая, как я внезапно поняла, его погубит. Если я не сдвинусь с места прямо сейчас, если не оторву себя от него, то я не сделаю этого уже никогда.

То, что между нами, началось с крови. Кровью оно и закончится.

Когда моя магия проснется, он сам все увидит.

– Прости.

Я не могу заставить себя посмотреть на него.

Я почти дохожу до двери, когда он зовет еще раз: – Арден.

Но все равно не приказывает мне остановиться.

Я натягиваю одежду, не заморачиваясь со шнуровкой и завязками, боясь, что обернусь и увижу его, стоящего там.

Но он не идет за мной.

Я выскакиваю в ночь, ноги горят огнем, пока я бегу по темной тропинке обратно в Мирадорес. Я не останавливаюсь, пока не добираюсь до кладбища на задворках поместья, рухнув на том месте, где еще не успела осесть земля.

Тут я больше не могу притворяться, что когда-нибудь могу стать кем-то иным, кроме как Предвестником. Тут я даю обещание тому, кого не смогла спасти.

Обещание, что я защищу того единственного человека, которого мне еще под силу спасти.

ГЛАВА 29

Двенадцатидневье приходит словно спаситель, избавляя меня от очередной заварушки, которую я сама же и устроила.

Или, по крайней мере, откладывая на пару дней последствия всего этого – достаточный срок, чтобы я успела вновь нащупать твердую землю под ногами. Когда дом полон гостей, вокруг полно отвлекающих моментов, чтобы не пересекаться с Инквизитором.

На кухне от горячих печей исходят густые волны, полные запахов масла, сахара и каких-то пряностей, от которых першит в горле. Занята каждая поверхность. Медовые пирожные в форме звезд остывают на решетках рядом с мисками присыпанного мукой теста, ожидающего своей очереди превратиться в новую выпечку. Остальное пространство стола заставлено бисквитами, кексами и печеньем. Повсюду свалены пучки трав и сосновые ветки, перевязанные лентами и бечевкой. У раковины стоит коробка с прочими необходимыми припасами, только что доставленная из Волчьей Крепости, а ящики с вином втиснуты под рабочий стол.

Сегодняшний праздник обещает быть… незабываемым, что, как я усвоила за этот год, вовсе не равнозначно веселью.

Но как бы там ни было, сначала нам нужно пережить финальные приготовления. Особенно Леноре, которая копается в одном из нижних шкафчиков, что-то недовольно ворча себе под нос.

Я сажусь рядом с ней на корточки.

– Я могу помочь?

Она отшатывается от неожиданности и ударяется головой о верхнюю полку шкафа. Я ловлю ее, прежде чем она успевает упасть, и помогаю подняться на ноги. Но она хмуро смотрит на меня.

– У меня все под контролем, и помощников предостаточно.

Я проглатываю ответ, который вряд ли добавил бы мне очков в ее глазах, слишком хорошо узнавая это упрямое выражение на ее лице. Именно с таким видом моя мать обычно решала, что какая-то задача – исключительно ее зона ответственности. Эта черта передалась нам с Бродериком.

Грудь сдавливает, но, прежде чем это чувство успевает оформиться, я тянусь помочь Леноре с подносом засахаренных орехов, который она пытается втиснуть на последнее свободное место на столе. В ответ она недовольно кряхтит.

Справедливости ради, помощь ей и правда не нужна. В Мирадоресе сейчас много слуг: половина нанята из деревни, а вторая половина одолжена у многочисленных гостей, которые уже прибыли, чтобы перевернуть поместье вверх дном.

Она звонко бросает через плечо одному из них, с копной черных волос, который потихоньку подбирался к выпечке:

– Не трогай это печенье! У меня все под контролем.

Он пятится так быстро, что едва не сваливается в кухонный очаг у себя за спиной, а затем и вовсе бочком выбирается из комнаты.

– Вы уверены, что я не могу помочь? – переспрашиваю я, отступая в сторону как раз вовремя, чтобы пропустить двух мальчишек, пронесшихся через кухню.

Судя по одинаковым лицам и светлым кудряшкам, они близнецы. Они с визгом и смехом огибают центральный стол и едва не врезаются в женщину в зимнем плаще с меховой оторочкой, которому явно не место среди такого количества масла и муки.

– Мальчики! – кричит она, уже задыхаясь, устремляясь за ними. – Если вы что-нибудь разобьете, клянусь…

Троица исчезает в главном зале, впуская в кухню еще больше звуков хаоса. Низкие, важные голоса ведут глубокомысленные, важные беседы. Ну, или то, что они таковыми считают. Кто-то роняет ложку, звенит бутылка, и поверх всего этого вспыхивает спор.

С момента прибытия последних гостей не было ни минуты покоя: они заполнили коридоры, заняли свободные спальни и затопили каждый тихий уголок сплетнями и разговорами о политике. Не то чтобы я видела большую разницу между этими двумя темами. Каждый из них смотрит на меня так, будто верит тем слухам, которые слышны повсюду. Никто не посмел бы тронуть меня под крышей Инквизитора. Но это не останавливает их от пристальных взглядов и перешептываний. Я избегала всего этого.

Вплоть до случая в банях.

Поскольку тишина имеет свойство позволять опасным мыслям всплывать на поверхность, но шум притупляет их острые края. В такой толпе легко затеряться.

Легко избегать его. Проще, чем признать, что молчание между нами ощущается тяжелее, чем моя вина.

Но, учитывая, что я не видела его с тех пор, как оставила в купальнях, похоже, Инквизитор тоже избегает меня.

Так даже лучше.

Ленора фыркает, качая головой и глядя на медленно закрывающуюся дверь.

– Неугомонные мальчишки это проклятие рода Мариуса. – Она бросает на меня взгляд, ее губы едва заметно изгибаются. – Просто чтобы ты знала.

– Ладно, – отвечаю я, не совсем понимая, зачем мне это предупреждение.

– Чего бы я только не отдала, чтобы по поместью на Двенадцатидневье бегала хотя бы одна маленькая девочка, – добавляет она и подмигивает мне.

Осознание обрушивается на меня, и я проглатываю смешок. Это не предупреждение, а намек. И не то чтобы очень тонкий. Значит, она не знает того, что Инквизитор рассказал мне… о том, что потомки не могут иметь детей. Я не могу не посочувствовать ей, но эта эмоция задерживается только на долю секунды дольше положенного, прежде чем я отгоняю ее прочь.

Я отступаю на край комнаты, бесполезно свесив руки вдоль тела. Здесь негде встать, чтобы не путаться под ногами, нечем дышать, чтобы не вдыхать корицу, сосну, древесный дым и что-то настолько сладкое, что аж зубы сводит. Но, несмотря на мою благодарность за дом, полный гостей, у меня нет ни малейшего желания вести светские беседы, пока дальние родственники Инквизитора пялятся на Предвестника.

Ленора разворачивается к только что доставленной коробке и откровенно матерится. Звук настолько неожиданный, что двое одолженных слуг пулей вылетают в главный зал, пока их не припахали к этому делу. Она бросает им вслед свирепый взгляд, стягивая фартук.

– Они вечно что-нибудь забывают положить в доставку в это время года. Придется послать кого-нибудь в деревню.

Я сглатываю. Идти в Волчью Крепость это последнее, чего мне хочется, но я сама вызвалась помочь, да и не могу же я вечно прятаться в Мирадоресе.

– Я могла бы… – слабо отзываюсь я.

Грустный взгляд, которым она меня одаривает, обрывает мою фразу на полуслове.

– Ты не пойдешь туда без сопровождения. Инквизитор шляется Звезды знают где. – Она качает головой, расстилает чистое полотенце и начинает складывать на него выпечку. – Попрошайки просто невыносимы в это время года, – объясняет она, бледнея, словно уже содрогается от их протянутых рук с надеждой. – Сердце кровью обливается.

Но с этим я могу кое-что сделать.

– Подождите. Сделаете мне одолжение, пока будете там?

– Конечно, – медленно отвечает она, словно боясь, что только что добавила еще один пункт в свой и без того бесконечный список дел.

– Одну секунду.

Я взбегаю по узкой лестнице, скрытой за задней дверью, пока не успела слишком сильно задуматься над этой идеей. Хватаю кожаный мешочек из вещей Кирена, стараясь не обращать внимания на острую боль от того, какой пустой кажется его коробка без одежды, которую я раздала несколько дней назад.

Ленора ждет меня у двери, и ее брови ползут вверх, когда я протягиваю ей мешочек с деньгами.

– Раздайте это всем, кто в этом нуждается.

– Золотце, ты не обязана…

– Пожалуйста, – обрываю я ее. В горле встает ком.

Я могу провести Интерстис Кирена, как положено. Мне нужно это сделать. Раз уж я проебываю все остальное.

– Это не… мое.

В ее глазах появляется понимание. Она поджимает губы, а затем снова протягивает мешочек мне.

– Забери!

Я делаю шаг назад.

– Я не хочу.

Черты ее лица обретают решимость.

– У женщины должны быть припрятаны кое-какие средства. Твой друг согласился бы с этим. Он бы хотел, чтобы ты оставила их себе… на всякий случай.

– Не могу. – Я качаю головой.

Это так не работает, а даже если бы и работало, одно только знание того, что его вещи все еще в моей комнате…

– Мне слишком больно на них смотреть.

– Я понимаю, золотце. Но это не проблема.

Она достает банку для чая с самой верхней полки, и когда она ее открывает, с крышки слетает облачко пыли, а внутри звенят монеты.

Я подхожу ближе, любопытство берет верх над горем.

– Можешь хранить их вместе с моими. Пятьдесят лет, и мне ни разу не пришлось к ним притронуться. – Она вскидывает подбородок, словно гордится этим фактом.

– У вас есть заначка?

Ленора полна сюрпризов.

– Когда я приехала сюда, я не знала ни единой души, – признается она. – Никто в моей семье никогда не забирался так далеко на запад. Мой брат дал мне их перед отъездом. Велел спрятать, чтобы у меня были деньги на дорогу домой, если когда-нибудь понадобится.

Что-то сжимает мое сердце, когда она говорит о своей семье.

– И вы так ими и не воспользовались?

– Не было нужды. – Она фыркает, словно сама мысль об этом теперь кажется ей глупой. – Но одно осознание того, что они там есть, успокаивало меня, пока я здесь обустраивалась. Мне до сих пор нравится знать, что они там. Но теперь мне нравится думать о том, на что я могла бы их потратить, – говорит она, понижая голос, словно это какое-то порочное признание. – Может, отправлюсь в путешествие. Раньше я не решалась оставить Инквизитора без присмотра, но в последнее время он очень занят.

Я с трудом проглатываю ком, вставший в горле от многозначительного тона ее голоса. У нее разорвется сердце, когда она поймет, что между нами ничего не будет.

Или можем организовать женский клуб.

Не то чтобы я имела право на разбитое сердце.

И все же…

– Тебе нужно что-нибудь из Волчьей Крепости? – спрашивает она, надевая теплый плащ.

В Мирадоресе у меня есть все необходимое, и этот факт меня слегка беспокоит.

– Ничего. – Я делаю паузу. – Разве что там в пекарне найдутся булочки-полумесяцы.

Несмотря на нескончаемый пир, который она готовит, это то единственное лакомство, с которым она наотрез отказалась «возиться», как она сама выразилась.

– За ними тебе придется ехать в Уинтур. – она качает головой, добавляя с этой понимающей, полной надежды улыбкой: – Пусть Инквизитор тебя отвезет.

Я заставляю себя улыбнуться в ответ. Незачем портить ей Двенадцатидневье правдой.

Я и так уже натворила достаточно бед.

День проходит, а я все еще успешно избегаю Инквизитора. Его дальние родственники – это уже другая история, и от праздника мне не отвертеться. К тому моменту, как появляется Ши, чтобы подготовиться вместе со мной, притащив с собой Бреккана, я уже солгала одному, почти придушила другого и, возможно, продала себя в брак по расчету какому-то престарелому дядюшке, который, похоже, считает, что меня зовут Лизабетта.