Текст книги "Предвестник (ЛП)"
Автор книги: Женева Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 37 страниц)
Он садится за стол, придвигая к себе гигантскую стопку бумаг и дневников в кожаных переплетах.
– А зачем он тебе нужен? – спрашивает он, зарываясь в работу.
– Инквизитор уехал в Ардермар. – От этих слов у меня сжимается сердце.
Я пытаюсь стряхнуть это чувство, но оно остается, хотя я знаю, что он может за себя постоять. Он доказывает это каждый день, надирая мне задницу на тренировках.
– Паршивое дело, – бормочет Эдриан. – Такое же скверное, как и в Дамалисе.
Вот тебе и стряхнула.
Я хмурюсь.
– И почему же?
Эдриан пробегает глазами свои записи, отвечая рассеянно:
– Они не забрали рудименты потомка.
Это совсем не то, что я ожидала услышать.
– Что?
Это нелогично: зачем собирателю сердец оставлять их?
– Разве потомок может убить другого потомка и при этом не забрать его рудименты? – удивленно спрашиваю я.
– Так не должно быть. Сила обычно просто… переходит. Узоры исчезают с побежденного и сами собой проступают на коже победителя. У последнего тела все рудименты остались при нем.
Что-то подсказывает мне, что он пытается оградить меня от подробностей того, как происходит этот процесс. Учитывая, что это связано с вырезанием сердец, я не требую деталей.
Он откидывается на спинку стула, стягивает очки и трет переносицу.
– Но это уже второй раз, когда рудименты остаются нетронутыми.
– Второй? – мой голос подскакивает.
– В Дамалисе было то же самое, – мрачно говорит он. – Мы думали, может, это случайность. Может, совпадение. Просто…
– Какой-то ублюдок вырезает людям сердца ради забавы? – это кажется маловероятным. – Или вы думаете, что на потомков охотится смертный? Может, кто-то из ордена Мариус?
Эдриан выглядывает из-под руки, которой массирует лоб.
– Ты совершенно не помогаешь моей головной боли.
– А ты моей, – кисло отзываюсь я. Вот только у меня болит не голова.
– Да, но я пытаюсь понять, почему это происходит. – он тычет указательным пальцем в ближайший из своих исследовательских листов. – Потому что, если бы это был просто потомок-отступник или даже смертный, в этой схеме был бы смысл. Но его нет. О потомках знают только рыцари и те, кто выше по рангу или титулу. Поэтому Инквизитор уверен, что это не кто-то из его людей. – Он снова стучит по странице, словно зная, что ответы скрыты где-то там. – Вот почему я вернулся к этому.
– А это у нас что? – спрашиваю я, разглядывая бардак на столе.
– Арс Астра. – Он произносит это так, словно называет имя старого врага. – Искаженная ноктиметрия ордена Равенелла. Их темные труды. Незавершенные, но все равно та еще заноза в заднице.
Кожа над моей меткой покрывается мурашками.
– Темные труды?
Он коротко кивает.
– Тут есть один отрывок, который постоянно повторяется. – он перелистывает страницу и читает усталым голосом: – «Наше темное творение, выкованное в пламени, дабы бросить вызов самим Звездам. Огненный сосуд, дабы освободить неугасимое пламя и создать корону исконной магии».
Я жду, что он продолжит, объяснит, что это значит, но он молчит.
– Ну, это вообще ничего не объясняет.
Его губы кривятся.
– Нет. Не объясняет.
– Освободить от чего?
Неудивительно, что он не в духе, если все, чем он занимался – это пытался найти ответы на дерьмовые загадки.
– В том-то и проблема. Понятия не имею. – Он откидывается на спинку стула, чтобы протереть очки, и опять тянется к одному из дневников в толстом переплете. – Но этот текст называет этот сосуд ревелло.
– Ревелло, – повторяю я, скорее ради моральной поддержки, в которой он явно нуждается больше, чем в понимании мной текста. – И что это?
С шумом выдохнув, он пожимает плечами.
– Это может быть предмет. Ритуал. Возможно, даже человек. – Он проводит рукой по подбородку. – В ордене Равенелла обожали загадки и ненавидели разгадки. – Он снова шепотом проклинает это имя, прежде чем спохватывается и морщится. – Прости.
– Это я должна просить у тебя прощения. – Я вздыхаю. – Хотела бы я быть более полезной.
Он отмахивается.
– Приятно уже то, что есть с кем это обсудить. Пока Инквизитор мотается в поисках этой проклятой штуковины, чем бы она ни была. Это уже полезно.
Мой желудок делает кульбит.
– Он пытается найти ее?
– Разумеется. – Эдриан поднимает взгляд. – Это может оказаться тем, что положит конец циклу. Полагаю, это был инструмент, предназначенный для предотвращения ярости, для освобождения потомков от этой ярости.
Инквизитор верит, что это ревелло может остановить цикл… и он пытается его найти. В груди раздувается шар надежды. Если есть способ остановить цикл, то какая разница, что я какой-то там мифический предвестник? Может, я смогу вернуться домой? Но тут мне в голову приходит другая мысль…
Я прищуриваюсь.
– Если орден Равенелл занимался именно этим, зачем Звездам их за это уничтожать?
– Я не знаю, – признается он. – Думаю, мы все поймем, когда найдем ревелло.
– Но вы не знаете, что это такое?
– Нет, – мрачно отвечает он, указывая на иллюстрацию в одной из открытых книг. – Я все надеюсь найти его изображение.
Вот почему Инквизитор в тот день в Уинтуре просматривал запрещенные книги.
– А когда найдете?
– Если орден Равенелла был близок к цели, когда их… – На его лице мелькает болезненное выражение, но он продолжает: – Все, что мы нашли, указывает на то, что ключ к их трудам – это ревелло. Если мы сможем найти его или воссоздать…
Он замолкает, но его взгляд обращается к моему воротнику, словно он видит ворона, выжженного под ним на моей коже.
– Я не из ордена Равенелла, – напоминаю я ему.
– Звезды наделили тебя этой меткой. Возможно, ты сможешь помочь. – Он вздыхает и тянется за очередным листом бумаги. – Но не раньше, чем эта проклятая штука окажется у нас в руках.
Я беру тарелку с печеньем. Откровения Эдриана вызывают у меня желание сожрать их сразу все.
А потом умолять Ленору принести еще одну полную тарелку.
Эдриан указывает пальцем на дверь.
– Никакого. Джема. В. Библиотеке.
Я пячусь к выходу.
– Удачи, – говорю я.
Потому что, даже если эта штука сможет избавить меня от проклятия, последняя вещь, которая нам нужна в этом доме – это темный артефакт, который мог стать причиной исчезновения с лица земли целого королевства.
У нас тут хватает своих проблем.
ГЛАВА 28
Я наношу Инквизитору удар, и это мой первый точный удар, он попадает в цель, этим я заслужила ответ на один вопрос и улыбку, от которой мое сердце подпрыгивает.
Рука все еще гудит от отдачи и, на один удар сердца, взрыв восторга делает мир ярче. Мне бы радоваться. После недель синяков и унизительно медленного прогресса один-единственный чистый удар должен ощущаться, как победа.
Но все, что я вижу – это как изгибаются его губы.
Улыбка Инквизитора кажется опасной, как будто он медленно стирает какую-то важную границу между нами.
Но он склоняет голову, молча признавая мое попадание, и прячет меч в ножны. Его сигнал, что на сегодня мы закончили.
Солнце уже опускается за горизонт, и температура падает. Холод пробирается под кожу, пока мы идем к астролатории. Жар от напряжения рассеивается и мышцы деревенеют. Каждый шаг напоминает о том, что я снова перестаралась с нагрузкой.
– Давай, – говорит он, когда мы заходим внутрь. – Спрашивай то, от чего тебя трясло весь день.
Меня и правда трясло, потому что я, наконец-то, придумала идеальный вопрос. Я вешаю эфес на стойку, стараясь не обращать внимание на внезапно запорхавших в животе бабочек, и поворачиваюсь к нему.
– Как твое настоящее имя?
Я могла бы выяснить это, как только мне пришло это в голову. Он не всегда был Инквизитором. Уверена, где-то есть записи. Наверняка, Ленора знает. Но, по причинам, которые я сама не понимаю до конца, мне хочется услышать это от него.
Может, дело в том, как тщательно Инквизитор охраняет свое прошлое. Или в том, что каждый его ответ кажется продуманным, словно он решает, какую именно часть правды мне позволено услышать. Но если я и собираюсь узнать о нем что-то настоящее, то точно не из архивов.
Это случится в тот момент, когда он, наконец, сам доверит это мне.
Но Инквизитор напрягается, резко втягивает воздух и качает головой.
– Это не имеет значения. – Он выдавливает из себя фирменную полуулыбку, которая исчезает слишком быстро. – Та часть меня мертва.
Ну вот, вляпалась так вляпалась.
– Я…
Мне и в голову не приходило, что его это заденет. Не после того, как он сказал, что оставаться Инквизитором было лишь уловкой, чтобы люди не задавали вопросов, почему он не женится и не заводит наследника.
– Прости. Это не мое дело.
На его лице играют желваки, и он на мгновение смотрит сквозь меня, словно это задело его намного глубже, чем он обычно позволяет кому-либо добраться.
– Не извиняйся. Тот человек умер в ночь, когда я стал бессмертным, – тихо отвечает он. – Я никогда не смогу к нему вернуться.
Я хочу спросить его «почему», но это опасно граничит с другим вопросом, вокруг которого я постоянно кружу, но никак не решусь задать. О том, как он умер в первый раз.
Слишком личное.
Но если честно, не думаю, что выдержу эту правду. Сама мысль о его смерти…
Однажды я уже пережила это. И этого одного раза было достаточно.
К тому моменту, как мы покидаем астролаторию, мои руки дрожат той глубокой, отложенной дрожью, которая обещает последствия на завтра. Холод пробрался даже в суставы, а под плащом скапливается липкий пот, несмотря на зимний воздух. Я откашливаюсь и подтягиваю сумку повыше, игнорируя прострел в спине.
– Полагаю, в следующие два дня мы не будем особо тренироваться.
На предстоящий праздник уже начали прибывать гости: некоторые из самого Веннаро, другие приехали из разных застав Мариуса по всему королевству. Обязанность Инквизитора приветствовать их всех уже ограничивает время наших тренировок. Хотя я подозреваю, что он делает это только для того, чтобы напомнить им: он следит за каждым их шагом.
Меня даже предупредили, что он предпочел бы переселить меня в более безопасную часть поместья. У меня не хватило смелости спросить, где именно в Мирадоресе, по его мнению, достаточно безопасно.
Но Инквизитор чуть сбавляет шаг и хмурит брови, словно он все еще застрял в собственных мыслях, он вообще не следит за разговором.
– Двенадцатидневье, – напоминаю я ему.
Он фыркает:
– Я воспользуюсь любым предлогом, чтобы избежать общения с родственниками.
В моей груди образуется пустота. Тихое крушение, остановить которое у меня нет сил в конце долгого дня. Впервые в жизни я не проведу Двенадцатидневье со своей семьей.
И, скорее всего, до конца своих дней, а один из них…
Я проглатываю эту мысль, как и всегда.
– Можешь пригласить их сюда, – бормочет он, догадавшись, почему я вдруг замолчала.
Иногда мне кажется, что этот мужик вырезал себе место в моем мозгу и сидит там, подслушивая все, о чем я думаю.
Я качаю головой.
– В этом нет необходимости. И так приедет много народу.
Да и Бродерик все равно бы не согласился. Он так и не ответил на мое сообщение о смерти Кирена.
Полагаю, теперь для него мертвы мы оба.
– Кстати о Двенадцатидневье, – произносит он, вновь привлекая мое внимание к себе, – Сегодня вечером я вручу тебе один из твоих подарков. Знаю, что еще рано.
– Один из? – вырывается у меня. Я даже не думала о подарках, а Инквизитор приготовил их несколько? – Я тебе ничего не купила.
И теперь он об этом знает.
Почему мне стало так сложно держать рот на замке в его присутствии?
– Расслабься.
Он тянется и забирает мою сумку, пока мы протискиваемся через узкий проход в подпорной стене. Но, когда мы проходим дальше, он не возвращает ее, а закидывает себе на плечо, и мы начинаем спуск по крутому склону к Беллаторуму.
С недавних пор он вообще не позволяет мне ее носить.
– Это небольшой подарок, – продолжает он, пока мы прыгаем по большим камням через ступенчатый ручей водопада.
Оказавшись на другой стороне, я останавливаюсь, чтобы размять сведенную судорогой икру.
Инквизитор со вздохом наблюдает за мной.
– На самом деле, это скорее подарок мне.
– Ну, в таком случае, ладно, – сухо отзываюсь я, морщась при выпрямлении.
– Спина или плечи? – спрашивает он, не пытаясь скрыть свое раздражение.
Это стало нашей маленькой игрой. Он выражает свою обеспокоенность и разочарование тем, что я отказываюсь признать боль и то, что мне пошли бы на пользу паровые бани, а я его игнорирую.
– Я в порядке.
Он бормочет:
– Вот упрямая.
На этом наша игра заканчивается до следующего раунда.
Но, когда мы добираемся до мощеных дорожек Беллаторума, он идет дальше, через полигон, вместо того чтобы направиться к дому. Я замираю на месте.
– Куда мы идем? – Хотя совершенно очевидно, куда он направляется.
Инквизитор делает новый ход.
– Пошли, – зовет он меня. – Я же сказал, что у меня для тебя сюрприз.
Вот же ублюдок. Я делаю шаг в направлении Мирадореса, но он добавляет:
– Можешь ты просто довериться мне?
Это меня останавливает, потому что именно это мы теперь и должны делать. Доверять друг другу. Я делаю глубокий вдох и заставляю себя пойти за ним.
– Я знаю, что ты задумал, – говорю я, поравнявшись с ним.
– В таком случае буду считать, что у тебя нет возражений. – Он ухмыляется, увидев мое ошеломленное лицо.
– О, у меня дохера возражений. – Но с чего, блядь, мне начать? – Я же говорила тебе…
– Что ты не чувствуешь себя в безопасности в банях, – перебивает он меня.
– Я этого не говорила! – говорила, но не совсем так.
Он издает усталый вздох, который звучит так же тяжело, как начинают ощущаться мои шаги, когда в поле зрения появляется вход в бани.
– Я читаю между строк. – Он останавливается у двери и поворачивается ко мне. – Внутри никого нет.
Я пялюсь на него так, будто он заговорил на древнем языке.
– Чего?
– Я закрыл бани на Двенадцатидневье, – объясняет он. Его глаза горят так ярко, что почти светятся. В сумерках даже синева его радужек кажется серебряной. – Ты единственная, кому разрешено ими пользоваться до нового года. Даже недолгое купание пойдет на пользу, так что просто…
Он отводит от меня взгляд и хрипловато добавляет:
– Счастливого Двенадцатидневья.
– У меня для тебя ничего нет, никакого подарка, – повторяю я, почти бормоча. Он закрыл целый комплекс. Так нечестно. Я качаю головой, открывая рот, чтобы именно это и сказать.
Но Инквизитор продолжает:
– И они останутся закрытыми независимо от того, будешь ты ими пользоваться или нет. Так что для меня будет подарком, если ты, хотя бы один раз, позволишь мне сделать что-то для тебя.
Я прикусываю губу, не в силах сдержать улыбку. Она подкрадывается незаметно, прежде чем я успеваю ее подавить, растягивая уголок рта, как секрет, который я не смогла сохранить. Губу саднит там, где ее прикусили зубы, но эта легкая боль – ничто по сравнению с теплом, разливающимся по телу. Он сделал это для меня. Но закрыть весь комплекс? Это слишком эгоистично. Жест слишком экстравагантный для простого подарка. Но в одном я уверена точно: он упрям не меньше моего. Он действительно оставит их закрытыми.
Горят лишь несколько светильников, но Инквизитор включает дополнительный свет, освещая абсолютно пустую раздевалку. Теперь, когда мы внутри, меня охватывает другая тревога. Она сворачивается клубком внизу живота, затягиваясь все туже с каждым моим шагом вглубь купален. Я отгоняю ее и медленно плетусь за ним.
Проходя мимо стены, я провожу по ней пальцами, находя опору в гладком камне. Тупая боль в плечах напоминает, зачем мы вообще сюда пришли, но она больше не в центре моего внимания.
Мой взгляд скользит по широкой спине Инквизитора, идущего впереди. Он чувствует себя абсолютно комфортно в этом пустом пространстве, которое он освободил ради меня.
Я не знаю, хочу ли я, чтобы он ушел… или чтобы остался.
Но, прежде чем я успеваю это решить, он останавливается у небольшого лазарета и указывает на арочный проем впереди.
– Бассейны полностью в твоем распоряжении.
– Спасибо. – Я настолько поглощена тем фактом, что мы здесь вдвоем, наедине, что чуть не забываю это произнести.
Он кивает, включает лампу в лазарете и снимает китель. Повесив его, он тянется к жестянке на верхней полке, ткань его униформы натягивается на сильных плечах.
Пялиться неприлично. Я заставляю себя отвести от него взгляд и делаю шаг к одной из отполированных деревянных скамеек, стоящих между рядами шкафчиков, выстроившихся вдоль раздевалки. Помещение абсолютно пустое, дверца каждого шкафчика приоткрыта и готова к использованию. На крючках не видно ни одного полотенца, но ряд аккуратно сложенных полотенец лежит на длинном нагревательном камне у входа в бассейны.
Дверной проем дышит на меня. Пар клубится и рассеивается тонкими струйками, похожими на призрачные пальцы, которые зовут и манят, прежде чем растаять. Но кое-что, более сильное, пытается утянуть мое внимание в противоположную сторону. К свету, горящему в лазарете. Я хватаю чистое полотенце и сбрасываю тренировочную одежду так быстро, как только позволяет мое тело, каждые пару секунд оглядываясь через плечо, чтобы проверить, не смотрит ли Инквизитор.
Не смотрит.
И хорошо. Мне не нужно его внимание.
Но я проверяю еще разок, просто чтобы убедиться.
Он по-прежнему не смотрит, и я прогоняю укол разочарования.
Истощение въелось в кости, они как будто налились свинцом под кожей, мышцы дергаются при малейшем движении, будто они глубоко разочарованы моим жизненным выбором. Я уже должна была бы раздеться и помчаться навстречу обещанному облегчению.
Проблема в том, что я не уверена, хочу ли идти туда одна.
Нельзя усидеть на двух стульях.
Я заворачиваюсь в полотенце, и ноги несут меня обратно к лазарету, а не к пару. Я стучу в открытую дверь и сразу же отступаю на пару шагов назад, словно расстояние может уберечь меня от ошибки.
Мне бы просто развернуться и уйти, но Инквизитор поворачивается ко мне, его внимание приковано к открытой папке в руках. Его глаза поднимаются и замирают на моем полотенце. Я судорожно прижимаю его к себе, стараясь держать достаточно высоко, чтобы скрыть метку ворона на груди, пока его взгляд медленно скользит по моим ключицам, вверх по шее, чтобы наконец встретиться с моим.
Беги.
Так безопаснее.
Но я не хочу. Не в этот раз.
В этот раз я именно там, где хочу быть.
Но в груди все сжимается, а потом она приподнимается, чтобы вместить тупую, медленно нарастающую в ней боль.
Так я не выживу.
Именно так совершаются прекрасные, отчаянные ошибки. Те, которые нельзя исправить.
А может, я ошибаюсь. Может, переступить черту – это не слабость. Потому что для этого мне требуется больше сил, чем у меня есть.
Вопрос все равно царапает горло. Я выпаливаю его, пока он не разорвал меня на куски:
– Не составишь мне компанию?
Он так сосредоточен, что ему трудно дышать. Его грудь тяжело вздымается и опускается в раздумьях, словно он приказывает своему сердцу замедлиться. Но затем что-то меняется, черты его лица каменеют, взгляд становится отстраненным – он запирает все свои чувства на замок.
Но я успела это заметить. Это было, пусть всего мгновение.
– Когда ты в последний раз был в банях? – быстро спрашиваю я, давая заднюю со своим приглашением до того, как он решит, что я снова на него вешаюсь.
Именно это ты, блядь, и делала.
Я заталкиваю эту мысль в яму смущения, которая с каждой секундой становится все глубже.
– Полагаю, ты туда не ходишь из-за своих рудиментов…
Теперь я просто несу хуйню.
К счастью, он сжалился надо мной.
– Давно, – признается он.
– Когда ты только стал бессмертным? – предполагаю я.
Мускул играет на его заросшей щетиной челюсти. Мне невыносима мысль о том, что он будет здесь один, когда мог бы расслабиться. А он никогда не расслабляется. Ему это нужно не меньше, чем мне, но он качает головой, захлопывая папку, которую держит в руках и показывая, что тема закрыта.
– Я сделал это для тебя, чтобы ты могла чувствовать себя в безопасности.
Что-то екает глубоко внутри и оседает в том месте, которого тренировки никогда не касались.
– Мы оба взрослые люди, – мягко произношу я, – И ты уже видел… мою метку.
Он бросает взгляд на стол, закрывает глаза на долю секунды, а затем отмахивается от приглашения.
– Я буду здесь, если понадоблюсь. Прослежу, чтобы тебя никто не потревожил.
Одна. Но под присмотром. Довериться Инквизитору, чтобы он обеспечил мне и то, и другое. Он будет охранять дверь, но сам этот порог никогда не переступит. Вечно проводит одну и ту же черту.
И вдруг дистанция между нами становится невыносимо болезненной.
Я собираюсь уйти, но не могу удержаться, чтобы не прошептать:
– С тобой я всегда чувствую себя в безопасности.
Как только эти слова слетают с моих губ, я сразу жалею, что не могу забрать их обратно. Я даже не уверена, услышал ли он меня, и мне слишком страшно это проверить. Я краснею, и это признание гонит меня к купальням, где теперь мне придется бороться с желанием утопиться к херам, лишь бы больше никогда не посмотреть ему в глаза.
Зачем, ради всех семи кругов ада, я ему это ляпнула?
Надо было просто промолчать. Или отшутиться. Сделать хоть что-то, что сохранило бы неприкосновенным хрупкий баланс между нами. Что напомнило бы нам обоим: мы только партнеры по тренировкам и вынужденные союзники, и ничего больше.
Клянусь, я слышу, как за моей спиной тишина растягивается. Он молчит и не идет за мной.
Не могу решить, милосердие это или жестокость.
Внутри ленивыми волнами поднимается пар, размывая жесткие линии каменной плитки, он застилает стеклянный потолок и, кажется, что звезды в ночи то мерцают, то пропадают, словно заглядывая сквозь облака. В полу располагаются шесть бассейнов, каждый из них обрамлен мозаикой из плитки с изображением созвездий покровителей. Мгновение я стою, прислушиваясь и ожидая, что все-таки услышу шаги Инквизитора, следующего за мной в облако пара, чтобы доказать: мне не мерещится эта хрупкая нить, натянутая между нами.
Но в купальнях царит упрямая тишина. В воздухе висит легкий запах минеральный воды, словно комната тоже затаила дыхание. Я заставляю себя перестать ждать и иду к бассейну в центре, притянутая тем, как его темные каменные ступени словно растворяются во тьме.
С долгим вздохом я выпускаю воздух из легких и делаю первый шаг вниз. Вода имеет бледный, молочный оттенок, поглощающий свет в нескольких дюймах под поверхностью. Камень внутри бассейна слегка шероховатый. Это просто спасение, учитывая, что я не доверяю своим перенапряженным мышцам: без этой шершавости я бы точно поскользнулась. Я медленно опускаюсь на встроенную скамью, теперь вода доходит мне до самых плеч. Из моего рта вырывается стон, когда меня обволакивает шелковистый жар. Этот звук слишком интимный для места, которое обычно является общественным – и внезапно я очень рада, что Инквизитора здесь нет и он этого не слышит.
Я замираю, позволяя жару стать моим коконом. С каждой проходящей секундой тело расслабляется все больше, тепло проникает даже туда, где я даже не подозревала о зажимах. Минералы в воде оседают на коже, лаская ее.
Поглоти его Пустота. Он был прав.
Но есть напряжение, от которого даже вода не может помочь мне избавиться.
Это приглашение ничего не значило. Инквизитор наверняка это понимает. Бани огромные и пустые. Не спросить было бы просто невежливо. Мне плевать, что он отказался.
Хорошо, что я одна.
Я закрываю глаза и наслаждаюсь этим. Наслаждаюсь тихим плеском воды о плитку. Легким шипением, доносящимся из сауны. В том месте, где вода поступает прямо из горного горячего источника, на моей коже лопаются воздушными пузырьки.
Я рада, что я одна.
Скорость моего пульса говорит об обратном.
Я погружаюсь в бассейн глубже, пока вода не касается подбородка. Жар накатывает на меня медленными, настойчивыми волнами. Пар клубится вокруг моего лица, когда я откидываю голову на бортик и закрываю глаза.
Этого драгоценного мгновения достаточно. Это все, что мне нужно.
И он это знал. Все организовал. Выгнал всех нахрен.
Ради меня.
Меня не должно это, блядь, волновать, но одна лишь мысль об этом выдает меня с головой. Жар высвобождает нечто разрушительное, стирая острые углы, которые я отточила дисциплиной и рутиной, гневом и горем, и оставляет после себя нечто хрупкое.
Я абсолютно точно не жду его. Не надеюсь, что он ко мне присоединится. Нет, ни капли. Я расслабляюсь. Очень агрессивно расслабляюсь.
Но если бы он вошел сюда…
Я зависаю в пространстве, не думая ни о чем, удерживаемая водой и балансирующая на грани чего-то, чему отказываюсь давать имя.
Потому что какой в этом смысл?
Инквизитор, вероятно, с головой ушел в свои важные бумажки, которые хранит в лазарете.
Возможно, завтра я его накажу. Буду настаивать на том, чтобы мы не тренировались, пока он снова всех не выгонит и сам в полной мере не насладится этим восхитительным жаром. Возможно, при свете дня я смогу лучше вспомнить о границах между нами и понять, что этого достаточно. Более чем достаточно.
Я уже почти убедила себя в этом, когда эхо шагов по плитке дает понять, что я не одна.
Этого не может быть. Он не присоединится ко мне.
Пожалуйста, Звезды, пусть это, блядь, будет правдой.
Когда я открываю глаза, Инквизитор стоит на краю бассейна, и на нем нет ничего, кроме полотенца, небрежно обернутого вокруг бедер. Я погружаюсь глубже. Мое тело скрыто опаловой минеральной водой.
На нем каплями оседает пар, тонкая пленка пота уже прилипла к нему, как вторая кожа. Низкий прилив жара, не имеющий ничего общего с водой, окатывает меня с ног до головы. Одна его рука полностью исчерчена замысловатыми серебряными линиями. Мышцы и кости покрыты метками, похожими на прекрасные шрамы. Вторая рука покрыта ими только наполовину: рисунок внезапно обрывается, незаконченный и ждущий своего часа. Новые линии изгибаются на плечах, переходя на жесткий рельеф груди, исчезают под полотенцем, а затем появляются на бедрах и оплетают икры. Его смертоносное прошлое написано на нем языком, который мое тело жаждет изучить.
Это вина, которую он несет. Это сила, которую он держит в ножнах под броней, дисциплиной и этой сводящей с ума выдержкой.
Я хочу содрать все это, пока не доберусь до мужчины, скрытого под ними.
Желание скручивается в животе тугим узлом. Оно такое острое, что мои пальцы впиваются в камень, держась за край скамьи, чтобы не броситься к нему. Недели тренировок, чтобы приучить тело терпеть страх, боль и истощение. И достаточно всего одного взгляда на него, чтобы пустить все это по пизде.
Он смотрит на меня хищным взглядом. Мое сердце пропускает удар. Затем еще один. Каждое мгновение отдается пульсацией между ног. Затем еще одной. В его глазах с каждой секундой нарастает буря, в них, как молния, запертая в грозовых тучах, вспыхивает голод.
– Если твое предложение все еще в силе…
От хрипоты в его голосе мой мозг напрочь отключается. Все слова, что я знала, разлетаются в стороны. Я могу только таращиться.
Он переминается, обводя комнату взглядом.
– Прости, – бормочет он. – Я воспользуюсь другим бассейном.
Его извинение ощущается, как клинок, заботливо положенный к моим ногам. И только мне решать, что с ним делать.
Я открываю рот… и закрываю его. Одно слово – и это наконец начнется. Одно слово – и на этом все закончится.
Я все еще пытаюсь собрать мысли в кучу, когда Инквизитор поворачивается, ровно настолько, чтобы я могла мельком увидеть узоры, оплетающие его спину и спускающиеся вдоль позвоночника. Еще больше силы, забранной человеком, который защищает меня от всех.
Особенно от себя самого.
– Подожди. – Одно-единственное слово слетает с моих губ, но за ним следует куда более опасное: – Останься.
Долгую, бесконечную секунду он колеблется, а потом его руки ложатся на узел полотенца. Он развязывает его нарочито медленно, приподняв бровь, когда махровая ткань начинает соскальзывать.
Я отворачиваюсь, щеки пылают. Упираюсь взглядом в дальнюю стену. Мое сердце колотится так сильно, что я чувствую его стук в горле.
Мне требуется вся моя выдержка, которой я обладаю, до последней капли, чтобы не посмотреть. Наконец, я слышу приглушенный звук упавшего на плитку полотенца.
То, что я не посмотрела на него, на самом деле, это самый выдержанный поступок за всю мою жизнь. А я, на минуточку, только что шесть часов рубилась на мечах под зимним дождем.
Его нога опускается на первую ступеньку. Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить, как дышать.
Потому что я хочу Инквизитора Мариуса.
Когда он так близко, я не могу этого отрицать. Я хотела его дольше, чем следовало бы. И не уверена, что когда-нибудь перестану.
И, когда он стоял на краю бассейна, в его глазах было что-то такое…
Что-то, что вселяет в меня уверенность: он хочет меня ничуть не меньше.
Самонадеянно? Возможно.
Но иногда ты просто больше не можешь продолжать лгать самой себе.
Потому что теперь, когда он здесь, я больше не могу притворяться, что не хочу прижаться к его коже или узнать, каково это – почувствовать внутри себя ту силу, что скрыта в нем. Я пыталась это игнорировать, пыталась бороться с этим притяжением, которое влекло меня к нему с первого дня нашего знакомства. Но сопротивляться этому – все равно что сопротивляться гравитации.
Вода приходит в движение, когда он устраивается напротив меня. По ее поверхности разбегается рябь, ласкающая мою кожу. Случайный контакт. Но эффект?
Охеренно воспламеняющий.
Словно вода тоже пытается сократить ту осторожную дистанцию, которую он все еще удерживает между нами.
Вокруг нас поднимается пар, размывая линию его плеч, бледная геометрия его рудиментов то исчезает, то появляется, когда он двигается. Он кладет руки на бортики бассейна, свободно откидывается назад и стонет. Этот звук пронизывает меня насквозь, оседая глубоко внизу живота, а затем растекаясь настойчивой пульсацией.
Я в глубокой, глубокой заднице.
Его голова откидывается назад, плечи опускаются на дюйм, словно вода сняла с него часть той тяжести, которую он всегда носит на себе.
Тем временем, только напряжение удерживает меня в целостности. Каждая клеточка моего тела готова рассыпаться на куски.
– Я скучал по этому… годами.
Это признание застает меня врасплох. Я слегка поворачиваю голову, чтобы найти бреши в его контроле, который он носит как броню, и замечаю, что его пристальный взгляд устремлен на звезды над головой.
– Почему ты не делал этого? – спрашиваю я. – Ты же покровитель. Мог бы закрыть их, когда захотел.
Он фыркает:
– Это было бы злоупотреблением властью.
Я выгибаю бровь.
– Но для меня ты это сделал.
– Потому что тебе это было нужно. – Его хриплый голос пронизан чем-то, что цепляет мои истрепанные нервы и грозит раскрошить меня еще сильнее.
Жар ползет вверх по шее: мое смущение сплетается с напряжением.
– Я не хотела доставлять тебе проблем. Я просто… стеснялась. Не стоило так утруждаться ради меня.
Инквизитор подается вперед. Мокрые кончики его серебристо-светлых волос роняют капли ему на плечи. Он впивается в меня взглядом.
